МЫШЬ ГОРОДСКАЯ И МЫШЬ ДЕРЕВЕНСКАЯ
Пошла из города Мышь в красный день промяться И с сродницей своей в деревне повидаться. Та Мышь во весь свой век всё в закроме жила И в городе еще ни разу не была. Как стали ужинать, Мышь градска говорила, Какая тамо жизнь, и очень то хвалила: «Ты ешь простой здесь хлеб, а я там сахар ем; Что ради там господ, и я питаюсь тем». — «Про сахар много раз, сестрица, я слыхала, Однако я его и сроду не едала,— Та говорила ей.— Попотчивай меня». А та, сим лакомством сестру свою взманя, Ответствовала ей: «Коль хочешь то отведать, Так завтра ты ко мне пожалуй отобедать». И сделалося так. Тут сахар, сыр, мясá,— Такого гостья ввек не видела часа. Но как их повара за кушаньем застали, С какою трусостью они от них бежали! И только лишь ушли — ан Кошка им в глаза! Ужаснее еще и первыя гроза. Ушли и от тоя, и тут была удача. Но гостья у сестры домой просилась, плача: «Пожалуй, поскорей, сестрица, отпусти. Ешь сахар ты одна, и с городом прости. Я сладких еств таких вовек не позабуду, А впредь, доколь жива, на твой обед не буду». СТАРИК СО СВОИМ СЫНОМ И ОСЕЛ
Один то так, другой то инако зовет: На свете разны нравы, На свете разны правы, Но все ли то ловить, рекою что плывет? Кто хочет, Пускай хлопочет, Пускай хохочет,— Хула не яд, А без вины никто не попадется в ад. Хулитель ко всему найдет себе привязку, Я к этому скажу старинную вам сказку. Ни года, месяца не помню, ни числа, Как вел мужик дорогою осла. С крестьянином был сын, мальчишка лет десятка; Но то одна догадка: Я в зубы не смотрел, да я ж не коновал, И отроду в такой я школе не бывал. Мужик был стар и с бородою. С какой? С седою. Прохожий, встретившись, смеялся мужику, Как будто дураку, И говорил: «Идут пешками, А есть у них осел; ослы вы, видно, сами». Не празден стал осел. Крестьянин на него полез и сел. Без шпор крестьянин был, толкал осла пятами. Прохожий, встретившись, смеялся мужику, Как будто дураку, И говорил: «Конечно, брат, ты шумен Или безумен. Сам едешь ты верхом, А мальчика с собой волочишь ты пешком». Мужик с осла спустился, А мальчик на осла и так и сяк, Не знаю как, Вскарабкался, взмостился. Прохожий, встретившись, смеялся мужику. Как будто дураку, И говорил: «На глупость это схоже. Мальчишка помоложе, Так лучше он бы шел, когда б ты был умен, А ты бы ехал, старый хрен». Мужик осла еще навьютил, И на него себя, и с бородою, взрютил; А парень-таки там. «Не будет уж теперь никто смеяться нам»,— Ворчал мужик, предведав то сердечно. Конечно, Я мышлю так и сам, Никто смеяться уж не станет; Известно то давно, что сердце не обманет. Прохожий, встретившись, смеялся мужику, Как будто дураку, И говорил: «Старик и в грех не ставит, Что так осла он давит, А скоро седока и третьего прибавит». Удачи нет: никто не хочет похвалить. Не лучше ль на себя, мужик, осла взвалить? ГОРА В РОДАХ
Ужасная Гора на сносях уж была: Не басней басня та, историей слыла. Неправильным дела народ аршином мерит. Что хочешь, то скажи, Ничем не докажи — Всему народ поверит. Не всяк Дурак, Однако многие не видят ясно врак. Обманщик — вякай, Безумец — такай, Что хочешь, то набрякай, В поход Весь ломится народ; Уставилися все смотреть туда, откуда Из матери ийти лежит дорога чуда. Все бредит, мучится, кричит, ревет Гора: Родить пора. Рабята говорят: «Страшней того не ведя; Слона Или медведя Родит она». А люди в возрасте, наполненны обманом, Поздравить чаяли родильницу с Титаном. Но что родилось бишь? Мышь. ШУБНИК
На денежки оскалив зубы, На откуп некто взял народу делать шубы. Сломился дуб: Скончался откупщик, и шуб Не делает он боле. Так шубы брать отколе? А шубников уж нет, и это ремесло Крапивой заросло. Такую откупом то пользу принесло. ЛИСИЦА И ТЕРНОВНЫЙ КУСТ
