Помоги проекту - поделись книгой:
Звонила Наташа Кайдалова из «Нового мира», долго мы сетовали по поводу пропащей жизни, потом она рассказала, что один из литературных лауреатов новейшего поколения заявил, что он «разочаровался в цинизме». Кто был этот смелый персонаж, она не запомнила.
На несколько дней приехал Аверинцев на конференцию по Мандельштаму, его не слышала. Назавтра в 6 утра улетал. В связи с датой вспоминали с ним, как в далекую застывшую и «непотревоженную» еще эпоху, четверть века назад с крестными Ирой и Сережей меня крестил у себя дома о. Димитрий Дудко и как на щекотливый его вопрос о сознательности моего выбора православной веры я откровенно ответила, что принимаю ее безо всяких сомнений, но, добавила: если бы я жила в другом месте, к примеру в Италии, я бы, возможно, стала католичкой и тоже была бы в согласии с этой конфессией (но никогда – с протестантской). И вот, что неожиданно: о. Димитрий принял это с удовлетворением. Широкий человек, а ведь кажется не просвещенный интеллигентским «всеприятием» и соловь евской борьбой со схизмой, чтобы легко с этим согласиться. Аверинцев тут же с одобрением отозвался на мои слова.
По телефону же встал больной вопрос о «смене вех» в отношении гимна. Я рассказала о нашей, во главе с Мариэттой Чудаковой, борьбе против возвращения к советскому. Собирали статьи для сборника «За Глинку!», слали (о своей я уже упоминала) телеграммы в Кремль. Сборник вышел, телеграммы заказные дошли до адресата. Но…вотще. Мы с самого начала понимали, что, возможно, участвуем в экзистенциалистком акте – «действии без надежды на успех». Однако, что еще оставалось?! Сережа Аверинцев вспомнил цитату из Катона: «Делу победителя сочувствуют божества, делу побежденных – Катон».
По «Свободе» поют дифирамбы петербургскому театру за новую постановку «Дневник Анны», при этом якобы, по мотивам «Анны Карениной». Режиссер: «Вронский у меня нормальный парень, мужик, как я. Ему бы в пару такую же нормальную, здоровую женщину, а не наркоманку, морфинистку», как охотно подчеркивается в самой модной нынче элитарной тусовке.
Дожили! «Нет, вас бы, поставангардный режиссер, Анна не только не полюбила, но в ее дом таких, как вы, было бы “не велено пускать!”»
Максим Соколов написал (в «Известиях») об отсутствии у нас политических и вообще кадров. А ведь правда, заметила Ира, кадры находились только у большевиков, но это были разбойники, головорезы, а таковых политических деятелей особо искать было не надо.
А в России, конечно же, кадры есть, но они – в затаенной глубине как не способные к выдвиженчеству.
Звонила Ира, сообщала, что ей какой-то издатель передал статью известного современного мыслителя об антропологии нового тысячелетия. Текст в 18 страниц, она не могла их одолеть и сказала, что ей легче прочитать 400 страниц «Агнца Божия», чем 18 – этого автора. Какой-то претенциозно-одичалый язык, манерность, желание понравиться новому поколению – все это достигает уровня безумия.
Были с Сашей Столяровым на концерте его давних друзей Т. Гринденко и В. Мартынова. Но, о тоска! С начала 2-го отделения играли эстонского Арво Пярта, употреблявшего четыре ноты с включением ударов, от которых нервно вздрагиваешь (это главное впечатление). Все исполнялось будто (а то и вправду) не музыкальными инструментами, а дрынами по дереву или железу. Мартынов поверг в нечеловеческую тоску. Те же четыре ноты. Это был Уорхол в музыке. Но если можно закрыть глаза, то уши заткнуть невозможно – слышно. Звучавшие там произведения композитора – это переведенная в скрипичные звуки зубная боль. Нас поймали в клетку, ранее считавшуюся Большим залом консерватории, вырваться откуда невозможно. Нагнали много детей, которым после действия я самодеятельно пыталась объяснить, что такое на самом деле искусство.
