Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты точно уверен, что видел именно бобровый воротник?
— Полной уверенности, понимаешь, нет. Но что воротник богатый — это точно.
— И что думаешь теперь делать?
— Если попадется мне, к примеру, на улице тот тип, доставлю его в момент к товарищу Никифорову. Знай, мол, наших, дорогой начальник. Оплошность исправлена! А пока, Юрка, гнетет оплошность-то меня... Гнетет!
— Лицо его ты хоть помнишь?
— Ушанку он, паразит, на самый лоб нахлобучил...
— Давай, Яша, я еще чаю принесу!
— Валяй, неси!
Из кухни на сей раз Юрий возвратился в сопровождении двух шустрых ребятишек.
XVIII
Как-то на Лузинском рынке, около карусели старика Михалыча, остановились два оборвыша. Карусель в это время не работала, «отдыхала», и Михалыч собирался позавтракать ржаной краюхой, густо посыпанной солью.
— Дай, деда, кусочек, — несмело прошептал один из оборвышей с кудрявыми волосами, — а мы тебе забавные куплеты пропоем.
— Куплеты? — от такого предложения Михалыч даже рассердился. — Вы мне будете петь куплеты? Шкеты несчастные, елки-палки! Да лучше меня никто на здешнем базаре не поет! — и, растянув во всю ширь двухрядку, заголосил:
У коновязей заржали лошади, где-то замычала корова, а мальчишка-лоточник, проходивший мимо, восхищенно воскликнул:
— Ну и артист погорелого театра!
Михалыч же, положив двухрядку на брезентовый табурет, с гордостью сказал:
— Вот как! А хлебушком угощайтесь. Вишь, вы какие шкилетины, даже штаники спадают... Лакомитесь, лакомитесь, не стесняйтесь!
Так карусельщик Михалыч и познакомился с Ванюшкой и Витюшкой.
Через городской вокзал все еще шли в те месяцы эшелоны с бывшими беженцами. Война окончилась, и люди, потревоженные войной, возвращались на свои родные места. Порой случалось, от эшелонов оставались дети, чьи родители, не выдержав трудностей, умирали в дороге. Часть ребят пополняла детские дома и приюты, а другие попадали в компании беспризорников. Так было с Ванюшкой и Витюшкой. Изголодавшиеся и одичавшие, с нестрижеными волосами бродили они по городу, кутаясь в лохмотья. Ночью прятались на чердаках, в подвалах, в сараях.
— Дальше науку проходить будете? — поинтересовался Михалыч, когда Ванюшка и Витюшка, разделавшись с хлебом, рассказали ему свои печальные истории.
— Какую науку? — изумленно спросил старший, кудрявый Ванюшка, а младший, Витюшка, силясь понять старика, заморгал длинными ресницами.
— Беспризорную науку... Вот какую! — хмыкнув, пояснил карусельщик. — Но, по моему разумению, наука эта, попрошайство, воровство и прочая и прочая, ни к чему. Без нее жить веселее, с ней лишь здоровье испортишь: побить могут или в каталажку бросить.
— Мы не воруем! — обиженно возразил Ванюшка. — Мы песней-куплетом пропитание, дедушка, зарабливаем. Мы каталажки не боимся.
— Приятно слышать! — похвалил Михалыч. — Честные артисты не должны каталажки бояться. А что за песни ваш дуэт, к примеру, исполняет?
— Всякие... Перво-наперво про Маланью.
— Душевная ария, сам ее певал...
На следующий день Ванюшка и Витюшка опять подошли к карусельщику. Михалыч встретил их как добрых знакомых, снова поделился завтраком и охотно разрешил прокатиться на деревянных конях. А через неделю, когда мужик-помощник по имени Самсон, сидевший внутри карусели и крутивший перекладину, запил горькую и сбежал, старик, пригладив бороду, торжественно объявил:
— Хватит вам, ребятки, куплетами кормиться! Вот так... Желаю вас карусельному делу обучать.
