Тайна Клумбер-холла

– Этот хитрый старый шакал, – проговорил капрал, оглянувшись на меня и мотнув головой в направлении Клумбер-холла. – Хитрая старая собака. Это его бунгало вон там, среди деревьев?

– Это его дом, – ответил я, – но я бы советовал вам перейти на более цивилизованный язык, если вы намереваетесь говорить с генералом. Он не потерпит всяких глупостей.

– Здесь вы правы. Он всегда был крепким орешком. Но не он ли это идет сюда по подъездной аллее?

Я взглянул в указанном направлении и убедился, что то действительно был генерал, либо увидевший нас, либо привлеченный нашими голосами, и теперь спешивший сюда. По мере приближения он то и дело останавливался и пытался разглядеть нас сквозь протянувшиеся от деревьев длинные тени, и как будто не мог окончательно определиться, стоит подходить или нет.

– Он производит разведку! – прошептал мой спутник, издав хриплый довольный смешок. – Он боится… и я знаю, чего он боится. Он не позволит заманить себя в ловушку, старый жук! Всё время настороже, точно муха, уж будьте уверены!

Затем мой собеседник внезапно привстал на цыпочки и принялся махать рукой, просунутой через решетку ограды.

– Ну идите же сюда, мой доблестный командир! – закричал он во всю мощь своих легких. – Идите же! На горизонте чисто, врагов не видать!

Это фамильярное обращение произвело на генерала успокаивающее действие, ибо он направился прямо к нам. Судя по краске, залившей его лицо, гнев его достиг критической отметки.

– Что такое, это вы здесь, мистер Уэст? – сказал он, разглядев меня. – Что вам нужно, и почему вы привели с собой этого малого?

– Я не приводил его с собой, сэр, – ответил я, придя в негодование при мысли о том, что должен нести ответственность за присутствие рядом с собой этого бродяги с сомнительной репутацией. – Я обнаружил его здесь, на дороге, а поскольку он намеревался направиться к вам, я показал ему, как к вам пройти. Я и сам о нем ничего не знаю.

– Ну, так что вам от меня угодно? – сурово осведомился генерал, обращаясь к моему спутнику.

– С вашего позволения, сэр, – жалобным голосом заговорил бывший капрал и прикоснулся к своей шапке из кротового меха смиренным жестом, являвшим собой разительный контраст с его прежней грубовато-независимой манерой держаться. – Я старый артиллерист, посвятивший жизнь службе у Ее Величества, сэр, и я столько о вас слышал, когда еще был в Индии, что подумал: быть может, вы возьмете меня в услужение в качестве грума или садовника, или предоставите мне любое другое место, которое окажется у вас вакантным.

– Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь, старина, – с достоинством ответствовал старый солдат.

– Тогда вы могли бы дать мне немного денег, чтобы поддержать меня, – продолжал раболепствующий нищий. – Вы же не позволите старому товарищу сбиться с пути из-за каких-то нескольких рупий? Я был в отряде Сейла в Ущельях, и я принимал участие во втором взятии Кабула.

Генерал Хэзерстоун обратил на просителя свой пронзительный взгляд, но остался глух к его мольбе.

– Я был вместе с вами в Газни, когда все стены рухнули в результате землетрясения, и когда мы обнаружили сорок тысяч афганцев на расстоянии орудийного выстрела от нас. Расспросите меня об этом эпизоде, и вы убедитесь, что я не лгу. Мы вместе прошли через всё это, когда были молоды, и вот теперь мы состарились, и вы живете в этом прекрасном бунгало, а я умираю от голода на улице. Не очень-то справедливо.

– Вы наглый мошенник, – сказал генерал. – Если бы вы были хорошим солдатом, вам не пришлось бы просить о помощи. Я не дам вам ни фартинга.

– Еще одно словечко, сэр, – вскричал бродяга, ибо генерал собрался уже уходить. – Я был в Терадском ущелье.

От этих слов старый солдат вздрогнул, как от револьверного выстрела.

– Что… что в-вы хотите сказать? – заикаясь, произнес он.

– Я был в Терадском ущелье, сэр, и я знал человека по имени Гхулаб-Шах.