Стоял Терновный куст. Лиса мошейничать обыкла. И в плутни вникла: Науку воровства всю знает наизусть. Как сын собачий Науку о крючках, А попросту — бессовестный подьячий. Лисице ягоды прелестны на сучках, И делает она в терновник лапой хватки, Подобно как писец примается за взятки. Терновный куст Как ягодой, так шильем густ, И колется; Лиса ярится, Что промысел ее без добычи варится. Лисица говорит Терновнику: «Злодей! Все лапы исколол во злобе ты своей». Терновник отвечал: «Бранись, как ты изволишь. Не я тебя колю — сама себя ты колешь». Читатель! знаешь ли, к чему мои слова? Каков Терновный куст, сатира такова. ОСЕЛ ВО ЛЬВОВОЙ КОЖЕ
Осел, одетый в кожу львову, Надев обнову, Гордиться стал И, будто Геркулес, под оною блистал. Да как сокровищи такие собирают? Мне сказано: и львы, как кошки, умирают. И кожи с них сдирают. Когда преставится свирепый лев, Не страшен левий зев И гнев; А против смерти нет на свете обороны. Лишь только не такой по смерти львам обряд: Нас черви, как умрем, едят, А львов едят вороны. Каков стал горд Осел, на что о том болтать? Легохонько то можно испытать, Когда мы взглянем На мужика, И почитати станем Мы в нем откупщика, Который продавал подовые на рынке Или у кабака, И после в скрынке Богатства у него великая река, Или ясней сказать, и Волга и Ока, Который всем теснит бока И плавает, как муха в крынке, В пространном море молока; Или когда в чести увидишь дурака, Или в чину урода Из сама подла рода, Которого пахать произвела природа. Ворчал, Мычал, Кричал, На всех сердился,— Великий Александр толико не гордился. Таков стал наш Осел. Казалося ему, что он судьею сел. Пошли поклоны, лести И об Осле везде похвальны вести; Разнесся страх, И все перед Ослом земной лишь только прах; Недели в две поклоны Перед Ослом Не стали тысячи, да стали миллионы Числом. А все издалека поклоны те творятся: Прогневавшие льва не скоро помирятся, Так долг твердит уму — Не подходи к нему. Лисица говорит: «Хоть лев и дюж детина, Однако ведь и он такая же скотина, Так можно подойти и милости искать; А я то ведаю, как надобно ласкать». Пришла и милости просила, До самых до небес тварь подлу возносила. Но вдруг увидела, все лести те пропев, Что то Осел, не лев. Лисица зароптала, Что вместо льва Осла всем сердцем почитала. 
ЛИСИЦА И СТАТУЯ
К Елизавете Васильевне Херасковой
Я ведаю, что ты парнасским духом дышишь, Стихи ты пишешь. Не возложил никто на женский разум уз; Чтоб дамам не писать, в котором то законе? Минерва — женщина, и вся беседа муз Не пола мужеска на Геликоне. Пиши! Не будешь тем ты меньше хороша: В прекрасной быть должна прекрасна и душа. А я скажу то смело, Что самое прекраснейшее тело Без разума — посредственное дело. Послушай, что тебе я ныне донесу Про Лису. В каком-то Статую нашла она лесу; Венера то была работы Праксителя. С полпуда говорит Лисица слов ей, меля. «Промолви, кумушка»,— Лисица ей ворчит, А кумушка молчит. Пошла Лисица прочь, и говорит Лисица: «Прости, прекрасная девица, В которой нет ни капельки ума; Прости, прекрасная и глупая кума». А то ты ведаешь, Хераскова, сама, Что кум таких довольно мы имеем, Хотя мы дур и дураков не сеем. ЗМЕЯ И ПИЛА
Не устремляйтеся того критиковать. Кого немножечко трудненько подковать: Все ваши сборы И наплетенны вздоры Не сделают ему малейшего вреда, А вам наделают примножество стыда. Змея нашла Пилу, зверок ее то взгляду; Змея не думает усердно ни о ком И не скупится тратить яду — Грызет Пилу и лижет языком. Что больше вкруг Пилы она, яряся, вьется, И, проливая кровь потоком из себя, Пилу губя, Кровь собенну за кровь чужую почитает И кровью тает. Пилу пилит, Язык болит, Истрескалися губы. Увидела Змея, переломавши зубы, Что тронута она была, А не Пила. ФЕБ И БОРЕЙ