Все музыкальное действие предварялось рекламным вступлением пылкой дамы, некой Виноградовой, с воздеванием рук и восклицаниями «о духовной жажде, горящей в каждой человеческой душе» и разжигаемой сочинениями «гениального композитора» (т.е. Мартынова). «Это какой-то Билли Грэм в юбке», – заметил Саша. Перед исполнением своего шедевра композитор лепетал некую невнятицу, что он очистил нечто «от последующих наслоений…и составил квадрат»(?)… Может быть, это и есть «черный квадрат» из четырех нот, что композитором названо «Stabat Mater». Но, быть может, придет время, он одумается… Не зря же учился.
Конференция в Москве, посвященная Сергию Булгакову. Я невольно спровоцировала скандал, сосредоточившись в докладе на принципиальных чертах веховской идеологии у Булгакова и П.Б. Струве как на позиции консервативного либерализма, в корне отличного от нынешнего либерального умонастроения – на самом деле квази– или псевдо-либерализма. Моя попытка доказать, что это захватывающее умы на Западе, а теперь и у нас, новолиберальное течение, т.е. плюралистический релятивизм, отказавшийся от ценностных основ, мировоззренчески враждебно веховской идеологии С. Булгакова и Струве, – вызвала в части аудитории, казалось бы, собравшихся единомышленников «Вех», шквал протестов у выступавших. Правда, в то же время большинство присутствующих в зале меня тепло приветствовало. Ко мне подходили с теплыми словами: «Вы сказали самое главное и совершенным образом» и т.п.[5] Красивая женщина Татьяна из Академии наук сказала, обратившись ко всем: «Встать в 8 часов утра и приехать сюда – это я могла сделать только ради Гальцевой, и она не разочаровала меня», – но ее заглушали криками… Контраст впечатлений – страшный! До сих пор не знаю, победа это или поражение. Но до чего огорчила меня скептическая реакция Аверинцева, выразившего с места свои сомнения по поводу моего доклада! Мне он пояснил, что я «не в том жанре выступала, митинговом», и прибавил с неодобрением: «Ты что, пришла бросить в лицо этим людям вызов!?». Но кто эти люди, как не читатели РХД! Мой любимый, гениальный Аверинцев (рядом с которым все кажется топорным) «сдрейфил» перед группой модных интеллигентских знаменосцев ура-либерализма, демонстрируя свою лояльность «прогрессивной общественности» в целом, а также и широту своей позиции вообще. Поразил и Н.А. Струве, внучатый племянник П.Б., основателя «Вех», возмутившийся моим противопоставлением двух либерализмов. Я у него не успела спросить: так кто же идейный наследник П.Б. – он или все-таки я? А ведь еще полгода назад, прогуливаясь под сводами нового пушкинского музея, мы в унисон горестно рассуждали о наметившемся повороте общественного мнения назад, к реставрируемому в новой России коммунистическому тренду и о параллельном плюралистическом порыве «вперед»; о судьбе духовной свободы, обретаемой, по словам же Н.А., «человеческой личностью в христианстве и творчески реализуемой ею в культуре», а, тем самым, никак не лишенной опоры. Ведь именно эту позицию: против «безопорного» релятивного плюрализма – я и отстаивала на конференции…
Собственно повторилась история с кланом П.А. Флоренского. Когда в статье о нем в «Философской энциклопедии» я стремилась очистить облик П.А. от распространяемого семьей мнения о его служении Советской власти и, главное, – стремилась запечатлеть правду о его страдальческом конце в «Архипелаге ГУЛАГ», я действовала в противовес семейной биографии, замалчивающей этот факт. Такова была тенденция о. Андроника (Трубачева) в «Богословских трудах». Последовал скандал. Однако что бы я ни думала о его философствовании и богословии, политическую честь П.А. – страдальца берегла я. В выступлении о С. Булгакове и П. Струве я также защищала их «веховство» от переосмысления его в ином, модернистском духе.
Тот же день половина двенадцатого: Сережа позвонил, чтобы попросить прощенья «за дурное поведение на конференции», «это еще из-за погоды», которая его ввергает в бессонницу и выводит из себя. Впрочем, в конце концов, ответила я, к авторам самих «Вех» русская оппозиционная интеллигенция начала ХХ века отнеслась еще возмущен-ней; восстали даже близкие, Милюков, например. Сережа ответил: «Ведь я согласен с тобой на 95%, ты говорила самое главное. Может быть, только надо было несколько изменить тональность…а, может быть, я неправ и относительно жанра. У меня было очень плохое самочувствие». Славный он!
Вечером на моей кухне Ира и Саша, прибывший из Германии, одновременно вспомнили рассказанную ранее мной аналогичную историю с Витторио Страдой. Дело было на конференции в Милане или Венеции, когда после его доклада я выступала с аналитикой как раз той самой квазилиберальной, захватывающей цивилизованный мир идеологией, но миром не осознаваемой. В перерыве ко мне подошел Витторио (о котором я ни словом не обмолвилась в своем докладе и не имела его в виду) и, дрожа от возмущения, сказал мне совершенно поразительную фразу: «Я не знал, что Вы меня так ненавидите!» (А я-то до сих пор чувствовала себя его единомышленницей и даже «любимицей»). Объяснить это ничем не оправданное суждение обо мне можно было не иначе, как мировоззренческими мотивами.
Папа в Греции показал чудеса смирения, но и – справедливости, великий человек. На встрече с Патриархом как душевно и мудро отвечал он на вечный у нас униатский вопрос! Папа сказал: если сегодня на Украине они неблаговидно себя ведут, то надо вспомнить, как их разоряли, – под эгидой …Православной церкви.
«Единственный способ думать – это возражать самому себе» (Аверинцев). Новый Декарт.
У двух особых наций сегодня совпала судьба: сводки с террористических фронтов – в Чечне и на Ближнем Востоке – почти идентичны.
И еще, как бы ни были плохи и враждебны к нам западные правительства, они на два порядка менее злобны, чем их газетчики и так называемые политологи (что, впрочем, одно и то же). Проф. Сорбонны Франсуаза Стоун, например, находит, что по интонации своих обличений России они близки Адольфу Гитлеру.
Я угнетена своими впечатлениями от новой философии. До некоторых пор в этой дисциплине явно или прикровенно искали ответы на родившиеся в душе, уме вопросы. Сегодня, знакомясь с новейшем философствованием, судорожно пытаешься понять, откуда взялся тот или иной вопрос, с жаром обсуждаемый в этом кругу, и даже, что он вообще означает. Но поскольку не только отменена цензура, но и – здравомыслие (потому что отменены новой идеологией смысловые и логические ориентиры), то никакие претензии не принимаются.
Ира тоже размышляла на тему новейшей философии, представляющей собой «собрание странных загадок».
Звонил Аверинцев. Сбросил, наконец, груз доклада для Страсбурга (на 20–21 сентября), да еще на французском. Он с отвагой перед тамошней аудиторией заявил о своем убеждении, что нынешний либерализм перевоспитывает человека в другое существо. А я ему – о моем давнем убеждении (о чем говорила и писала), что беспочвенный либерализм есть духовная революция. А он: «Я говорил подобное перед немцами, которые были так этим недовольны, что потребовали возврата денег на обратный проезд Наташе» (жене). Жаловался, что у него слабеет память, может быть, от изобилия принимаемых таблеток. А я его призвала торжествовать по поводу того, что не слабеет его логика и красота его письма. Сереже это очень понравилось. Зная, как он утомлен поездкой, я попрощалась с ним до ближайших календ.
В следующий раз Сережа был весь погружен в деловые, печатные связи, и как человек, знающий правила обхождения и не ограничивающий себя тематическими рамками, потратил на это часы.
Приехал Пьер Сулаж, знаменитейший французский художник-абстракционист (я бы сказала, «классик чернухи» в своем деле), одержимый черным цветом (вероятно, на почве чернозема, на котором он провел половину жизни в качестве сельскохозяйственного чернорабочего).
Он объяснял нам, что черным цветом увлекались «и другие великие художники, например Малевич». А представляющий его искусствовед из программы «Культура» поделился радостью по поводу того, что к старости Сулаж «вступил в эпоху энергетического расцвета и делает все больше картин все большего размера»». «Я боюсь, что они не горят», – вырвалось у меня, оттого что пришел на память дикий сартровский возглас, попавший в заголовок одной из наших газет: «Я бы сжег Мону Лизу». Вот бы где пригодился его призыв. Но сжигать жаждут лучшее, а культурным мусором как экологическим хламом занимать освободившееся место в качестве невиданных достижений и открытий. Аверинцев заметил по этому поводу: «Мир сошел с ума».
А в газете нашего Юго-Западного округа фраза: «Руки прочь от нашего доллара! Террористы покусились на святое».
Какие перья!
Сережа желает для меня наиважнейшего: облегчения моих рабочих обстоятельств, выхода текстов, застрявших в коридорах власти, на свет Божий.