Последнюю часть фразы бродяга прошелестел, понизив тон, и злобная усмешка заиграла на его губах.

Его слова произвели на собеседника необычайное действие. Генерал резко отпрянул от ворот, и его желтоватое лицо побледнело, мгновенно приобретя синевато-серый оттенок. На какое-то время он лишился дара речи.

– Гхулаб-Шах! – наконец выдохнул он. – Кто же вы, если вы знаете Гхулаб-Шаха?

– Присмотритесь-ка хорошенько, – отвечал бродяга. – Зрение у вас уже не такое острое, каким оно было сорок лет назад.

Генерал впился в стоявшего перед ним странствующего нищего долгим пристальным взглядом, и вскоре в этом взгляде зажегся огонек, свидетельствующий об узнавании.

– Господи, спаси нас и помилуй! – вскричал он. – Да это же капрал Руфус Смит!

– Ну наконец-то, – отвечал тот, посмеиваясь про себя. – А я всё думаю, когда же вы меня узнаете, в конце-то концов? Почему бы вам не открыть для начала эти ворота? Неудобно разговаривать через решетку. Уж слишком это напоминает десятиминутные переговоры с заключенными.

Генерал, на чьем лице как нельзя красноречивее отражалось охватившее его возбуждение, принялся снимать запоры; пальцы его нервно дрожали. Узнав капрала Руфуса Смита, он, как мне кажется, испытал облегчение, и всё же всем своим видом выказывал, что отнюдь не считает его присутствие здесь невыразимым счастьем.

– Что же, капрал, – произнес он, как только ворота были открыты, – я часто думал о вас и гадал, живы ли вы еще, но никогда не чаял увидеть вас вновь. Как вы поживали все эти годы?

– Как я поживал? – грубовато отозвался капрал. – Большей частью пьянствовал, вот что я делал. Стоило мне получить деньги, как я тратил их на ликер, поскольку этот последний позволял мне на какое-то время забыться и обрести покой в душе. Когда же я одумался наконец, то отправился бродяжничать, отчасти в надежде добыть денежек на глоток спиртного, отчасти для того, чтобы разыскать вас.

– Вы нас извините, Уэст, мы что-то разговорились о личных делах, – сказал генерал, обращаясь ко мне, ибо я собирался удалиться. – Не уходите. Вы уже кое-что знаете обо всём этом, и однажды можете оказаться вместе с нами в центре событий.

Капрал Руфус Смит уставился на меня с неподдельным изумлением.

– В центре событий вместе с нами?! – воскликнул он. – Но как же он мог в это встрять?..

– По доброй воле, исключительно по доброй воле, – торопливо пояснил генерал, понизив голос. – Он мой сосед, и я заручился его помощью на тот случай, если она мне вдруг понадобится.

Такое объяснение, казалось, еще более усилило и без того немалое недоумение незнакомца.

– Разрази меня гром, можно подумать, будто речь идет об обычной заварушке! – воскликнул он, с явным восхищением разглядывая меня. – В жизни не слыхал ничего подобного!

– А теперь, когда вы разыскали меня, капрал Смит, – продолжал обитатель Клумбер-холла, – чего вы от меня хотите?

– Чего? Да всего. Хочу крышу над головой, хочу новое платье, чтобы его носить, изысканные яства, чтобы их вкушать, и, наконец, бренди, чтобы его пить.

– Ну что ж, я приму вас и сделаю для вас всё, что смогу, – медленно произнес генерал. – Но имейте в виду, Смит, мы должны соблюдать субординацию. Я – генерал, а вы – капрал, я – хозяин, а вы – подчиненный. Не заставляйте меня лишний раз напоминать вам об этом.

Бродяга вытянулся как по струнке и поднял вверх правую руку, развернув ее ладонью вперед в военном салюте.

– Я могу принять вас в качестве садовника, уволив человека, который сейчас занимает эту должность. Что до бренди, то вы будете получать обычный паек, и ничего сверх того. У нас в Клумбер-холле нет горьких пьяниц.

– И что же, вы не принимаете опиум, не пьете бренди, и ничего в этом духе не позволяете себе, сэр? – поинтересовался капрал Руфус Смит.

– Ничего, – твердо ответил генерал.

– Что я могу сказать? Нервы у вас железные, и мужества гораздо больше, чем когда-либо было у меня. Теперь я не удивляюсь, что вам удалось подавить восстание сипаев в 1857 году. Если бы я был принужден ночь за ночью после каждого звона возвращаться к этим кошмарным воспоминаниям, не укрепив предварительно свой дух бокалом спиртного… это давно бы свело меня с ума.

Генерал Хэзерстоун поднял руку в предупредительном жесте, как если бы опасался, что собеседник сболтнет лишнего.

– Я должен поблагодарить вас, мистер Уэст, – произнес он, – за то, что вы показали этому человеку дорогу к моему дому. Я никак не могу допустить, чтобы мой старый товарищ, в каких бы стесненных обстоятельствах тот ни оказался, совсем скатился в пропасть; и если я не откликнулся тотчас же на его требование, так это только потому, что у меня были сомнения, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Вы идите по этой дорожке прямо к Клумбер-холлу, капрал, я последую за вами через минуту.

– Бедняга! – продолжал он, наблюдая, как вновь прибывший, прихрамывая, передвигается по подъездной аллее тем способом, который я описал выше. – Он был ранен в ногу, пуля раздробила кость, но этот упрямый глупец не позволил врачу извлечь пулю. Сейчас я вспоминаю, каким он был юным и смышленым солдатом, когда служил в Афганистане. Мы с ним вместе пережили довольно странные приключения, о которых я когда-нибудь поведаю вам, и я, естественно, питаю к нему сочувствие и постараюсь ему помочь. Он вам рассказывал что-нибудь обо мне до того, как я подошел к вам?

– Ни слова, – ответил я.

– О, – произнес генерал с нарочитой небрежностью, но при этом на лице его отразилось явное облегчение, – я подумал, что он, возможно, мог рассказать что-нибудь о старых временах. Ну что ж, я должен идти и присмотреть за ним, а то он перепугает мне всех слуг – не красавец ведь, чего там. До свидания!

Взмахнув на прощанье рукой, старик повернулся и поспешил следом за этим неожиданным прибавлением к его семейству, в то время как я принялся бродить вокруг высокого темного забора, пристально вглядываясь в щели между досками, но так и не обнаружил никаких признаков присутствия Мордаунта или его сестры.

Мой отчет заканчивается на прибытии в Клумбер-холл капрала Руфуса Смита, – это, как показали дальнейшие события, стало началом конца.

Итак, разумно и по порядку я изложил, что привело нас в Уигтауншир; рассказал о прибытии Хэзерстоунов в Клумбер-холл; поведал о череде странных происшествий, которые вначале всего лишь возбудили наше праздное любопытство, а в конце вызвали сильнейший интерес к семье Хэзерстоунов; и коротко остановился на тех обстоятельствах, что связали нас с сестрой более прочными узами с этой семьей. Я думаю, что настал как нельзя более удачный момент, чтобы передать эстафету рассказчика тем, у кого в течение всех этих месяцев была возможность узнать хоть что-нибудь о происходящем в Клумбер-холле, находясь внутри него, – ведь мне приходилось наблюдать за ним только снаружи.

Кучер Израэль Стейкс, как выяснилось, не умеет ни читать, ни писать, но мистер Мэтью Кларк, пресвитерианский священник из Стоуникирка, записал его показания, после чего Стейкс должным образом засвидетельствовал их подлинность, поставив крестик напротив своего имени. Добрый пастор, как я представляю, слегка отшлифовал стиль и слог рассказчика, о чем я слегка сожалею, так как записанный дословно, в первозданном виде, этот рассказ, пусть даже и менее вразумительный, мог быть гораздо более интересным. И всё же он сохранил заметный отпечаток индивидуальности Израэля Стейкса и вполне может считаться точным отчетом о том, что он видел и слышал, находясь на службе у генерала Хэзерстоуна.

Глава 8

Отчет Израэля Стейкса, записанный и засвидетельствованный преподобным Мэтью Кларком, пресвитерианским священником из Стоуникирка, Уигтауншир

Мастер Фотергилл и священник сказали мне так: я должен поведать всё, что я знаю о генерале Хэзерстоуне и его домашних, но при этом мне не следует много распространяться о самом себе, поскольку для читателей ни я, ни мои дела не представляют ровно никакого интереса. Я не уверен, что это так и есть, ибо семья Стейксов известна и уважаема по обе стороны шотландской границы, и очень многим в Нишдейле и Аннандейле было бы приятно узнать новости о сыне Арчи Стейкса из Эккльфехана.

Однако я сделаю то, о чем меня просят, ради мистера Уэста в надежде, что он не забудет обо мне, если мне доведется попросить его об услуге11. Сам я писать не умею, потому что мой отец вместо того, чтобы отправить сына в школу, посылал меня пугать ворон. Но, с другой стороны, он привил мне принципы истинной святой церкви, и за это я воздаю хвалу господу нашему богу!

В мае прошлого года, числа двенадцатого, на улице ко мне подошел агент по недвижимости мистер Мак-Нейл и спросил, не хочу ли я получить место кучера и садовника. Так уж вышло, что в то время я как раз подыскивал что-то в этом роде, но я не торопился сообщать об этом агенту и старался ничем не выдать своего интереса.

– Вы вольны принять или отклонить это предложение, – продолжал хитрый лис. – Это хорошее место, многие были бы счастливы заполучить его. Если пожелаете, можете завтра в два часа пополудни зайти в мою контору и задать ваши вопросы самому джентльмену.

Вот и всё, что мне удалось у него выведать. Он был человеком скрытным и склонным торговаться до последнего, что едва ли послужит ему во благо в следующей жизни, ибо земное добро, накопленное нами на этом свете, не представляет никакой ценности в мире ином. Когда придет день страшного суда, по левую руку от престола будет толпиться целая тьма агентов по недвижимости, и я не слишком удивлюсь, если обнаружу среди них и мистера Мак-Нейла.

Итак, на следующий день я поднялся в его контору, где обнаружил самого агента и высокого худого человека строгого вида с седыми волосами и лицом темным и сморщенным, как грецкий орех. Он взглянул на меня сурово, сверкнув своими горящими, будто два уголька, глазами, а затем заговорил.

– Вы родились в этих краях, насколько я понимаю? – спросил он у меня.

– Да, – ответил я, – и никогда не покидал родные места.

– Ни разу не были за пределами Шотландии? – поинтересовался он.

– Только дважды ездил на ярмарку в Карлайл, – уточнил я, поскольку не люблю лгать, а кроме того, агент был осведомлен об этой моей поездке, ибо я по его поручению приобрел там двух бычков для Друмлехской фермы.

– От мистера Мак-Нейла я узнал, – продолжал генерал Хэзерстоун (а это был он собственной персоной), – что вы не умеете писать.

– Не умею, – подтвердил я.

– И читать не умеете?

– Да, – сказал я.

– Мне кажется, – молвил он, повернувшись к агенту, – что это именно тот человек, который мне нужен. В нынешнее время слуги невероятно избалованы, – продолжал он. – Кичатся своим образованием. У меня нет сомнений, Стейкс, что вы мне вполне подходите. Вы будете получать три фунта в месяц, не считая пропитания, но я сохраняю за собой право рассчитать вас в любое время, выделив двадцать четыре часа на сборы. Вас это устраивает?

– Условия разительно отличаются от моего прежнего места работы, – проговорил я, изображая недовольство.

И в этих словах заключалась истинная правда, ибо старый фермер Скотт платил мне лишь один фунт в месяц, да кормил овсянкой дважды в день.

– Хорошо, хорошо, – сказал генерал, – возможно, мы повысим вам жалованье, если нас устроит всё остальное. Вот вам шиллинг, – мистер Мак-Нейл сказал мне, что здесь их принято раздавать направо и налево, – и я буду ждать вас в Клумбер-холле в понедельник.

В понедельник я отправился в Клумбер-холл. Что это был за дом! Невероятно огромный, с сотней окон, если не больше, а внутри было достаточно места, чтобы там могла укрыться половина прихода.

Что касается садоводства, то здесь вообще-то не было сада, за которым я мог бы ухаживать. Неделя проходила за неделей, а лошадь ни разу не покидала конюшню. И всё же мне и без этого хватало работы, поскольку требовалось возвести высокий забор вокруг поместья, а кроме того, я выполнял различные мелкие поручения – чистил ножи, полировал обувь и тому подобное, – в общем, занимался делами, более приличествующими престарелой клуше, нежели мужчине в самом расцвете сил.

Кроме меня, на кухне были еще двое слуг – кухарка Элиза и горничная Мэри, – обе несчастные, заблудшие овечки, погубившие свою душу в суетном Лондоне, поглощенные мирскими утехами и мало заботящиеся о спасении души.

Я не слишком много общался с ними, ибо это были простые женщины, плохо понимающие английский язык, и к тому же, как я уже сказал, о своей душе они беспокоились едва ли больше, чем жабы на болоте. Когда кухарка заявила, что она невысокого мнения о Джоне Ноксе, и что она и шести пенсов не заплатила бы за то, чтобы услышать проповедь мистера Дональда Мак-Сноу, исповедующего истинную веру, я счел за лучшее предоставить ее высшему судии.

Семья генерала состояла из четырех человек: сам генерал, миледи, мистер Мордаунт и мисс Габриела, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять: что-то с ними со всеми не так. Миледи была худа и бледна, как призрак, и я не раз замечал, что она украдкой плачет и терзается, будучи наедине с собой. Я наблюдал, как она бродит по лесу туда-сюда, думая, что ее никто не видит, и в отчаянии заламывает руки, точно умалишенная.

И юный джентльмен, и его сестра, – оба они, казалось, имеют какую-то тяжесть на душе, а у генерала дела были совсем плохи, ибо если остальным домашним время от времени становилось лучше, генерал всегда был один и тот же, с лицом, суровым, угнетенным и отчаянным, будто у преступника, который чувствует, как петля сжимается вокруг его шеи.

Я спрашивал у двух грешниц на кухне, знают ли они, что такое творится с этой семьей, но кухарка отвечала, что она не уполномочена вмешиваться в дела господ, и всё, что от нее требуется, – это выполнять свою работу, за которую она получает жалованье, – а больше ничего. Несчастные, беспомощные создания, обе эти женщины, они даже не могли дать корректный ответ на вежливо заданный вопрос, хотя, находясь в хорошем расположении духа, вполне были способны трещать без передышки, как две сороки!

Между тем недели складывались в месяцы, а дела в Холле шли всё хуже и хуже, и никакого улучшения не предвиделось. Генерал становился всё более нервным, а хозяйка день за днем всё более погружалась в меланхолию. И всё же между ними ни разу не вспыхивало ни ссор, ни перебранок, – знаю об этом, поскольку когда они утром завтракали вместе в столовой, я частенько находился у самого окна, подрезая розовый куст, и поневоле слышал большую часть их разговора, хотя и не имел никакого желания подслушивать.

Пока с ними вместе находились молодые люди, они говорили мало, но стоило тем уйти, как начинался разговор, из которого я уловил, что над ними нависло некое тягостное испытание, какое-то жуткое проклятье, однако из их слов я так и не смог вынести заключение, чего именно они так боятся.

Я слышал, как генерал сказал однажды, что он не боится смерти, да и любой опасности, с которой он мог бы встретиться лицом к лицу, но что это долгое, изнуряющее ожидание и неопределенность отнимают у него все силы и лишают мужества. Тогда миледи принялась его утешать и сказала, что, быть может, всё не так плохо, как он думает, и что случится это, возможно, еще не скоро, – но ее ободряющие речи явно пропали впустую.

Что касается молодых людей, то я прекрасно знал, что они не сидели безвылазно в поместье, а использовали малейшую возможность, чтобы улизнуть к мистеру Фотергиллу Уэсту в Брэнксом. Генерал был слишком уж поглощен своими собственными заботами и ничего не замечал, а мне, в свою очередь, казалось, что в обязанности кучера, равно как и в обязанности садовника, не входит пригляд за молодыми барчуками. К тому же, известно ведь, что запретить мальчугану и девчурке делать что-либо, – это самый лучший способ пробудить в них стремление сделать именно это. Данное свойство человеческой натуры еще сам господь бог обнаружил в людях, обитающих в раю, а народ в Эдеме не слишком отличается от народа в Уигтауне.