С Бореем был у Феба разговор, Иль паче спор, Кто больше сил из них имеет И больше властвовать умеет. Проезжий на коне — холодноват был час — Накинул епанчу проезжий. Крышка греет, И есть у нас Указ, Во время холода теплей прикрыться И никогда пред стужей не бодриться: Ее не победишь, Себе лишь только повредишь. «Противу холода неможно умудриться,— Сказал Борей.— Смотри, с проезжего хочу Я сдернуть епанчу, И лишек на седле я в когти ухвачу». А Солнце говорит: «Во тщетной ты надежде. А если я хочу, Так эту епанчу Сниму я прежде. Однако потрудися ты И сделай истину из бреда и мечты». Борей мой дует, Борей мой плюет, И сильно под бока проезжего он сует; Борей орет, И в когти епанчу берет, И с плеч ее дерет. Толчки проезжий чует И в нос, и в рыло, и в бока; Однако епанча гораздо жестока — Хлопочет И с плеч идти не хочет. Устал Борей И поклонился ей! Вдруг солнце воссияло, И естество другой порядок восприяло: Нигде не видно туч, Везде златой играет луч; Куда ни возведешь ты взоры, Ликуют реки, лес, луга, поля и горы. Проезжий епанчу долой с себя сложил, И, сняв, о епанче проезжий не тужил. Репейник хуже райска крина. О чем я в притче сей, читатель, говорю? Щедрота лютости потребнее царю: Борей — Калигула, а Феб — Екатерина. СОБАКА И ВОР
Старый обычай и давняя мода — Были б ворота всегда на крепи; В доме всегда у приказного рода Пес на часах у ворот на цепи. Дворник, забывшись, не запер калитки, Следственно, можно втереться во двор; В вымыслах мудрые остры и прытки, Входит мудрец тут, а именно — вор. Ластится, ластится льстец ко собаке, Бросив ей жирного мяса кусок. Пес, рассердясь, закричал, будто в драке: «Рвется напрасно нахал, а не впрок. Вор подкупити меня предпримает, Хочешь прибраться ты к нашим крохам; Верна подарками пса не сломаешь, Я не повинен приказным грехам. Знаю сего я приветства причину; Взавтре, пожалуй, да в день, а не в ночь, Мясо снеси моему господину, Он до подарков поболе охоч». КОМАР
Какой-то негде шел обоз, Клячонка на гору тянулась, Везла она тяжелый воз И стала, больше не тронулась. Сердясь, как будто на жену, Лишь только больше погоняет, Кричит извозчик: «Ну, ну, ну!» — И кляче палкой лень пеняет. Ни с места конь; гора трудна, Трудней извозчикова клика, А кляча воз везет одна, Поклажа на возу велика. Внутри у клячи адский жар, А на спине морская пена, А на возу сидит Комар И мнит: «Горчай я кляче хрена». Вся тягость, мыслит, от него — У Комара ведь есть догадка; Сскочил он для ради того И говорит: «Ступай, лошадка». ДУБ И ТРОСТЬ
Дуб Трости говорил: «Конечно, Трость, Тебе долгонько рость, Быть равной крепости и вышины со мною. Какою ты виною Прогневала богов — и столько ты слаба? Боярин я, а ты — раба. Пускай ветр сильный стонет, Пускай ревет и воет он, Мне столько ж, как Зефир, ужасен Аквилон, И не погнет меня. А ты, лишь только тронет Зефир поверхность вод, Нагнешься до земли; когда ж разинет рот Ветр сильный на тебя, лишь губы он посунет И хоть немножко дунет — Падешь и ляжешь ты. Ты образ слабости, ты образ суеты И вид несовершенства; Я — образ крепости, вид вышнего блаженства». Восстала буря; треск И блеск На горизонте, И треволнение в пространном понте; Внимают ветра крик Дуброва и тростник. Ветр бурный с лютым гневом Дышит отверстым зевом, Яряся, мчится с ревом Сразиться с гордым древом; Через тростник летит И весь тростник мутит. Трость пала. Так сила ветрова на воздухе пропала, А он на гордый Дуб жестокость устремил. Дуб силен; но того сил ветра не имеет, А гнуться не умеет; Ударил ветр и Дуб тотчас переломил. Крепчайша сила древо сшибла, Дуб пал — и Дуб погиб, спесь пала — и погибла. ГОЛОВА И ЧЛЕНЫ
