Часы с кукушкой

Сколько прелестей таит в себе горная экскурсия, знает лишь тот, кто сам со своим транзистором побывал хоть раз на туристской тропе. Вот повстречалась нам экскурсия намного меньшая, чем наша, — всего на тридцать транзисторов. Их голоса мы легко и не без спортивного удовлетворения подавили.

Вот появилась семья с детьми — если считать на круг, всего шесть транзисторов Они прошли мимо нас с печалью и завистью в глазах, нельзя было даже определить, включены ли их приемники, и даже самое острое ухо не уловило бы их голосов в нашем коллективном радиоконцерте, состоявшем из музыки, пения, декламации, лекций, бесед, последних известий, сельскохозяйственных консультаций, юридических советов, трансляций драматических спектаклей одновременно на родном языке и на многих иностранных.

Сколько в такой горной экскурсии неповторимой красоты, сколько дает она нам впечатлений и эмоций!

— Слушайте, слушайте! Он поймал Люксембург! — вскрикивал кто-нибудь.

— Прибавь звука! — слышалось сразу с нескольких сторон, — Не крути, потеряешь станцию! На какой волне? Сколько килоциклов?

И мы шли дальше, радостные, не чуя усталости. Вертели рычажки и колесики, полные энтузиазма, вдохновляемые открытием среди свиста и треска каждой новой станции. Конечно, не обошлось и без мелких неполадок: у этого сели батарейки, и он как помешанный бросился в обратную дорогу домой; у другого приемник свалился в пропасть и хотя продолжал звучать, но уже в месте, недоступном для его владельца. Зато остальные транзисторы гремели еще громче, переливаясь всеми оттенками тембров, создавая настоящий букет звуков.

Возвращаясь с экскурсии, довольные и радостные, мы думали о недавних временах, когда еще не было транзисторных приемников. Как выглядел тогда туризм? Как преодолевали наши отцы эти крутые тропы с огромными ящиками ламповых радиоприемников на плечах? Носили ли они с собой и электростанции?

Не без гордости мечтали мы также о том, какие изумительные виды откроются нам вскоре на горных тропах благодаря транзисторным телевизорам, которых через каких-нибудь десять лет придется по два, а может, и по три на каждого туриста.

Сапожник

Невдалеке от моего дома на углу помещалась маленькая мастерская. В витрине за стеклом стояли старые ботинки, а выше висела вывеска «САПОЖНИК».

Сквозь стекло витрины можно было видеть владельца мастерской. Он сидел на табуретке и чинил поношенную обувь.

Однажды эта вывеска исчезла, а на ее месте над витриной появилась целая фраза, старательно выписанная красивым почерком: «САПОЖНИК ОКАЗЫВАЕТ УСЛУГИ НАСЕЛЕНИЮ».

Меня заинтересовало, что за услуги может оказывать сапожник, кроме того, что он чинит ботинки. Может быть, он организовал бюро частных детективов? Может, занимается шлифовкой бриллиантов или починкой часов?

Я решил выяснить это и зашел к нему.

— Трудно работать, — сказал мастер. — Многие смотрят на меня с недоверием. А теперь все выглядит куда солиднее. Пусть все знают, что я тоже читаю газеты и шагаю в общем строю.

Но, видимо, это не очень помогло. Сапожника обошли при распределении дратвы, и бедняга вынужден был сочинить новую вывеску: «САПОЖНИК ОКАЗЫВАЕТ УСЛУГИ ТРУДЯЩИМСЯ».

Ознакомившись с новым содержанием вывески, я поинтересовался у сапожника, как теперь идут его дела.

— Пока еще не очень хорошо, — печально сказал он. — Несмотря на новую вывеску, меня все еще не считают полноценной трудовой единицей. Разве моя вина, что я не шахтер и не Металлург? Мой отец был сапожник, он и научил меня подбивать подметки…

Ох! Я уж и не знаю, какую еще вывеску придумать, я человек необразованный. Вот если бы вы… Вы писатель. Если бы вы захотели! — Он нервно мял в руке ремень.

Сердце не камень. Я тут же взялся за работу, и теперь прохожие с восхищением читают над сапожной мастерской новую вывеску: «МАСТЕР, БОРЮЩИЙСЯ НА СВОЕМ УЧАСТКЕ ЗА ВЫСОКИЕ ПОКАЗАТЕЛИ, РЕМОНТИРУЕТ БОТИНКИ ТРУДЯЩИХСЯ, ШАГАЮЩИХ В ЕДИНОМ СТРОЮ».

С тех пор как эта вывеска появилась над входом в мастерскую, сапожник стал пользоваться неописуемым уважением. Проходя мимо мастерской, представители финансовых органов приветливо машут ему руками, мужчины снимают шляпы, милиционеры прикладывают руки к козырькам, а матери поднимают вверх улыбающихся деток.

Только никто уже не приносит сапожнику обувь в починку. Как-то неловко досаждать ему поломанным каблуком.

Насморк

Заянчкевич отправился с женой в театр. Когда они заняли свои места в партере, пани Заянчкевич обратила внимание своего супруга на гражданина, сидевшего прямо перед ним.

— Посмотри, — сказала она, указав на блестевшую в свете люстр лысину, — это твой директор.

— Действительно, — подтвердил Заянчкевич и стал разворачивать плитку молочного шоколада.

В это время подняли занавес, и Заянчкевич то ли из-за мокрей погоды, стоявшей на дворе, то ли по причине сквозняка, потянувшего из-за кулис, внезапно застыл на месте, потом судорожно схватил воздух и чихнул изо всех сил, обильно опрыскав лысину сидевшего впереди директора.

Директор обернулся, смерил взглядом Заянчкевича, достал из кармана носовой платок и, вытерев лысину, произнес:

— Ах, это вы, пан Заянчкевич…

Заянчкевич ничего не ответил, только легко наклонил голову. Директор мрачно повернулся к сцене.

— Обрызгал директора! — прошептала пани Заянчкевич на ухо своему супругу. — Как же это так? Поворачивай голову, когда чихаешь!

Увлеченный происходящим на сцене, Заянчкевич ничего не ответил. Но вдруг, то ли был этому причиной бешено вертящийся вентилятор, то ли у Заянчкевича защекотало в носу, но все его существо охватила дрожь, и зрительный зал встряхнуло от оглушительного взрыва.

Директор судорожно повернулся, достал из кармана носовой платок и начал вытирать лысину. Его глаза метали молнии, а губы, перекошенные гримасой, шептали что-то невнятное.

— Ты опять обрызгал директора, — шепнула жена Заянчкевича тоном порицания. — Я тебе говорила, чтобы ты поворачивал голову.

— Придется принять аспирин, — сказал Заянчкевич.

Директор между тем еще что-то ворчал себе под нос, еще бросал время от времени возмущенные взгляды вокруг, но наконец и он занялся тем, что происходило на сцене.

— Извинился бы перед директором, — шепнула пани Заянчкевич своему мужу.

Но тот был так поглощен сюжетом пьесы и молочным шоколадом, который таял у него в руках, что даже не ответил.

Наверно, на этом все бы и закончилось ко всеобщему благополучию, если бы внезапно в зрительный зал не вошел билетер. Приоткрыв двери, он впустил в зрительный зал волну холодного воздуха. То ли эта волна так повлияла на Заянчкевича, то ли он вообще уже был сильно простужен, однако тут уж ничего не поделаешь: Заянчкевич открыл рот, на мгновение замер и порывисто чихнул, еще раз обрызгав лысину сидящего перед ним директора.

Директор весь задрожал от возмущения и вытащил из кармана носовой платок. Вытирая лысину, он обернулся назад и прошептал зловеще:

— Ну, пан Заянчкевич, вы можете забыть о повышении!

— Видишь! — толкнула супруга локтем пани Заянчкевич. — Теперь ты не получишь повышения! Почему ты не поворачиваешь голову, когда чихаешь?