Вот почему я не говорил генералу об этих отлучках, но в своем отчете я считаю необходимым об этом упомянуть.

Генерал не делил с женой одну комнату, а спал в отдельной спальне, расположенной в самом конце дома, максимально удаленной от всех остальных помещений. Уходя, он всегда запирал ее, и никому никогда не разрешалось туда входить. Он готов был сам стелить и заправлять постель и умываться, только бы не допустить, чтобы кто-то из нас ступил в коридор, ведущий в его комнату.

Ночью он обходил весь дом, а поскольку лампы висели во всех помещениях, в каждом углу, то в доме не было ни одного темного уголка.

Частенько, находясь в своей каморке на чердаке, я слышал шаги генерала, снующего взад-вперед по коридору и поднимающегося вверх-вниз по лестнице, и продолжалось это с полуночи и до самых петухов. До чего же это было утомительно – лежать, прислушиваясь к генеральскому топоту и гадать: то ли хозяин чистой воды помешанный, то ли, будучи в Индии, он приобщился ко всяким языческим идолопоклонническим штучкам, а теперь совесть гложет и терзает его, подобно червю. Я бы посоветовал ему поговорить со святым Дональдом Мак-Сноу, но это могло оказаться ошибкой, а генерал был не таковский человек, чтобы спустить своему ближнему любой просчет.

Однажды, когда я работал в саду над травяным бордюром, он подошел ко мне и спросил вот что:

– Вам когда-либо приходилось стрелять из пистолета, Израэль?

– Боже избави! – воскликнул я. – Чтобы я взял что-либо подобное в руки хоть раз в своей жизни!

– Тогда сейчас учиться уже поздно, – сказал он. – Но для каждого свое оружие. Ручаюсь, вам лучше всего подошла бы хорошая дубина из дикой яблони! Как ловко вы бы с ней управились!

– Да, ловко, – весело ответил я, – как и любой парень в наших краях.

– Этот дом расположен в уединенном месте, – продолжал он, – и нам здесь могут досаждать всякие мошенники. Лучше быть готовыми ко всему. Я, вы и мой сын Мордаунт, а также мистер Фотергилл Уэст, который придет тотчас же, если будет в том нужда, должны в случае чего суметь смело взглянуть опасности в лицо и дать достойный отпор… что вы думаете об этом?

– Спору нет, сэр, – сказал я, – быть охотником гораздо лучше, нежели быть добычей, но… если бы вы еще подняли мне жалованье на фунт в месяц, я бы не стал увиливать от ответственности.

– Не будем ссориться из-за таких пустяков, – сказал генерал, и согласился добавить мне двенадцать фунтов в год так легко, как будто речь шла о каких-то полупенсовиках. Дьявол ввел меня во искушение, но в то время мне даже и в голову не пришло, что деньги, расточаемые с такой легкостью, уж наверное были нажиты не слишком честным способом.

По натуре своей я никогда не был особо любопытным, любящим совать свой нос в чужие дела человеком, но ум мой будоражила загадка ночных прогулок генерала, и я всё думал, почему же это сон бежит его глаз.

Так вот, однажды я вытирал пыль со стен коридоров, и внезапно мой взгляд упал на огромную груду занавесок, старых ковров и тому подобных вещей, сваленных друг на друга как попало в углу, неподалеку от двери комнаты генерала. Осененный неожиданной мыслью, я сказал себе: «Израэль, мальчик мой, что мешает тебе спрятаться здесь нынче же ночью и поглядеть на старика в час, когда он шастает по дому, подобно призраку?»

Чем больше я размышлял об этом, тем более простым и осуществимым казался этот план, и в конце концов я решил безотлагательно претворить его в жизнь.

С наступлением сумерек я пожаловался женщинам на кухне на сильную зубную боль и поднялся в свою комнату раньше, чем обычно. Я прекрасно знал, исходя из опыта, что никто меня беспокоить не станет, так что я подождал немного, пока в доме не воцарилась тишина, а затем, сбросив ботинки, спустился по лестнице и направился прямиком к груде старой одежды. Вот я уже притаился в своем укрытии, одним глазком выглядывая в щелочку, получившуюся благодаря дырке в огромном потертом ковре.