10 лет назад, в 1991 г., Б.Н. Ельцин отменил КПСС. Борьба с компартией была делом его жизни. Издал указ о запрете и ее идеологии. Через год Конституционный Суд отменил его, получилось, что Зюганов прав: «компартия – это идея». А с идеями можно справиться только другими идеями. Но идея Ельцина о возрождении исторической России оказалась чужда прогрессивной интеллигенции.
Путин в беседе о национальной идее сказал: «Без великой идеи не может быть великого государства». Замечательно. Но поскольку государство наше бесспорно великое, значит, в его основании должна быть заложена некая идея (а он тогда не разъяснил, какая).
Май. На альбоме православного фестиваля значились слова Путина: «Мы возвращаемся не только к духовным и нравственным ценностям христианства, но и к вековым народным традициям». Золотые слова, но, где их следы в нашей жизни?
На исходе Светлой недели решили встретиться у меня en trois: о. Алексей (Гостев), Ира и я. Отец Алексей заставил нас переживать, звонил неоднократно с дороги, застрял: «Начинайте без меня». Убежденная, что он на машине и навеселе, я уже не чаяла, что он доедет. Но явился. Забубенный, но такой очаровательный. Тот, кому идет небольшое подпитие, – редчайший тип избранников. Был, оказывается, на Николиной горе в компании Никиты Михалкова, которого он окормляет, арх. Тихона Шевкунова и ТВ-деятеля Добродеева: «Ну, вы их воспитывали?», – спрашиваю я. «Не получилось, Н.С. все время читал стихи и неплохо… Пушкина, да и каких-то мне неизвестных эмигрантских поэтов. Но как хорошо, что я с вами, девочки!». И о. Алексей впал в радостное ликование по поводу того, что он – в «атмосфере Владимира Соловьёва» и ничего лучшего он не мог бы придумать. Он вообще говорил так, что в очередной раз я восхитилась его пониманием сегодняшнего положения вещей, всеми смысловыми акцентами и интеллектуальной рафинированностью этого «клерикала», выпускника филологического факультета МГУ. Обсуждали насущное в Церкви: с одной стороны, традиционное засилье обрядоверчества, с другой, – проникающий туда модный, «православный плюрализм»: пример – о. Свиридов (как-то дала ему прозвище: «Иоанн Новый Богослов»), от которого в «Русской мысли» защищал мою позицию как раз о. Алексей. В ответ на мою характеристику о. Иоанна Свиридова (кстати, принявшего деятельное участие в подрыве русско-итальянского журнала «Новая Европа») как «православного плюралиста» тот разразился «разоблачительной» статьей. Вот тут о. Алексей сразу и выступил в «Русской мысли» в мою поддержку со всесторонней отповедью (статья «Между Сциллой и Харибдой»), отметив неубедительность и путаность мысли автора, при этом изрекавшего свои неудовольствия «через губу»… И снова вспомнилась служба о. Алексея в его церкви на Николиной горе на праздник Преображения, когда он, воздев руки, в белых одеяниях явился, будто с рафаэлевского полотна «Transfiguration» в Ватиканском живописном собрании. Тут позвонил В. Непомнящий: «Христос Воскресе!» – и предложил мне напечатать в издаваемом им сборнике доклад о Пушкине. А дело в том, что незадолго до этого (о чем вроде бы уже упомянуто) я вступила с ним в перебранку по поводу различения понятий покаяния и раскаяния с акцентом на последнем, чем он был раздражен. И вот предложение, широкий Валя человек и незлопамятный.
Прибыл Аверинцев, рассказал, что ему нездоровится, сразу поинтересовался последними событиями. Узнав, что я отправляюсь в Углич, любезно сказал, что будет ждать моего возвращения, поговорим о накопившемся. Мне было очень приятно это. Но что-то в моей душе потускнело после той конференции о С. Булгакове, когда Сережа громко заявил о своем несогласии с моей критикой современной российской демократии и забвения заповедей «Вех»… Потом согласно решили мы, что современная культура – это симптом и факт личной биографии, а не искусства. Однако в результате человек создает вокруг себя необитаемую среду.
Сегодня же услышала по ТВ «Новостям» от пожарного ведомства: «Погашены затраты на погашение пожаров». А позже – уже от В. Матвиенко, третьего лица в стране, по ТВ в передаче С. Пашкова о положении инвалидов в обществе: «Мы подготовили в этом году более (такого-то числа) глухонемых».
Август. Аверинцев по телефону о демократии: он повторил, что она идет к концу, если уже не пришла. И снова: демократия возможна только малыми порциями, т.е. на малых площадях, типа швейцарских кантонов. В больших демократиях общество за собой ведут «либеральные умники», превращая ее, при сегодняшним техническом прогрессе, в шоу, в показуху…
Об эволюции интеллигенции. Мы с Ирой рассуждали о разнице между прежней интеллигенцией, чертой которой было «мысль разрешить», и сегодняшним «орденом», отошедшем от этого занятия и ушедшим в сотрясение основ не только общественных, но и морально-эстетических.
Звонил Аверинцев и как всегда в этот день – с воодушевляющими пожеланиями; сегодня была такая формулировка: «душевных и физических сил для одоления врагов». На следующий день рассказал мне по телефону, что выступал в Страсбурге (но не в ПАСЕ) на столь близкую мне тему «Неолиберальный проект по переделке человека». Я порадовалась близостью наших интересов, но и злопамятно напомнила ему, что именно за борьбу с этой идеологической утопией формирования нового, релятивистского человека и общества, противостоящей позиции «Вех», он меня порицал на конференции в ИНРИ, посвященной наследию С. Булгакова. «Нет, – возразил Сережа, выдвигая еще одну версию несогласия со мной перед лицом присутствующих в зале возмущенных тех самых неолибералов, – я недоумевал только по поводу того, что это не совсем совпадало с темой конференции о Булгакове». Как же, – говорю я, – ведь Булгаков-веховец, и что может быть актуальнее, чем противопоставить его наследие претендующей ныне на господство психологии нового «ордена интеллигенции». В итоге, мы пришли к согласию.
Встретилось сообщение о появлении в Волгограде «космических коммунистов». Кто-то из заграничных знакомых, узнав о такой группе, отреагировал: «Ну, братцы, у вас самая крутая шиза во всем СНГ».
Разбирая бумаги, наткнулась на критику в мой адрес со стороны А Сопровского (Вестник РСХД, № 136, с. 72–73), который, познакомившись с моими статьями в «БСЭ – III» и решив, что я – лицо советского официоза, возмутился: как это я смею тоном Фомы Аквинского упрекать Льва Шестова за недостаточную содержательность его веры и за разрыв с Логосом?!
Любителям нестесненной свободы, пусть и присягающим ветхозаветной библейской вере, импонирует крайне апофатичная позиция мыслителя (Л. Шестова), но, вдумывавшись в нее, нельзя отрицать не изжитый им волюнтаризм. Кроме того, в критике поэта А. Сопровского чувствуется диссидентский подход, который никогда не отличает философские соображения от политических позиций. Если кто-то служит в официальном учреждении, значит он представитель официоза. Но поэту не хватает воображения представить, что «советский редактор», а в данном случае и автор, участвует не в открытой борьбе с режимом, а в противостоянии ему, имея собственную «тенденциозность». И неизвестно, чья борьба драматичнее… Что могут быть не только «советские», но и «подсоветские» редакторы и авторы и вообще люди, служащие тогда.
С 10-ти утра на конференции в Парламентском Центре с участием МГИМО, МГУ, иностранных профессоров и т.д. Организатор – В. Игрунов из «Яблока». «Круглый стол» во весь огромный прямоугольный зал. Председательствующий проф. Вагнер, тема – Новые черты в постмодернизме и новом либерализме (но не в моем смысле) и в чем-то еще. Но что такое постмодернизм по сути? Выходит, согласно выступающим, это – несколько разных признаков, составляющих клишированные блоки. Ира мне шепчет на ухо: «Черты второй половины ХХ века – ядерное оружие, сексуальная революция, падение тоталитаризма». Я: «Плюс исламский терроризм». Многих из выступающих я обозначила «жертвами либерального режима». Ира просила выражение записать.
Доклад Аверинцева, ради которого он прибыл в Москву, а Игрунов оплатил проезд с женой в оба конца, длился всего семь минут (протокол превыше всего!). Проф. Вагнер его, Аверинцева, дважды останавливал начальственным тоном. И после второго одергивания. Аверинцев прервал свою увлекательную речь на половине фразы. Торжество политкорректного эгалитаризма, который не интересуется смыслом (мыслью); для него все равны… Ира, успевшая просмотреть текст доклада Сережи, заметила приятное совпадение его мысли с той, что выражена в моей статье «Тяжба о России», которую он, кстати, хвалил, и сказала ему об этом, Сережа согласно кивнул.