Член члену в обществе помога, А общий труд ко счастию дорога. Послушайте, какой был некогда совет! Сказала Голова Желудку: «Ты, мой свет, Изрядно работаешь: Мы мучимся, а ты глотаешь. Что мы ни накопим, стремишься ты прибрать, И наши добычи стараешься сожрать. Какой боярин ты, чтоб мы тебе служили?» Все члены, весь совет Желудку извещал: «Мы твердо положили, Чтоб так, как ты живешь, и мы спокойно жили». Но что последует? Желудок истощал И в гроб пошел. А при его особе, Увянув купно с ним, подобно как трава, Все члены и сама безмозгла Голова Покоятся во гробе. СВЕЧА
В великом польза, польза в малом, И все потребно, что ни есть; Но разна польза, разна честь: Солдат, не можешь ты равняться с генералом. Свеча имела разговор, Иль паче спор. С кем? С Солнцем: что она толико ж белокура И столько ж горяча. О дерзкая Свеча! Великая ты дура. И Солнцу говорит: «Светло ты в день, А я светла в ночную тень». Гораздо менее в тебе, безумка, жиру, И менее в тебе гораздо красоты; Избушке светишь ты, А Солнце светит миру. ПРОТИВУЕСТЕСТВЕННИК
Был некой человек; Такого не было враля под небесами, И чудесами Наполнил век. Язлялися ему гораздо часто черти. Противестественник, как мы, подвержен смерти. О, лютая печаль! Скончался враль: Ходил купаться, Воды излишно почерпнул, Хлебнул, Стал пьян, заснул, Не мог проспаться. То сведала жена И вверх реки за мужем рыщет, Повыше, где тонул, утопша мужа ищет, И говорит она: «Противу естества ему казались черти; Река его несет, конечно, вверх по смерти». ПЕТУХ И ЖЕМЧУЖНОЕ ЗЕРНО
Кто притчи презирает И пользы в них не зрит, И ничего из них себе не избирает, О людях таковых Федр это говорит. Петух нашел Зерно жемчужно; Оно ему не нужно. Куда его девать? На шею он его не хочет надевать. Невеже Федр ума не умножает. Невежа — ум, петух — жемчуг уничтожает. ОСЛОВА КОЖА
Был Осел, и всякий день От хозяев был он бит; часто погоняли Под беременем; за лень Всякий час они ему палкою пеняли. Умер сей несчастный зверь; Окончал он бедну жизнь и труды несносны; Успокоился теперь. Но хозяева ему и по смерти злостны; И, не помня прежних ран, Как бивали по спине, в голову и в рожу, Продали на барабан Доброго работника за работу кожу. Пересекся век вотще, Чтоб избавиться Ослу палок и убоя; И по смерти бьют еще Часто палками его посреди покоя. Отлучася суеты, Если б чувствовал ты боль, в злой бы ввек был доле Преблагополучен ты, Что не чувствуешь, Осел, ты побоев боле. Всех минется тварей век: Что родится, то живот смертью заключает; Будь доволен, человек, Что твои, конечно, смерть суеты скончает. ОБЕЗЬЯНА-СТИХОТВОРЕЦ
Пришла Кастальских вод напиться Обезьяна, Которые она Кастильскими звала, И мыслила, сих вод напившися допьяна, Что вместо Греции в Испании была. И стала петь, Гомера подражая, Величество своей души изображая. Но как ей петь! Высоки мысли ей удобно ли иметь? К делам, которые она тогда гласила, Мала сей твари сила. Нет мыслей — за слова приняться надлежит. Вселенная дрожит, Во громы громы бьют, стремятся тучи в тучи, Гиганты холмиков на небо мечут кучи, Горам дает она толчки. Зевес надел очки И ноздри раздувает, Зря пухлого певца, И хочет истребить нещадно, до конца, Пустых речей творца, Который дерзостно героев воспевает. Однако рассмотрев, что то не человек, Но Обезьяна горделива, Смеяся говорил: «Не мнил во весь я век Сему подобного сыскать на свете дива». ОСЛИЦА И КОБЫЛА
Себя льзя логикой и физикой ласкать, И математикой, чтоб истину сыскать; А инако не можно, И заключение, конечно, будет ложно. Четвертый способ был доныне прежде кнут, Кто добрый человек, узнать, или кто плут. Лишь только трудно, Когда не врать, О вкусе во вещах нам ясно разобрать. А это чудно: Ведь истина и тамо есть, Хотя и нелегко там истину обресть. Кобыла Осла любила. Какой к ослищу жар! Ослище сух, и дряхл, и стар, Изморщен, жиловат и мерзок, Кричать ослиным зыком дерзок, И недостоин был Не только он кобыл, Но ни болотныя лягушки, Не стоя ни полушки. Спросили у нея, Такого скареда с чего любить ей сродно И что в нем ей угодно? Она ответствует на то: «В нем я Всё вижу, что прельстить удобно нежны души: Большие уши И с фальбалою лоб, Кабаньи зубы И сини губы, А паче, что Кащей мой пахнет будто клоп». Читатель! чем гадка скотина, коя чахнет, И роза чем клопа гораздо лучше пахнет? АРАП
Чье сердце злобно, Того ничем исправить не удобно; Нравоучением его не претворю: Злодей, сатиру чтя, злодействие сугубит. Дурная бабища ведь зеркала не любит. Козицкий! Правду ли я это говорю? Нельзя во злой душе злодействия убавить. И так же критика несмысленным писцам Толико нравится, как волк овцам; Неможно автора безумного исправить; Безумные чтецы им сверх того покров, А авторство — неисходимый ров: Так лучше б авторов несмысленных оставить. Злодеи тщатся пусть на свете сем шалить, А авторы себя мечтою веселить. Был некто в бане мыть искусен и проворен; Арапа сутки мыл — арап остался черен; В другой день банщик тот арапа поволок На полок: Арапа жарит, А по-крестьянски-то — арапа парит И черноту с него старается стереть. Арап мой преет, Арап потеет, И кожа на арапе тлеет,— Арапу черным жить и черным умереть! НЕПРЕОДОЛЕВАЕМАЯ ПРИРОДА
Не сыщешь рыбы в луже, Колико во трудах прилежен ты ни будь И целый год хотя ты в луже рыбу удь; Не сыщешь никогда ты розы в зимней стуже, Ни мягкости во черством калаче, Ни жалости во пьяном палаче, Ни разума в безмозглом рифмаче. Ворону говорить учил учитель: Ворону сек и был вороний он мучитель, И над наукою Ворону он морит — Ворона ничего не говорит. Не сделаешь вовек красавца из урода, Никто того не даст, чего не даст природа. РУЖЬЕ
Среди дни бела Волк к овечушкам бежит. Имел пастух ружье; вздремал, ружье лежит; Так Волк, озревшися, не очень и дрожит. Ружье его стращает И застрелити обещает. А Волк ответствует: «Гроза твоя мелка, Ружье не действует, с ним нет когда стрелка. Худая без него тобой овцам отрада»,— И, к лесу потащив овечушку из стада, Сказал наш Волк: «Лес этот очень густ. Так ежели меня, друзья, сыскать вам надо, Так это буду я, стреляйте в этот куст». Сокрылся Волк; овца за труд ему награда. А следующу речь я знаю наизуст: Коль истины святой начальники не внемлют И, беззаконников не наказуя, дремлют, На что закон? Иль только для того, чтоб был написан он? ИСТИНА
Хотя весь свет Изрыщешь, Прямыя истины не сыщешь. Ее на свете нет: Семь тысяч лет Живет Она высоко, В таких местах, куда не долетает око, Как быстро взор ни понеси, А именно, живет она на небеси. Так я тебе скажу об этом поученье. О чем ты сетуешь напрасно, человек, Что твой недолог век И скоро наших тел со духом разлученье? Коль свет наполнен суеты, Так ясно видишь ты, Что всё на свете сем — мечты, А наша жизнь — не жизнь, но горесть и мученье. НАДЕЖДА
Надежда нашими сердцами обладает И часто суетным весельем услаждает. Надеюся иметь я тысячу рублей; Однако столько же они в мошне моей, Как те, которые в мошне моей лежали И убежали. Что было у меня и от меня ушло, То стало не мое уж боле, А что меня еще поныне не нашло, Подобно не в моей же воле. К чему ж мечтанье плесть? Что было, То сплылó, Что может быть, так то моим еще слыло: Мое лишь только то, что есть. ПУЧОК ЛУЧИНЫ
Нельзя дивиться, что была Под игом Росская держава И долго паки не цвела, Когда ее упала слава. Ведь не было тогда Сего великого в Европе царства, И завсегда Была вражда У множества князей едина государства. Я это в притче подтвержу, Которую теперь скажу, Что Россов та была падения причина. Была пучком завязана лучина,— Колико руки ни томить, Нельзя пучка переломить; Как Россы, так она рассыпалась подобно, И стало изломать лучину всю удобно. ЗМЕЯ СОГРЕТАЯ
Змею мужик нашел: она гораздо дрябла, Озябла. Прикладывает он усердие свое И отогрел ее. Он думал, это так и сделать надлежало,— Она в него вонзила жало, И говорит она ему слова сии: «Не согревай змеи». ВОЛОСОК
В любови некогда не знаю кто горит, И никакого он взаимства в ней не зрит. Он суетно во страсти тает, Но Дух к нему какой-то прилетает И хочет участи его переменить, А именно, к нему любезную склонить, И сердцем, а не только взором, Да только лишь со договором, Чтоб он им вечно обладал. Детина на это рукописанье дал. Установилась дружба И с обоих сторон определенна служба: Детину Дух контрактом обуздал Нерасходимо жить в одной и дружно шайке; Но чтоб он перед ним любовны песни пел И музыкальный труд терпел, А Дух бы, быв при нем, играл на балалайке. Сей Дух любил Забаву И любочестен был, Являть хотел ему свою вседневно славу: Давались бы всяк день исполнити дела, Где б хитрость видима была. Коль дела тот не даст, а сей не исполняет, Преступника контракт без справок обвиняет. Доставил Дух любовницу ему, Отверз ему пути Дух хитрый ко всему. Женился молодец; богатства в доме тучи И денег кучи. Однако он не мог труда сего терпеть, Чтоб каждый день пред Духом песни петь; А Дух хлопочет И без комиссии вон выити не хочет. Богатством полон дом, покой во стороне. Сказал детина то жене: «Нельзя мне дней моих между блаженных числить; От песен не могу ни есть, ни пить, ни мыслить, И сон уже бежит, голубушка, от глаз: Что я ни прикажу, исполнит Дух тотчас». Жена ответствует: «Освободишься мною, Освободишься ты, душа моя, женою, И скажешь ты тогда, что я тебя спасла». Какой-то волосок супругу принесла, Сказала: «Я взяла сей волос тамо; Скажи, чтоб вытянул Дух этот волос прямо. Скажи ты Духу: «Сей ты волос приими; Он корчится, так ты его спрями!» И оставайся с сим ответом, Что я не ведаю об этом». Но снят ли волос тот с арапской головы? Не знаю. Знаете ль, читатели, то вы? Отколь она взяла, я это промолчу; Тому причина та: сказати не хочу. Дознайся сам, читатель! Я скромности всегда был крайний почитатель. Пошел работать Дух и думает: «Не крут Такой мне труд». Вытягивал его, мня, прям он быти станет, Однако тщетно тянет. Почувствовал он то, что этот труд высок; Другою он себя работою натужил, Мыл мылом и утюжил, Но не спрямляется нимало волосок. Взял тяжкий молоток, Молотит, Колотит И хочет из него он выжать сок. Однако волосок Остался так, как был он прежде. Дух дал поклон своей надежде, Разорвался контракт его от волоска. Подобно так и я стихи чужие правил, Потел, потел и их, помучився, оставил. ЕДИНОВЛАСТИЕ
Единовластие прехвально, А многовластие нахально. Я это предложу Во басенке, которую скажу. При множестве хвостов, таская их повсюду, Стоглавый был дракон — Согласья не было законов ниоткуду: Глава главе тьму делает препон; Хвосты... лежат они ни в избу и ни вон, Лежат они, куда занес дракона сон. При множестве хвостов, подобно как и он, Единоглавый был дракон — Согласен был закон. Я крепко в том стояти буду, Что счастья....... И праведного там не может быть указа Между людей, Где равных множество владеющих судей; Где много мамушек, так там дитя без глаза. Не о невольниках я это говорю, Но лишь о подданных во вольности царю. НЕДОСТАТОК ВРЕМЕНИ