Заянчкевич нетерпеливо повел плечами:

— Какое там повышение! Сто десять злотых! Из-за них я буду вертеть головой? Чихал я на такое повышение!

И, может, для подтверждения своих слов, а может, из-за того, что насморк прогрессировал, Заянчкевич весь сжался и чихнул на лысину директора с такой силой, как если бы у него было подготовлено другое место в другом учреждении.

Дневник спелеолога

Сто восемьдесят седьмой день.

Уже сто восемьдесят седьмой день я сижу в одиночестве под землей в пещере среди сталактитов и сталагмитов. На земле, дома, — жена, дети. Не знаю, выдержу ли я.

Сто восемьдесят восьмой день.

Миновал сто восемьдесят восьмой день моего одинокого пребывания в пещере. Там, на земле, — жена, дети, родственники. Выдержу ли я?

Сто восемьдесят девятый день.

Сто восемьдесят девять дней я нахожусь в подземной пещере. На земле, в городе, демонстрируют новый отечественный фильм. Выйти из пещеры? А может быть, все-таки выдержу?

Сто девяностый день.

Я провел в одиночестве сто девяносто дней. В пещере. А на земле друзья, знакомые, общество. Выдержу? Не выдержу.

Сто девяносто первый день.

Сто девяносто один день одинокой жизни под землей. На земле телевидение показывает развлекательную программу. Не знаю, выдержу ли я?

Сто девяносто второй день.

На земле торжественно празднуют чьи-то именины. Банкет! А я сижу здесь, под землей, сто девяносто второй день. Нет, кажется, не выдержу.

Сто девяносто третий день.

Вот уже сто девяносто третий день моего одинокого пребывания в подземной пещере. А на земле жена, дети, родственники, новый отечественный фильм, друзья, знакомые, общество, развлекательная программа на телевидении, празднование чьих-то именин, банкет!.. Выдержу ли я?

Нет, точно знаю, что этого всего наверняка не выдержу.

Останусь в пещере. До тех пор, пока окончательно не выдержу.

Зачем стараться?

Я заметил одного типа на трамвайной площадке. Он манипулировал около кармана какого-то гражданина: придвинулся к нему, потом стал с безразличным видом об этот карман тереться, что-то в нем щупал, трогал, наконец махнул рукой и, оперевшись о поручень площадки, стал бессмысленно глазеть по сторонам.

Меня все это заинтересовало.

— Мне кажется, что вы намеревались с этим карманом что-то проделать? — спросил я его просто так, из любопытства.

Он вяло посмотрел на меня и еще раз махнул рукой.

— Хотел в нем пошарить, — ответил он и тут же поправился, — собственно, если говорить по правде, то хотел и не хотел. Не то чтобы мне этого очень хотелось, как видите, я отказался от этой затеи очень легко.

— Не понимаю, — сказал я. — Хотели и не хотели? Разве так поступают карманники?

— Скажу вам откровенно, — объяснил он, — я не вижу причины особенно стараться. Радиоприемник у меня есть, телевизор есть, пылесос и стиральная машина есть, холодильник тоже имею. Автомобиль мне не нужен, потому что при моей специальности ездить приходится главным образом в общественном транспорте. Я достиг потолка, и мне не имеет никакого смысла дальше выбиваться из сил. На жизнь я себе всегда заработаю, даже если буду работать кое-как.

— А профессиональная гордость? — спросил я.

Карманник снисходительно усмехнулся.

— Пусть другие лезут из кожи вон, с меня хватит. Недавно получил срок. Три года. Адвокат защищал меня спустя рукава. Не старался. Вот мне и кинули трояк.

— Может быть, у адвоката уже есть радиоприемник, телевизор, пылесос, холодильник, стиральная машина и автомобиль? — спросил я.

— Вы как в воду смотрели, — проворчал карманник. — Уже всем обзавелся, достиг потолка, зачем ему было стараться?

— Но прокурор постарался, — заметил я, — наверно, у него еще не было холодильника и телевизора?

— Наверно, — кивнул головой карманник.

Я попрощался с карманником, трамвай как раз подошел к остановке, и я вышел. Тут невдалеке жил мой врач (у меня уже несколько дней что-то кололо в боку, горело в горле и царапало в пищеводе).

Я подробно все изложил доктору, он бросил на меня беглый взгляд, потом поглядел в окно и выписал рецепт.

— Может, вы меня все-таки осмотрели бы, пощупали бы где надо? — беспокойно сказал я.

— Не надо, — отрезал доктор, протянул мне рецепт и крикнул: — Следующий!

Застегивая сорочку, которую я расстегнул в надежде на тщательный осмотр, я сказал врачу без обиняков то, что я об этом думал:

— Наверняка у вас уже есть пылесос, холодильник, радиоприемник, телевизор и стиральная машина. Вот вам и ни к чему особенно стараться. Разве я не прав?

Он даже не дал себе труда ни согласиться, ни отрицать. Я ушел с бумажкой, на которой был нацарапан рецепт, и в душе решил найти другого врача, еще не достигшего потолка.

От врача я поспешил к портному забрать новый костюм, который сегодня должен был быть готов. Примерив костюм, я чуть не окаменел от неожиданности, так кошмарно было сшито это безобразие. Я понял, что портной имел все то, что уже перечислялось в предыдущих случаях, что он достиг потолка и ему незачем было стараться.

Возвратившись домой, я задумался над трудной проблемой и сел писать этот рассказ.

Если кому-нибудь покажется, что мое сочинение далеко от совершенства, я прошу принять во внимание, что холодильник, пылесос, радиоприемник, автомобиль и телевизор у меня уже давно имеются, а из-за какой-то стиральной машины вряд ли стоит стараться и выбиваться из сил.

В заботах о представительстве

Я решил зайти в ресторан первой категории, чтобы поужинать. На мне была замшевая куртка и спортивная рубашка без галстука.

— В этой одежде вы не войдете, — сказал швейцар.

— Почему? — спросил я.

— Одеты вы несоответственно, — объяснил швейцар. — У нас обязательны темный костюм, белая сорочка и галстук. Наш ресторан — предприятие первой категории, у нас бывают иностранцы, мы должны заботиться о представительстве.

Направившись к пивному киоску, я подумал, что в принципе товарищи из ресторана правы. У них бывают иностранцы, поэтому забота о внешнем виде обязательна. Это точно.

Однако ведь и на улицах тоже бывают иностранцы. А среди пешеходов, к сожалению, еще встречаются некоторые, одетые не по моде или имеющие в своем гардеробе отдельные детали, не соответствующие всему остальному. Я сам неоднократно видел, как цвет кашне расходится с цветом шляпы, или брюки сидят бог знает как, или сумки у женщин из плетеной соломы, что уж совсем недопустимо. Швейцара из ресторана первой категории этим можно окончательно доконать, не говоря уж об иностранцах. А не следует ли и в данном случае нам позаботиться о представительстве? Может быть, ввести специальные, оборудованные радиоаппаратурой автомобили, в которых мастера по части моды и элегантности обращались бы к пешеходам через громкоговорители:

— Будьте любезны, гражданка в фетровой шляпе! Теперь не носят пальто прямой линии, теперь носят пальто, расширяющиеся книзу, наподобие колокола. Прошу немедленно покинуть улицу! Гражданин, стоящий перед витриной с рыбными консервами! Вы соображаете, что вы надели? Что это за дедушкин реглан? Как у вас вшиты рукава? Что вы нацепили на голову? По-вашему, это шляпа? Если вам нечего надеть, так сидели бы дома, а не разгуливали по улице!

Следует подумать также и о том, что иностранцу может взбрести в голову прокатиться в трамвае. В трамваях тоже придется навести порядок. Заботу об элегантности пассажиров можно поручить кондукторам, прошедшим специальные краткосрочные курсы моды.