Вчера Путин великодушно пригласил Г. Явлинского в Кремль (тот самый ненавистный Кремль, которого оппозиционер публично клеймил как символ власти олигархов), чтобы поблагодарить его за вклад в освобождение заложников, захваченных террористами, и при этом за скромность поведения, («не как у некоторых»)… Б. Немцову, рвавшемуся тогда отправиться и в Беслан, и в Норд-Ост, усиленно «не рекомендовали» туда отравляться.
Всегда удивляешься воинственным нападкам главного «яблочника» на «Правое дело», «Союз правых сил», по сути, единственно близкую идеологическую позицию на общественной арене. Что это – политическая близорукость или человеческая слабость завистника? Скорее последнее, гложущее его чувство конкуренции. Те, якобы, слишком часто появляются на экране, хотя скорее это как раз относится к нему самому.
Прошла бездна разнообразного времени, т.е. событий и предприятий, в частности конференция в ИНИОНе «Культурные перспективы России: угрозы и надежды». Казалось бы, на нее явились отобранные (мной) люди. И все равно, как только заговорили о цензуре, так, не считая уж Г.С. Померанца, идееносного плюралиста, присутствовавшие от какой бы то ни было ее пользы стали открещиваться. Даже Б.Н. Любимов, любимый всеми и близкий Солженицыну человек, заволновался от самой мысли о возможности нравственной цензуры, «как бы чего не вышло». Вдруг-де чиновники урежут нашу благословенную свободу творчества (хотя его лично, христианина, человека глубоко порядочного в отношении к искусству, это никак не касается).
Почему-то при обсуждении проблемы цензуры никто не вспоминает (повторюсь) о заветах зрелого Пушкина: «Цензура есть установление благодетельное, а не притеснительное; она есть верный страж благоденствия частного и государственного, а не докучливая нянька, следующая по пятам шаловливых ребят». Вместо этого продвинутые интеллектуалы яростно призывают в свои свидетели Пушкина, ссылаясь на ранние шаловливые, à la «барковские» стихи поэта, никогда не предназначавшиеся им для печати, или на «Гавриилиаду», ставшую одним из предметов неизживаемого раскаяния, «змеи сердечной угрызенья».
В бытность Аверинцева в Верховном Совете он на мои вопли по поводу культурного распада, процесса публичного растления, т.е. вопроса, который, пользуясь своим статусом, он мог бы будировать в высшем законодательном органе (как он это сделал, проводя закон о свободе совести), – ответил, что задумывался над этим и постарается поднять эту тему. В ходе разговора по телефону мы, в итоге, выработали критерии цензурного запрета по пунктам: 1) сексуальные сцены; 2) демонстрация интимных оголенных частей тела; 3) обсцен-ная лексика. Аверинцев 11 раз подавал в Президиум заявки на выступления, но его не удостоили.
При советской власти в голодные годы я, дочь репрессированных родителей, оставшаяся в детстве на попечении преданной безграмотной няни – бабы Маши (ходившей по стиркам, чтобы заработать на картофель для меня и на его очистки для себя), все-таки ничего так остро не ощущала, как несвободу. Я отказалась быть октябренком, не вступала в комсомол (пока философский факультет МГУ под угрозой отчисления не отправил меня в ихнее, комсомольское ЦК для кооптирования в эту организацию), не говоря уже о партии. В школе и на факультете была открытой политической «фрондеркой», по воспоминаниям моих однокашников. (Уберегла меня от преследований дама старой выучки с кружевными воротничками, школьный директор знаменитой 110-ой школы в Мерзляковском переулке и – надо всем этим, конечно, – Высший промысел!)
И вот теперь, будто парадокс: я – противник свободы, свободы безбрежной, торжествующей, захватывающей цивилизованный мир. Люди боятся неведомого будущего, когда нужно страшиться наступившего настоящего.
«Знамя» не взяло мое «Непреложное свидетельство» из-за некоторых идейных разногласий в отношении критически упомянутых мной близких к журналу авторов, как со вздохом объяснил мне Карен Степанян, сам этим огорченный.
Поделиться книгой: