Тревожные будни

— Что с лесником? — быстро спросил Прохор.

— Господу душу отдал, — вздохнув, перекрестился Кичига.

— Его, как мне известно, арестовали.

— Арестовали. После кто-то из своих, фартовых, в камере в неразберихе и порешил. Так люди рассказывали...

— Бывает.

— Истинно бывает, Прохор Александрович... Бывает! Козел страшен спереди, осел сзади, а свой друг — со всех сторон.

— А вы не из тех ли друзей?

— Прохор Александрович! Как ваш язык поворачивается этакие пакостные слова выговаривать?

— Скажите, для какой цели я сюда приглашен?

Вместо ответа Кичига закрепил картину с лебедями на прежнем месте и указал ротмистру на кресло.

— А вы, Прохор Александрович, не догадываетесь?.. Ай, ай, ай! — укоризненно покачал головой Кичига.

— Я загадок не люблю, — скривился ротмистр. — С детства презираю их разгадывать. Давайте играть открыто!

— Давайте. Гришка и Женька свидетелями станут, что я в открытую буду играть.

— Я о ваших делах нынешних не знаю, а у меня золотое правило: знай тех, с кем имеешь хоть самые плевые отношения... Устраивает это вас?

Кичига легонько, по-стариковски рассмеялся:

— Торо́питесь, Прохор Александрович! Ох, торо́питесь!.. Давайте-ка лучше припомним, как в компании доблестного белого атамана огнем и мечом прошлись по Уралу... Мало чего после себя доброго оставили... А нынче Советы все вынуждены восстанавливать. Советам развалины, как вы понимаете, не нужны.

— Так вы что, неужели так болеете за Советы? — не стерпев, фыркнул Прохор, хотя фыркать в его положении и не стоило.

— Весело вам, Прохор Александрович! — погрозил скрюченным пальцем Кичига. — Возвесели, господь, сердце верного раба твоего... На ваши вопросы ответствовать пока не желаю. Только снова напомню, что похождения Побирского здесь хорошо известны и не забыты...

Добродушие с Кичиги как рукой сняло; ему казалось, что он привел ротмистру убедительные аргументы. Прохор же понимал: произнести сейчас «нет» — это значит подписать себе смертный приговор... Так просто его отсюда не выпустят... А если, чем черт не шутит, попробовать завести дружбу с Кичигой и остальной братией? Тогда можно будет, как в Сибири, опять изводить чем ни попало ненавистную власть. А он, Прохор, ради этой ненависти готов отдать и свою жизнь, и... Хотя зачем свою жизнь? Пусть другие нарываются на милицейские пули...

— Ну, Прохор Александрович! — толкнул его локтем Кичига и тихо, будто опасаясь, что их может кто-то услышать, кроме Гришки-Артиста и Женьки-Кержака, произнес: — Пути-то у вас иного нет — или с нами, или против нас.

— Что мне потребуется делать? — растягивая слова, поинтересовался Прохор.

— Вот сие христианский разговор! — облегченно вздохнул Кичига. — Слухайте...

Начал Кичига с жалоб на скудное житье-бытье, наступившее при Советской власти. Оказалось, что грабить церкви теперь невыгодно. В недавние голодные годы многие верующие потребовали от своих священнослужителей, чтобы церковное золото, серебро и драгоценности они передали в фонд помощи голодающим, в местные кассы Помгола. Священнослужители, особенно из высшей иерархии, пытались сопротивляться.

— Как вы, верующие, — кричали они с амвона, — можете допустить, чтобы миряне дотрагивались до священных предметов!..

Но в феврале 1922 года вышел специальный декрет ВЦИКа.

По этому декрету из церквей исключительно на нужды голодающих изымались те драгоценности, без которых можно было обходиться во время церковных служб. На них государство закупило хлеб для населения голодных губерний.

— Наказание божие — сей декрет, — наклоняясь к Прохору, зло шептал Кичига, — наказание за грехи наши... Ничего путного в церквах не осталось. Что в Помгол ушло, а что сами попы сперли. Имею я, Прохор Александрович, весточку про одного нечестивого кладбищенского батюшку, отца Савелия. Так он в день напечатанья декрета украл из храма золотую чашу, дорогую ризу и икону в серебряном окладе. Вот ведь как выходит: бог-то бог, да сам не будь плох...