Тут же, на базаре, он купил им дешевенькую, но вполне приличную одежонку и обутки, вечером остриг космы и сводил в баню. И вскоре Ванюшка и Витюшка стали с гордостью величать себя учениками рыжебородого Михалыча. Правда, все их учение сводилось пока лишь к одному: крутить карусель вместо Самсона.
Особой сложности для ребят в этом деле не было, да и Михалыч оказался по-настоящему добрым человеком: делился последним куском, зря не ругался, не бил.
— Если помру, — как-то, расчувствовавшись, сказал старик Ванюшке и Витюшке, — карусель и гармонь вам в наследство отпишется...
Этих-то двух «учеников» и привел сейчас Юрий в свою комнату. Михалыч, разгневавшись, выставил их на кухню: ребята мешали репетировать новую программу. Вместо того чтобы сидеть смирно и слушать, они, если старик слишком завывал или пускал «петуха» на высокой ноте, прыскали в кулак.
— Неславно благодетеля-то обхихикивать! — с улыбкой пожурил их Яша, когда ребята, перебивая друг друга, рассказали о своей провинности. — Михалыч, почитай, втрое постарше вас обоих, вместе взятых!
— Да мы...
— Что мы?.. — погрозил пальцем Яша. — У всякого собственный вкус: кто любит арбуз, а кто, понимаешь, пение уважает. Вот прошлый раз Виктор врал, что отец его был... Кем был?
— Губернатором, Яков Осипович, — четко, как по команде, отрапортовал Витюшка.
— Губернатором. Мы же с Юрием Петровичем твою буйную фантазию до конца тогда дослушали, не перебивали, не мешали.
— А после уши чуть не надрали, — обиженно фыркнул Витюшка.
— И правильно бы сделали, — щелкнул его по носу Яша. — Сочиняй, да знай меру!
— Ну, ошибся, Яков Осипович, — согласился хитрый Витюшка. — Это дедушка у меня губернатор, а папаша... папаша — архиерей! В санях ездил с бобровым покрывалом...
— Витька! — не выдержал Ванюшка.
— Молчи, Ваня! — остановил Яша. — Знаешь, как в народе говорят: не любо — не слушай, а врать не мешай... Верно, Виктор?
— Вовсе я не вру, — насупился Витюшка.
— А ты, Яша, не заметил, — вмешался в их перепалку Юрий, — что этот малыш тоже, как и ты, мехом бобра интересуется...
— Опять про приметы насмешки строишь? — понимающе улыбнулся Яша. — Но тот подозрительный определенно был в пальто из солдатского сукна с дорогим бобровым воротником...
— Друзья, — сказал Юрий Ванюшке и Витюшке, — вот вам леденцы, кушайте...
Ребята с радостным визгом кинулись к нему.
— И бородатый, — продолжал Яша. — Но серое это, короткое пальто с бобровым воротником — основная примета... Бородачей по городу бродит тьма... Да не все на шинелку такой воротник нацепляют.
Ванюшка и Витюшка с удовольствием сосали леденцы и внимательно слушали Яшу.
— Если бы в нашем уголовном розыске служило тысяча агентов и всех бы их выделили сейчас для свободного поиска преступника... А свободный поиск это, понимаешь, что? Слежку ведешь самостоятельно, лично делаешь выводы, лично все факты сопоставляешь...
Раздался скрип, и в дверь просунулась голова рыжебородого Михалыча.
— Ваня! Витя! — приказал старик. — Исть пора, ужин собран.
— Дедушка! — надулся Витюшка. — Рано еще...
— Рано, дедушка, рано, — поддержал дружка Ванюшка.
— Как это, елки-палки, рано? — заворчал Михалыч. — Марш до квартиры. Утром вставать раненько, служба соней не любит! Вы, товарищи Юрий Петрович и Яков Осипович, извините, ежели они тут вам помешали и прочая и прочая...
XIX
Вторую неделю жил Прохор Побирский у Фаддея Владимировича. Днем, лежа на неприбранной кровати, он курил самокрутки и читал без разбора старые журналы и книги, а поздно вечером, когда хозяин возвращался со службы с очередной бутылкой, купленной на его, прохоровские, деньги, восторженно восклицал, нетерпеливо облизывая губы:
— Эх ты, лапушка моя, едва дождался!