Жив праздности в уделе, И в день ни во един Не упражнялся в деле Какой-то молодой и глупый господин. Гораздо, кажется, там качества упруги, Где нет отечеству ни малыя услуги. На что родится человек, Когда проводит он во тунеядстве век? Он член ли общества? Моя на это справка, Внесенная во протокол: Не член он тела — бородавка, Не древо в роще он, но иссушенный кол: Не человек, но вол, Которого не жарят, И бог то ведает, за что его боярят. Мне мнится, без причин К таким прилог и чин. Могу ль я чтить урода, Которого природа Произвела ослом? Не знаю, для чего щадит таких и гром, Такой и мыслию до дел не достигает, Единой праздности он друг; Но ту свою вину на время возлагает; Он только говорит: «Сегодня недосуг». А что ему дела во тунеядстве — бремя, На время он вину кладет, Болтая: времени ему ко делу нет. Пришло к нему часу в десятом Время. Он спит, Храпит; Приему Время не находит И прочь отходит. В одиннадцать часов пьет чай, табак курит И ничего не говорит. Так Времени его способный час неведом. В двенадцать он часов пирует за обедом; Потом он спит, Опять храпит; А под вечер болван он, сидя, убирает, Не мысли, волосы приводит в лад, И в сонмищи публичны едет гад, И после в карты проиграет. Несчастлив этот град, Где всякий день почти и клоб и маскерад. М.М. Херасков
СОРОКА В ЧУЖИХ ПЕРЬЯХ
Сорока в перья птиц прекрасных убралась, Как будто вновь она в то время родилась. Но можно ли одной убором любоваться? Сестрицам надобно в наряде показаться, Отменной выступью пошла И стадо птиц нашла; Взгордяся перьями чужими, Ворочалась пред ними, То подымает нос, то выставляет грудь, Чтоб лучше тем птиц прочих обмануть. Но величалась тем Сорока очень мало: Природной простоты убранство то не скрало, Могли тотчас обман все птицы угадать. За то, чтоб наказать, По перышку из ней все начали щипать. Вся тайна оказалась, Сорока бедная сорокою осталась. ВОРОНА И ЛИСИЦА
Ворона негде сыр украла И с ним везде летала; Искала места, где б пристойнее ей сесть, Чтобы добычу съесть. Но на дерьвó лишь села И есть хотела, Лисица мимо шла; Увидя то, к Вороне подошла, А сыру всей душой отведать захотела. Что ж делать ей теперь? Лисица — зверь, Коль можно было бы, то б на дерьво взлетела, «Что делать,— думает,— хоть не могу летать, Сыр надобно достать». Вороне поклонясь, вскричала так Лисица: «Куда какая птица! Хотя пройди весь свет, Тебе подобной нет, Я б целый день с тобой, голубка, просидела, Когда бы ты запела, Изволь-ка песенку какую ты начать, А я пойду плясать». Ворона впрямь, взгордясь, свой голод позабыла И, песню затянув, сыр наземь упустила. Лисица, сыр схватя, не думала плясать, Но стала хохотать, Потом сказала ей: «Вперед ты будь умняе И знай, что твоего нет голосу гнусняе». БАБОЧКА И ПЧЕЛА
Покрыта Бабочка узорными крылами В беседу некогда вступила со пчелами И тако говорит: «Дивлюся, пчелы, вам, Что вы, летая по цветам, Подобно как и мы, с листочков, рóсу пьете И соки сладкие из оных достаете; С цветочка на цветок Всечасно я летаю, Но век не обретаю, Где спрятан сладкий сок. Не меньше вашего проворства я имею, Но меда сладкого достати не умею». «Напрасно ты хвалить проворство начала,— Одна сказала ей Пчела,— Полезного искать, так нужды нет в убранстве, В проворстве ничего, а нужда в постоянстве, С листочка на листок Ты век перелетаешь; Как легкий ветерок, Коснешься до цветка и тотчас покидаешь; А мы сбираем с них полезные плоды За многие труды. Лишь только оросит всходящая Аврора Слезами те сады, В которых обитает Флора, Рассыпанны в полях увидим красоты; Дают нам сладкий мед и ветви и цветы. С цветочка на цветок когда бы мы скакали, Как ныне скачешь ты, то меда б не сыскали». Ко двум читателям я басенку причел, В единых — бабочек, в других я вижу пчел. Одни у книг своих листы перебирают И, будто бабочки, их смысл и сок теряют; Другие, в чтение проникнувши умом, Обогащаются наукой и плодом.