— Вор не всегда крадет, а всегда берегись! — оскалился вдруг Женька-Кержак.

Но Кичига так свирепо зыркнул на него, что Женька, уткнувшись в бороду, стал поспешно накладывать себе в тарелку закуску.

— И бьем мы челом, Прохор Александрович, — вновь склонился к ротмистру Кичига, — пособите нам...

— Пособить? То есть, простите, чем? — искусственным смехом засмеялся Прохор и, сняв очки, начал усиленно протирать их салфеткой. Он улавливал, о чем сейчас пойдет речь. Но показывать этого не хотел. — Я же не могу сотворить чудо, чтобы в божьи храмы вернулись все ценности!

— Не шутите, Прохор Александрович! — горестно вздохнул Кичига. — Нет у нас нынче фарта... С церквами мы работать умели, а на другие дела не способны. Рассказывал ведь я вам, как Гришку-Артиста в театр на дело благословил. А он?.. Чего уж тут говорить: к коже ума не пришьешь... Вчерась мы, правда, пощупали малость на Сибирском тракте мужичков. С базара мужички ехали. Вот потому и гуляем яко ангелы.

— Долго следили за мужиками?

— Где там, Прохор Александрович, следили... Мы в Брусянах были, обедню в тамошней церкви отстояли, но поняли, что макать пальцы в сию церковь уже не стоит. Назад возвращались, на обоз тот мужичий и напоролись.

— Аз пью квас, а где увижу пиво, не пройду мимо, — снова подал голос Женька-Кержак. Однако на этот раз Кичига почему-то его не оборвал.

— Так, так, так! — начал уже немножко соображать Прохор. — Значит, поучиться настоящим делам желаете? Но за учебу платить придется. Каждому кушать хочется.

— Кошку и ту хозяин молоком угощает, — подобострастно сказал Кичига. — Неужели мы человека, который нас на путь истинный наставит, обидим! Доля его во всех делах приличная будет. И не корысти ради.

Прохор, конечно, прекрасно понял, что Кичига слишком много знает о его былой жизни и при случае не преминет этим воспользоваться. Но разве сам Прохор не играл таким же образом в кошки-мышки с Фаддеем Владимировичем? И если библиотекарь дрожал перед незваным гостем, то Прохор не такой трус: в любое время он скроется из города, и ищи тогда ветра в поле. А сейчас...

Прохор взял свой бокал, молодцевато расправил плечи, торжественно провозгласил:

— Пью за атамана Кичигу и... за его есаула Прошку-Черного Туза!

В конце концов, предложение Кичиги совпадало со стремлением бывшего колчаковского ротмистра, незадачливого наследника некогда богатого папаши, — мстить, вредить, мешать всем, чем только можно, Советской власти...

— Золотые твои слова, Черный Туз! Пусть будет господь другом нашим, защитником нашим, на него упова сердца наши.

XXIV

Первое дело Кичиги и Прошки-Черного Туза — налет на ирбитский поезд, закончилось успешно. Правда, задумано оно было сначала примитивно. Кичига просто-напросто предложил поехать на ярмарку, пообжиться там, осмотреться и начать действовать.

— Товаров в ярмарочный Пассаж навезено непересчитанное количество, — похвалялся он. — Но нашего брата, ясно, боятся: цельный отряд милиции отсюда дополнительно откомандировали.

Прохор покровительственно оборвал «атамана»:

— Кому жизнь не мила, пусть тот и торопится на ярмарку... Для меня эта идея незанимательна. Ведь ты сам, отец Кичига, вещал, что туда еще отряд милиции направлен. И попадем мы, как мыши в мышеловку...

И Прохор не торопясь выложил свой контрплан, который тут же у него созрел.

— Ну и орел ты, Прохор Александрович! — воскликнул восхищенный Кичига и покрутил кудлатой головой. — Значит, будем, словно Соловьи-разбойники во времена князя Владимира Святого?.. Боже милостивый! Каких дел мы сподабливаемся...

Однако во время нападения на ирбитский поезд Женька-Кержак чуть не испортил всю игру, стал требовать в коридоре вагона, чтобы Прохор возвратил серьги Ирине Глебовой. Любая заминка могла привести к катастрофе!.. Не задумываясь, Прохор отшвырнул Женьку и кинулся к стоп-крану. Поезд пора уже было останавливать...

Когда возбужденные налетчики мчались через лес в кошевке, которая подобрала их в условленном месте, Прохор рассказал Кичиге (Кичига был кучером — по старости от участия в налете его освободили) о поведении Женьки. Над Женькой по приезде в город состоялся «суд», и он был строго предупрежден, что если еще раз случится похожее, пусть пеняет на себя...

После дележа награбленного бандиты в закрытом кабинете «Пале-Рояля» затеяли грандиозный кутеж. Один только Женька-Кержак сидел хмурый и к спиртному почти не притрагивался. Если бы не Черный Туз, Кичига лишил бы Женьку его доли. Но Прохор, разомлевший от общих похвал, сказал атаману:

— На первый раз, отец Кичига, давай будем великодушными...

Однако Женька сам от всего отказался и попросил лишь серьги Ирины Глебовой. Прохор и Кичига подозрительно переглянулись, но все же серьги взять разрешили.

Во время кутежа кто-то из бандитов, подняв тост за здравие «есаула», предложил совершить новый налет на ирбитский поезд.

— Дурак! — отрезал Прохор. — Ты думаешь, уголовный розыск глупее тебя? Да теперь все ярмарочные поезда с охраной будут.

— Значит, — печально произнес незадачливый бандит, — крышка нашему фарту... Опять, значит, как попало начнем промышлять.

— Эх, сопляки, сопляки! — засмеялся Прохор и повел своими бесцветными, с холодным блеском глазами, — все в наших руках!.. Поняли?

— Поняли! — радостно ответил Гришка-Артист и, схватив гитару, пустился в пляс.

Через несколько дней в общем зале ресторана Прохор обратил внимание на круглолицего подвыпившего человека в модном клетчатом пиджаке и в желтых крагах. Чувствовалось: человек этот чем-то ужасно доволен. Прохор подсел к нему и вскоре уже знал, что фамилия подвыпившего Башкайкин, что в одном горнозаводском поселке у него есть лавка, и в «приподнятом настроении» он сегодня потому, что ожидается в субботу большой барыш. А когда Прохор, между прочим, поинтересовался, откуда барыш, Башкайкин доверительно сообщил, что наконец-то на местном заводе будет нормальная получка. Завод этот, разоренный колчаковцами, стоял на консервации, и жители горнозаводского поселка, чтобы не умереть с голоду, мастерили зажигалки, чинили старые барахляные вещи, занимались огородничеством.

С год назад завод все-таки пустили, но освоить выпуск готовой продукции долго не могли. Поэтому жалованье рабочим выплачивалось с перебоями и не полностью. И вот на прошлой неделе все цеха вдруг загудели и зашумели по-настоящему. Вечером на заводском дворе состоялся торжественный митинг, и администрация пообещала в ближайшую субботу выдать полностью причитавшиеся деньги. А пройдошный лавочник, разведав об этом событии, умчался в город и оптом накупил всяких товаров, чтобы продать их с приличной наценкой...

На следующий день кошевка с бандитами неслась в сторону горнозаводского поселка. Женьки-Кержака в кошевке не было. Сославшись на болезнь, он отказался участвовать в очередном грабеже.

XXV

Визит милиционеров в дом Раздупова не на шутку встревожил и хозяина, и постояльца.

— Ну? — насмешливо-ласково произнес Прохор, опускаясь в качалку, когда Фаддей Владимирович запер двери и вернулся в комнату. Библиотекарь вздрогнул. Он прекрасно понимал, что скрывается за этим тоном.

— Исповедайтесь, милейший! — продолжал Прохор. — Язык-то, надеюсь, вы не проглотили...

И всхлипывающий Фаддей Владимирович, перескакивая с пятого на десятое, рассказал о Юрии, с которым был знаком раньше, и о причине сегодняшнего милицейского посещения.

— Вы, милейший Фаддей Владимирович, глупы, как осел, — горестно усмехнулся Прохор, выслушав исповедь библиотекаря. — И зачем только я связался с вами?..

Но отчитывая Фаддея Владимировича, словно провинившегося мальчишку, Прохор одновременно соображал: врет он или нет. А может, милиционеры нарочно навязались к нему в приятели, чтобы, не вызывая подозрений, проверить дом. Тогда, выходит, дом застукан, и оставаться в нем больше нельзя.

— Вот что, милейший! — строго сказал ротмистр и поднялся с качалки. — Можете своих любимых милиционеров ублажать сколько угодно дурацкими коллекциями, вам это зачтется, не будь я Побирским! Понимаете, о чем идет речь? Не понимаете? Если заикнетесь про меня, все ваши грешки наружу вылезут... А теперь адью! Счастливо оставаться!

Вначале у Прохора даже мелькнула мысль, не прикончить ли старого дурака. Но потом он опомнился. А вдруг милиционеры в самом деле просто интересовались коллекциями?

И Прохор решил действовать по-иному.

— С понедельника, — приказал он Фаддею Владимировичу, — вы после своей службы в библиотеке будете каждодневно приходить в ресторан «Пале-Рояль».

— Я?.. В ресторан? — съежился, как от удара, Фаддей Владимирович. — Зачем?

— Надо! — отрезал Прохор. — Вы, что, не понимаете, — шутки с милицией могут кончиться плохо?.. Вот и посещайте «Пале-Рояль», и садитесь справа, если все в полном порядке, если же не в полном, садитесь слева... Ну, а не будет вас, значит...

— Что значит? — перепугался Фаддей Владимирович.

— Значит, вас арестовали, — спокойно пояснил Прохор.

— Меня?.. Позвольте... За что? — тяжело пробормотал Фаддей Владимирович.

— Не прикидывайтесь комиком! Если сядете слева, я найду способ связаться с вами и все выяснить. Ну, а если окажетесь справа, выпейте, закусите, чтобы быть похожим на нормального клиента, и домой...

— Выпить, закусить... Смею поинтересоваться, где у меня деньги?

— Деньги? — перебил с усмешкой Прохор. — О деньгах, милейший, не беспокойтесь! — и он сунул в руки библиотекаря пачку ассигнаций...

Ресторан «Пале-Рояль» был у Кичиги чем-то вроде штаб-квартиры. Еще до встречи с Прохором его шайка собиралась там в отдельных кабинетах и обсуждала свои дела. Хозяину ресторана было выгодно поддерживать с ними знакомство: расплачивались щедро.

— Прохор Александрович! — тоном обреченного прошептал Фаддей Владимирович. — Может, не надо «Пале-Рояль». Я, должен честно признаться, боюсь...

— Молчать!! — взревел Прохор и брякнул кулаком по столу. — Молчать! Делать, как я сказал.

Через пять минут, не простившись с обалделым библиотекарем, он ушел из его дома.

XXVI

За Лузинским рынком, среди путаных глухих переулков, затаился постоялый двор Аграфены Лукиных. Муж ее, «выбившийся в люди» из конокрадов, умер полгода назад, и его место в сердце пятидесятилетней вдовы занял на правах старинного приятеля Кичига.

В тот воскресный день после вчерашних «трудов праведных» он почивал в чисто прибранной и жарко натопленной спальне под иконой Николая-чудотворца. Этого святого вдова выбрала себе в покровители и всегда зажигала перед его мрачным ликом лампадку...

Проснулся Кичига около семи часов вечера и, повернув над кроватью выключатель, увидел в углу на лавке Прохора.

— Тебя ли, Прохор Александрович, бог принес? — зевая, перекрестил он рот и отхлебнул из стоящего рядом с кроватью ковшика брагу. — Аль хоромы собственные надоели?

— Тю-тю мои хоромы! — свистнул Прохор. — Глупейшая история приключилась...

— Чего там еще? — поперхнулся встревоженный Кичига. — Не томи христа ради!

И когда Прохор по порядку выложил все, что случилось в доме Фаддея Владимировича, Кичига, пожевывая липкую от браги бороду, как-то неуверенно произнес:

— А не рано ли ты, Прохор Александрович, тревожишься?

— Может, и рано, — неопределенно ответил Прохор. — Все возможно...

— И, считаешь, толк сотворится, коли твой нечестивец Раздупов станет в ресторане маячить? И сколь долго?

— Помаячит с полмесяца и достаточно...

— Хвост за собой из милиции не притащит?

— Притащит — нам лучше!

— Нам лучше?! Господь с тобой!..