Но Фаддей Владимирович, уставший от капризов и угроз незваного гостя, не проявлял особой радости. Он обычно молча стаскивал шубу и шел на кухню готовить ужин. А в один из вечеров между ними вспыхнула перебранка. Началась она с того, что Прохор со вздохом объявил:
— Совзнаки в моем кармане, милейший Фаддей Владимирович, приказали долго жить.
— Приказали долго жить? — еще не веря в такое счастье, переспросил Фаддей Владимирович. — Неужели приказали?
— Мои — да. К счастью, сохранились ваши, — выделяя слово «ваши», пояснил Прохор. — На чьи капиталы мы угощались до сих пор?
Фаддей Владимирович вдруг твердо и нахально сказал:
— Дорогой Прохор Александрович, на мои деньги не рассчитывайте. У меня их просто нет!
— Как нет? — не поверил Прохор.
— Так, нет! Откуда им быть? Дров вот недавно подкупил, продукты каждый божий день на две персоны сюда ношу... Вы думаете, пролетарская власть мне огромное жалованье выплачивает?
— Говорите спасибо, что пролетарская власть вам по белому свету гулять разрешает!.. Значит, денег нет... Хорошо, милейший Фаддей Владимирович! Деньги в этом благословенном доме скоро заведутся... Пока же продайте на рынке что-нибудь из барахла...
— Вы смеетесь, Прохор Александрович?! Я, образованный человек, заведующий библиотекой, и пойду торговать?.. Да на меня вся окрестность начнет пальцами показывать...
В колючих глазах Прохора мелькнула ирония:
— Благородная голубая кровь в жилах играет?.. Хорошо!.. Лузинский рынок далеко от Макаровской фабрики... Пусть Лузинский рынок и станет местом вашей дислокации...
Минут пять Фаддей Владимирович еще сопротивлялся и раза два даже огрызнулся. Но он и сам прекрасно понимал, что последнее, решающее, слово останется за Прохором. Слишком много знал этот, как снег на голову свалившийся, гость о его прошлом. А прошлое свое Фаддей Владимирович сейчас люто ненавидел: ведь именно из-за него приходилось так пресмыкаться и унижаться.
— Долго будем спорить? — нетерпеливо поморщился Прохор. — Друг вы мне или нет? Ну, скажите, друг?
— Друг, — нехотя ответил Фаддей Владимирович.
— Тогда выпьем по маленькой.
— Не в настроении!
— Я вам, милейший Фаддей Владимирович, что скажу: одним священным елеем мы теперь мазаны... На чем порешили?
— С вами сатана скружит голову, — пробормотал Фаддей Владимирович, и, проклиная в душе Прохора, поднял дрожащей рукой стакан.
Когда гость и хозяин стали просматривать в шкафу старые пиджаки и сюртуки, оказалось, что почти все они изъедены молью. Вещи же покойной жены Фаддея Владимировича еще год назад забрала ее сестра, оставив бедному вдовцу на память лишь ненужное тряпье.
— Положительно неправдоподобно! — развел руками Прохор. — Колдовство какое-то! А я думал...
— И думать нечего! — съязвил довольный хозяин. — Вот так мы и живем... К огромному сожалению, у нас не фирменный магазин «Парижский шик»!
Однако утром Фаддею Владимировичу все же пришлось собираться на Лузинский рынок. Прохор вручил ему свое перелицованное из шинели пальто и коротко приказал:
— Продать!
— Продать? — выпучил глаза Фаддей Владимирович. — А ходить в чем будете? Зима на дворе.
— Это не ваша забота! И — молчать! — цыкнул на него Прохор. — Продавайте и все. Только не первому встречному, а поприценяйтесь сначала, принюхайтесь. С плеча, последним жертвую...
XX
Из переулка в новых шинелях с малиновыми нагрудными клапанами, которые в народе прозвали «разговорами», показалась рота красноармейцев. У каждого был сверток с бельем, а у некоторых даже веники. Чеканя шаг по скрипучей снежной мостовой и размахивая в такт руками, красноармейцы дружно пели. В морозном вечернем воздухе их молодые голоса звучали особенно звонко и слаженно:
Шедший сбоку, по тротуару, Прохор Побирский, со злобой кусая губы, думал: «Повстречались бы вы мне, юнцы зеленые, в чистом поле года три назад...»
Но Прохор злился не только на красноармейцев, спешивших в баню. Бывший ротмистр был зол на весь мир, а больше всего на Фаддея Владимировича, которому недавно отвесил за непослушание оплеуху. Все началось с того, что Прохор собрался взять напрокат его шубу. Однако не тут-то было! Библиотекарь взбунтовался:
— Нет, Прохор Александрович, нет! — упрямо твердил он. — Ваша просьба — сплошная утопия. Утром вы погнали меня ни свет ни заря на Лузинский рынок...
— Шуба никуда не денется, — не слушая хозяина, гнул свое Прохор. — Завтра у меня появится своя. Своя! К чему мне наряды с чужого плеча, да еще и не по комплекции... Договорились?
Шуба Прохору действительно была необходима. Валяться целыми днями на продавленной кровати ему надоело. И, вспомнив опять пословицу «риск — благородное дело», он решил тряхнуть стариной.
То, что Фаддей Владимирович не сразу узнал старого знакомого при первой встрече, обрадовало Прохора. Отрощенная борода оказалась удачной маскировкой. А если еще добавить очки? Никто не видел Прохора в родном городе и с рассеченной бровью. Правда, когда он драпал отсюда с отступающими колчаковцами, бровь уже была рассечена. Но как хорошо, что в то время он носил шелковую черную повязку, и многие думали, что у ротмистра Побирского выбит глаз.
Однако для осуществления «веселой задумки» не было самого главного — денег. Поэтому Прохор и командировал срочно на Лузинский рынок Фаддея Владимировича. И хотя библиотекарь барышничать не умел и стеснялся, все же ассигнаций, которые он выручил за продажу пальто, пока хватало.
...Красноармейцы, очевидно, шли в сторону Сплавного моста, где летом, напротив Хлебного рынка, открылась баня горкомхоза. Туда в минувшую субботу, к великой зависти своего гостя, ходил париться Фаддей Владимирович. Но сейчас колчаковскому ротмистру было не до бани: сейчас он торопился в центр города, на бывшую Гимназическую набережную, в ресторан «Пале-Рояль». Этот ресторан Прохор хорошо помнил по «добрым» временам, когда прокучивал в нем отцовские денежки. Знавал он и его приветливого хозяина — полурусского, полуфранцуза. Но этот хозяин бежал за границу еще в октябре семнадцатого года, а нынче «Пале-Роялем», как рассказывал Фаддей Владимирович, владел какой-то преуспевающий тип из нэпачей. После семи часов вечера сюда устремлялись дельцы всех сортов, их посредники и помощники, золотая молодежь и все те, кого привлекал и дразнил своими возможностями нэп.
По Гоголевской улице Прохор поднялся к Главному проспекту. Прямой и широкий Главный проспект разрезал город на равные части: северную и южную. Сам же он делился на две половины Исетским прудом. Когда-то около пруда шумел горный завод, построенный еще при Петре Первом. Но теперь о нем напоминала лишь каменная плотина с узорными литыми решетками.
На западном берегу пруда находились большая площадь, окруженная магазинами, торговыми рядами и увеселительными заведениями, куда и стремился Прохор. В ресторан «Пале-Рояль» бывший ротмистр спешил сегодня с совершенно определенной целью: приглядеться к богатым посетителям, высмотреть среди них «карася» с туго набитым бумажником, а потом... потом этого «карася» как-нибудь обчистить. Возвращаться к Фаддею Владимировичу он пока не собирался. С солидными деньгами нетрудно сесть в любой пассажирский поезд и уехать из проклятого города, где Прохор не чувствовал себя в полной безопасности.
Поделиться книгой: