Тревожные будни

Конечно, с меньшим риском можно было остановить на темной улице какого-нибудь прохожего, припугнуть его пистолетом... Но прохожий мог оказаться и без денег, и без часов, и без иных ценных вещей. А такая случайная «работа» ротмистра не устраивала: он привык действовать по заранее продуманному, четкому плану.

XXI

Неторопливо, с достоинством Прохор снял серую каракулевую шапку и разрешил подобострастному старику-швейцару в позолоченном пенсне стянуть с плеч шубу. Шапка, как и шуба, принадлежала Фаддею Владимировичу. Но если шубу библиотекарь, хоть и с неохотой, согласился одолжить своему гостю на нынешний вечер, то в шапку вцепился обеими руками.

— Не дам, не дам! Это подарок покойной Валентины Георгиевны!

— Молчать! — окрысился Прохор и, размахнувшись, залепил Фаддею Владимировичу увесистую пощечину.

Теперь, стоя у массивного стенного зеркала, обрамленного курносыми серебристыми амурами, ротмистр с усмешкой вспоминал, как быстро подавил бунт библиотекаря. Да, он, Прохор Побирский, умеет властвовать над людьми! Покусывая губы, Прохор с удовольствием смотрел на свое отражение в зеркале: густая черная борода, очки в дорогой оправе, сюртук из касторового сукна (позаимствованный все у того же Фаддея Владимировича), цепочка от часов — чем не владелец какого-нибудь доходного дела! Да, с таким обликом можно явиться хоть куда. Пожалуй, покойный отец, Александр Гаврилович, и тот не узнал бы родного сына...

Пригладив волосы, Прохор степенно прошел в зал. Огромная люстра, висевшая под расписным потолком, переливаясь разноцветными огнями, освещала все его углы. По квадратам паркета кокетливо скользили молодые официантки в накрахмаленных передничках. Новый хозяин «Пале-Рояля» признавал только женский обслуживающий персонал.

Но посетителей в ресторане, к удивлению Прохора, оказалось не так уж много.

«Значит, еще не время, соберутся позднее», — подумал он и направился к свободному столику у крайнего окна, задернутого шторой. Большая пальма в кадке отгораживала этот столик от зала и позволяла Прохору наблюдать за публикой.

Появившаяся рыженькая остроносая официантка заученным тоном любезно спросила:

— Что, барин, желаете заказать? Пиво имеем свежее, сегодняшнего привоза. Мадера тоже только что получена. Могу рекомендовать из закусок семгу, паюсную икорку...

— Покажите, барышня, меню, — небрежно сказал Прохор.

— Извольте!

Когда-то он, богатый наследник извозного дела «Побирский и сын», развлекался здесь до утра, швырял сотенные кредитки, танцевал с красивыми женщинами. А теперь приходится сверяться с меню: цены в «Пале-Рояле» для таких, как Прохор, пока кусаются. Зато, если сегодня повезет с «карасем»!..

Ротмистр долго и внимательно изучал поданный листочек и наконец не свойственным ему извиняющимся тоном произнес:

— Пожалуйста, бульон из курицы... Салат картофельный... Все.

— Вина, пива прикажете?

— Бутылку пива.

— Что, барин, мало?

— Для начала достаточно, после закажу еще.

— Слушаюсь!

Хотя, по понятиям официантки, — а это было видно по выражению ее глаз, — клиент и потребовал себе нищенский ужин, все же на столике быстро появились фарфоровые тарелки, блестящие столовые приборы и хрустальный бокал. А минут через пять Прохор уже наливал в этот бокал светлое пенящееся пиво.

Не успел он, однако, приступить к своей трапезе, как по залу прошел оживленный шепоток. Прохор выглянул из-за пальмы и увидел на полукруглой эстраде, по бокам которой возвышались тяжелые тумбы с бюстами каких-то древнегреческих мудрецов, юркого лысого человечка во фраке. Улыбнувшись, человечек шаркнул ножкой и с шиком объявил:

— Любимица наших уважаемых гостей, несравненная Ирина Глебова! Песни современной улицы! Прощальная гастроль перед отъездом на Ирбитскую ярмарку.

««Ярмарку? — мысленно изумился Прохор. — В Ирбите опять ярмарка?»

Вслед за лысым человечком на эстраду вышла широкоплечая брюнетка со следами былой красоты, в яркой шали и с гитарой под мышкой. Чуть наклонившись к гитаре, женщина взяла первые аккорды. У человечка в руках оказалась маленькая шестигранной формы гармошечка, и он, продолжая улыбаться, растянул мехи.

Между тем многие места, особенно у самого входа, по-прежнему оставались пустыми. Прохора это беспокоило. Ему хотелось, чтобы посетители прибывали и прибывали каждую минуту, чтобы нарастал гомон и пьяный смех, чтобы хлопали пробки, звенели ножи и вилки, а певица пела веселые куплеты, которые бы дружно подхватывались за всеми столиками. В такой бесшабашной обстановке было куда легче познакомиться с кем надо...

— Вот краля! Жемчугом, золотом, огнем написана... Дух захватывает! — услышал Прохор восторженный голос.

Ротмистр повернулся: к столику, за которым он сидел, подходили два человека. Один, иссиня выбритый, высокий, худой, средних лет, в изысканно сшитой, но уже несколько потертой бархатной блузе с лиловым бантом. На его длинных пальцах блестели перстни с фальшивыми бриллиантами. Другой, большеносый, в поддевке, стриженный в скобку, был пониже ростом, с румянцем во всю щеку и черной окладистой бородой. Восхищался Ириной Глебовой именно он. Его же франтоватый спутник, добродушно посмеиваясь, говорил:

— Мой милый друг, я давно знаю, что вы любите и выпить, и на дамочек поглядеть... А последнее, по вашим древнережимным заповедям, грешно.

— Грех, что орех — раскуси да брось! — оскалился в ответ большеносый, продолжая умиленно созерцать певицу.

— Мы вам не помешаем? — учтиво склонив гривастую голову, обратился между тем человек в бархатной блузе к Прохору.

Конечно, Прохор предпочел бы находиться сейчас за столиком один или в компании более солидных людей, чем эти двое. На «карасей» по внешнему облику и «блуза» и «поддевка» не смахивали. Но черт с ними! Пока «карась» не выбран, пусть садятся.

Ирина Глебова в это время, к полному удовольствию посетителей, запела очередную песню из уличного репертуара.

Ротмистр же, ленивым жестом показав незваным пришельцам, что он не возражает против соседства, налил себе в бокал остатки пива и придвинул ближе тарелку с картофельным салатом. Но только он пригубил бокал, как почувствовал: кто-то осторожно трогает его правую ногу.

— То я вас беспокою, — вежливо шепнул человек в бархатной блузе, — нагнитесь экстренно и обсервируйте, что есть под вашим столом.

Неопределенно пожав плечами, Прохор с усмешкой нагнулся и... увидел черный зрачок дульного пистолетного среза.

— Мой друг, дай бог ему здоровья, прелестно стреляет, — продолжал шептать человек в блузе, кивая в сторону большеносого, — но вы не бойтесь: мы не милиция и не ГПУ... Держите себя прилично, и дело будет в полном ажуре. Намекаю интеллигентно: кричать — значит лишиться разума.

XXII

За несколько секунд все пронеслось перед Прохором: служба в колчаковской армии, атаманство в бандитских шайках, возвращение на Урал, встреча с Фаддеем Владимировичем... Кто мог его выдать? Неужели библиотекарь...

— Наш хозяин имеет честь вас ждать, — разглядывая свои перстни, тихо пояснил человек в блузе.

Прохор с тоской оглядел зал. Он, конечно, свалял дурака, потащившись в «Пале-Рояль». Очевидно, его узнали. Но кто?

— Мне за вас давать слово, что вы руки в карманы не опустите? — галантно спросил человек в блузе. — Я не уверен, что там нет пушки.

— Не опущу, — безразлично ответил Прохор, признавая поражение, — будьте спокойны.

— Не дослухаю я ныне до конца мою Аринушку, — горестно сказал, подымаясь, румяный в поддевке. — Поет, лапушка, словно птица райская...

Ирина Глебова в этот момент вместе с лысым партнером раскланивалась перед публикой. Так что и Прохор, и «блуза», и «поддевка» прошли по залу под аплодисменты. За эстрадой они по хорошо знакомой ротмистру винтовой лесенке попали в узкий «кабинетский» коридор, из коридора свернули направо и остановились перед дверью, занавешенной тяжелой зеленой портьерой. Отодвинув портьеру, человек в блузе стукнул три раза. Из-за двери отозвался тонкий дребезжащий голос:

— Войдите.

И когда Прохор, сутулясь, переступил порог, то увидел около стола, уставленного закусками и бутылками, пучеглазого кудлатого старика в коричневой косоворотке.

— Здравствуйте, Прохор Александрович! — ласково сказал старик и подмигнул. — Здравствуйте! Разрешите во имя отца и сына и святого духа поздравить вас с благополучным прибытием... Надолго ли в родной город изволили пожаловать?

Глянув на старика, Прохор сразу же узнал в нем старого вора, специалиста по грабежу церквей Архипа Кичигу. Глаз у ротмистра был наметан еще со времен службы в белогвардейской комендатуре. Много всяких людей прошло тогда перед ним, однако, если бы потребовалось, Прохор мог вспомнить любого. Помнил он и свою встречу с Кичигой.

Архип Кичига в молодости был послушником в монастыре и готовился принять монашеский сан. Но однажды ночью в келье, в которой он жил, вспыхнула драка.

Монахам, сбежавшимся на шум и визг, Кичига и его сосед, дыша винными парами и шмыгая разбитыми носами, объяснили, что случайно запнулись о порог. Только разъяренный игумен, которого отец-эконом поднял с мягкой постели, не вняв этим заверениям, наложил на грешников суровое наказание. Они должны были в течение месяца отстаивать утрени и отбивать по двести поклонов.

Прошла неделя, и Кичига взбунтовался. Плюнув на наказание и на будущее монашество, Архип скрылся из монастыря.

Сразу после побега он сошелся с шайкой воров: ему, недавнему монастырскому послушнику, было хорошо известно, что и где хранится в церквах и когда туда лучше проникнуть.

Несколько раз Кичигу ловили, били смертным боем, сажали в остроги, ссылали в Сибирь — ничего не помогало. Наоборот, известность Кичиги в преступном мире после всех этих дел все возрастала. Перед семнадцатым годом он уже сам верховодил на Урале целой шайкой.

В штаб «Голубых улан» Кичигу в свое время приволокли в изодранной одежде, в синяках и кровоподтеках. Попался в уланские лапы несостоявшийся послушник случайно. Белогвардейские власти, боясь, что под Первомай в городе могут быть беспорядки и демонстрации, решили установить на колокольне кафедрального собора пулемет.

Но когда ночью пулеметный расчет «Голубых улан» (днем на виду у жителей этого делать не захотели) прибыл в собор, то нежданно-негаданно увидел там грабителей.

Вечером, явившись домой, Прохор со смехом рассказал отцу о Кичиге. Но Александр Гаврилович по-иному воспринял эту историю.

— Прошенька, — перекрестясь, сказал он, — пусти ты его, беднягу грешного, на волю.

— Папаша, — нахмурился Прохор. — Вы белены объелись?

— Вспомни, Прошенька, как я тебя из большого долга спас... Аль запамятовал?

Оказалось, что в бытность Александра Гавриловича церковным старостой Крестовоздвиженской церкви из ее кассы была изъята крупная сумма. Знал об этом один Александр Гаврилович и ужасно дрожал, боясь ревизии. Однако господь бог его выручил: перед пасхой церковь ограбили. И как потом стало известно, совершила грабеж шайка Кичиги. С тех пор староста поминал грабителей добрым словом во всех молитвах: недостающая сумма была списана за их счет.

— Так-то! — закончил Александр Гаврилович, — такие-то штуки творились... А все твои гулянки. Они на грех навели, спаси и помилуй!..

Прохор подумал-подумал... и выполнил отцовскую просьбу. Высшему начальству было доложено, что улик мало, и дело о попытке ограбить кафедральный собор прекратили.

И вот этот самый Кичига приветствовал сейчас Прохора в отдельном кабинете «Пале-Рояля».

XXIII

Прохор нервно снял очки, затем надел опять. Что хочет от него Кичига? А тот все тем же ласковым голосом продолжал:

— Да проходите, садитесь. Отведайте рыбки, хорошая рыбка... Из Тюмени, сказывают, санным путем приплыла.

— Спасибо, — невнятно поблагодарил Прохор, кусая губы. Только недавно он воображал себя повелителем вселенной, а теперь, нате вам, попался!

— Кушайте, сколько хотите... — услужливо суетился Кичига. — Так надолго ли на Урал пожаловать изволили?

Пока Прохор садился за стол, человек в блузе успел ощупать его и вытащить из кармана браунинг.

— Сие временно, временно, — успокоил ротмистра Кичига. — Опосля вам Гришка-Артист вернет, не беспокойтесь... А ты, Женька, — обратился он к большеносому, — кликни Галу и прикажи еще прибор и прочее, — как положено.

Когда большеносый Женька ушел, Кичига, устроившись в мягкое кресло, пояснил:

— Мы Женьку Кержаком зовем. Из села он кержацкого, что в семи верстах отсюдова... Да вы, Прохор Александрович, местный уроженец, про село то и сами хорошо наслышаны... Угрюмые люди там обитают, замкнутые, одним словом, староверы. Женьке строгости ихние надоели, и он, чтобы блаженство жития познать, метнулся в город. А Гришка-Артист — человек пришлый. С юга тепленького пожаловал. Все, забавник, представлять может: от граммофона начиная и кошачьим мяу-мяу кончая. Вот те крест! Недавно тутошние актеры в пользу беспризорных концерт учинили, так Гришка с актерами выступал, паровоз передразнивал... Пых-пых!.. Ух-ух!.. Ту-ту! Ту-ту!.. Я его на то святое дело от чистого сердца благословил, чтобы он разведал, куда выручку на ночь спрячут. Так нет — начал за какой-то напудренной певицей ухаживать и проворонил все на свете! Покажь-ка, лицедей несчастный, афишу концерта.

Гришка-Артист охотно достал из бокового кармана своей блузы желтый свиток и развернул перед Прохором.

— Фамиль Гришки не ищите — не найдете, — зевнул Кичига, обнажая редкие зубы. — Под псевдонимом играл. Вяземский у него был псевдоним.

Без стука распахнулась дверь, и вслед за Женькой-Кержаком в кабинет вошла высокая кареглазая девица с гладко зачесанными волосами. На вытянутых руках она держала поднос.

— А вот и Гала! — расцвел Кичига. — Мы из твоих дланей с превеликим удовольствием выкушаем...

Гала, не обращая особого внимания на его слова, расставила закуски, уверенно наполнила до краев тонкие бокалы.

— Теперь иди! — распорядился Кичига. — У нас сурьезный мужской разговор затевается.

Лишь Гала скрылась, старик наказал Женьке запереть дверь на крючок, а сам повернулся вполоборота к Прохору:

— Я ее от голодной смерти уберег. Так она, ягода, мне по гроб жизни теперь обязана...

Когда бокалы были опорожнены, Кичига, вытерев рукавом рот, пристально глянул на Прохора и покровительственным тоном спросил:

— Так почему же вы, Прохор Александрович, если не секрет, снова в город-то пожаловали?

— Я, простите, не понимаю вашего любопытства! — дернулся ротмистр.

— Поймете, Прохор Александрович, все скоро поймете, — улыбнулся хитро Кичига. — Ну, а если беседовать не имеется желания, то я самолично кое-что изложу.

И, к удивлению Прохора, старик довольно подробно и складно рассказал о недавней жизни Побирского в Сибири и даже припомнил кое-какие знакомые имена из преступного мира. Гришка-Артист и Женька-Кержак сидели молча и внимательно слушали. Видимо, были вышколены своим хозяином: когда он говорит, мешать не следует.

— Так что не таитесь, Прохор Александрович, — лукаво закончил Кичига, — нам многое известно.

— Откуда? — только и мог выговорить Прохор.

— Да от Васьки.

— Какого Васьки?

— Неужто лесника запамятовали?

— Лесника?! Он же...

— Именно, Прохор Александрович, именно! — поднял руку обрадованный Кичига. — Значит, к Ваське приезжали?.. Знавал я Ваську, знавал. Он меня и посвятил в ваши похождения. Герой, говорит, у нас гулял в Сибири. И еще добавил многозначительно: из твоего, мол, города герой. Не примечал, дескать, когда-нибудь здесь Прошку-Офицера? Побирского Прохора Александровича? Как же не примечал?.. Ведь я вас, Прохор Александрович, частенько в молитвах поминаю! Спасли вы меня. Поэтому своим долгом считаю благодарность вам засвидетельствовать. Как только узнал вас...

— Узнали?!

— Ну, положим, не сразу... Изменились вы отменно, похудели и борода к тому же. Вроде нашего Женьки-Кержака. Однако...

Кичига, кряхтя, выкарабкался из мягкого кресла и, подойдя к задней стене кабинета, легко отодвинул аляповатую картину с розовыми лебедями. За картиной оказалось круглое окошечко.

— Зрите, Прохор Александрович, — милостиво пригласил он ротмистра.

И Прохор, встав рядом с ним, увидел как на ладони и ресторанный зал, и эстраду, и свой столик, и Галу рядом с остроносой официанткой.

— Очки вы изволили снять, — шепнул Кичига. — И лишь тереть их платочком стали да губки покусывать при этом, я и признал... Когда вы меня из штаба «Голубых улан» на все четыре стороны погнали, тоже губки кусали аккурат таким же манером.