ИСТОЧНИК И РУЧЕЙ
Источник некогда с вершины гор стремился, Шумящим в быстрине течением гордился, И в пышности своей Ручей он презирал, Который светлый ток в долины простирал. На все его слова сказал он с тишиною: «Источник! можешь ли за то гнушаться мною, Что я в теченье тих, А ты опасен, вреден, лих? Твоим достоинством я сердца не прельщаю, Хотя передо мной имеешь громкий глас. Ты землю пустошишь, а я обогащаю, Так кто ж полезнее для общества из нас?» ФОНТАННА И РЕЧКА
В средине цветника Фонтанна кверху била И громко о своих достоинствах трубила, А близ ее текла Река по камешкам: прозрачнее стекла. Фонтанна гордая, шумя под облаками, Сказала так Реке: «Куда придвинулась ты, лужица, боками? Не лучше ли б ползла, бедняжка, вдалеке И поле дикое в своем теченье мыла; Пожалуй-ка построй себе подале дом. Ты видишь, какова моя велика сила: Я там, всходя, реву, где молния и гром. А ты в моем соседстве О подлости своей не мыслишь, ни о бедстве». Такою гордостью Река огорчена Фонтанне говорит: «Я ввек не уповала, Чтобы, в железные трубы заключена, Бедняжкой ты меня и подлой называла. Причиной храбрости твоей и высоты, Что вся, по самые уста, в неволе ты, А я, последуя в течении природе, Не знаю пышности, но я теку в свободе». На подлинник я сей пример оборочу; Представя тихие с шумящими водами, Сравнять хочу граждан с большими господами И ясно докажу... однако не хочу. ДЕВИЦА И РОЗА
Прекрасной Розе так Ифиза говорила: «О ты, которую природа сотворила Царицею цветов, Румяностью тебя Аврора озарила, Зефир любуется красой твоих листов; Позволь, чтоб я тебе сомнение открыла: На что толики красоты, Когда всех жалишь ты? Кто прелестям твоим дерзнет коснуться? Всяк может красотой притворной обмануться. Будь столько ты склонна, колико ты мила, И сколь румяна, будь толико мало зла». Смущенная таким советом, Сказала Роза сим ответом: «Ифиза, мне моя упорность дорога, Колико я колка, толико будь строга; Без осторожности была бы я несчастна, Без строгия души краса есть вещь опасна». МАГНИТ И ЖЕЛЕЗО
В который было век, не ведаю про то, Железо некогда поссорилось с Магнитом, Так часто в дружестве, довольно крепко сшитом, Случается разрыв, и часто ни за что. «Что думает Магнит? — Железо говорит,— Что следую за ним, куда Магнит ни ходит, И так меня, как за нос, водит. Не челобитчик я, А он ведь не судья. И можно говорить с Магнитом вольным складом, Притом ходить обоим рядом». Но скоро окончал Магнит с Железом бой, Придвинулся, влечет, как прежде, за собой. Возможно ли тому, кто мил, не угождать, И склонности свои возможно ль побеждать? МАРТЫШКА ВО ДВОРЯНАХ
С полфунта накопя умишка, Разумной сделалась Мартышка И стала сильно врать; А этим возгордясь, и морду кверху драть. Но разве для глухого Казалась речь умна оратора такого, Оратор этот врал, А сверх того, и крал. И так он сделался из зверя дворянином, Пожалован был чином. В дворяне, господа, Мартышку занесло, Так, следственно, у ней и спеси приросло. Поймала счастье в руки, На что уж ей науки? Мартышка — дворянин, как ты ее ни весь, Обыкновенно герб таких героев — спесь. Но, благородный став из подлости, детина Сквозь благородие всем кажется скотина. ДРОВОСЕК
Не много на свое искусство уповай И воли быстрому желанью не давай, Держись, притом держись, что сделать разумеешь. За все хватаяся, напрасно лишь потеешь. Крестьянин негде был, Дрова рубил, Для этакой науки К профессору не лезь, Имей топор да руки, Так мастер тут и весь. А мой крестьянин был дрова рубить охотник, И вздумалось ему, что он столяр и плотник; Такими думами себя он веселил И сосну с кореня претолстую свалил. Колоду вырубя, мужик колоду гладит. Из ней корыто ладит. Долбил, Рубил, Колода вся изрыта, Однако не было и виду в ней корыта, Не так пошел топор. А плотник на упор Еще колоду роет, Да не корыто уж, теперь он ковшик строит. Сказал: «Не возвращусь домой без барыша, Добьюсь ковша». Сердит, потеет, А ковш не спеет, Топор и долото Работают не то: Долбушка сделалась да некакие рожки, Не вышел ковш, так выдут ложки. Стал мастер ложки выдолбать, Считает в ужине обновкой щи хлебать. Скажи, Минерва, мне, художеств мастерица, Чем кончил наш мудрец? Что вышло из его работы наконец? Спица. В.И. Майков
КОЗЕЛ И ЖЕМЧУЖНАЯ РАКОВИНА
Козел, шатаяся, увидел мать жемчужну, Так Раковину все жемчужную зовут— И, почитая ту за вещь для всех ненужну, Сказал с насмешкою: «Ты, лежа век свой тут, Какую сделала, скажи ты мне, услугу Земному кругу? А я всегда встаю с зарею по утрам, Хожу пастись в луга и лажу по горам День целый». Ответ дала козлу и Раковина смелый, Сказавши так: «Козел, дурак, Когда ты по горам, тварь глупая, бродила, В то время перло я жемчужное родила». ПОВАР И ПОРТНОЙ
Удобней повару и жарить и варить, Как о поваренном портному говорить. Не знаю было где, в Литве ли или в Польше, Тот ведает про то, кто ведает побольше. Я знаю только то, что ехал пан, А ехал из гостей, так ехал пьян. Навстречу вдруг прохожий, И сшелся с паном — рожа с рожей. Пан спесью и вином надут. Под паном двое слуг коня его ведут. Конь гордо выступает, Пан в спеси утопает, Подобно как петух. За паном много едет слуг. А встретившийся с ним в одежде ѝдет скудной. Пан спрашивал его, как человек рассудный: «Какое ремесло имеешь за собой?» «Приспешник, государь, стоит перед тобой». «Коль так, ответствуй мне, доколь не плюну в рожу: Когда приспешник ты, так знаешь ли ты вкус, Чтó почитаешь ты за лучший кус?» «У жареного поросенка кожу»,— Ответствовал приспешник так. «Ты — повар не дурак,— Пан говорил ему,— и дал ответ мне смело; Поэтому свое ты прямо знаешь дело». И по словах его пан щедро наградил, Подобно как отец, хотя и не родил. Приспешник с радости мой, поднимая ноги, Помчался вдоль дороги. Навстречу повару дорогой шел одной — А кто? Портной. Знакомцы оба, Притом же и друзья, хотя и не до гроба, Однако же друзья. «Куда ты, брат Илья, Бежишь поспешно?» Другой ответствует: «Теперь уж я Скажу смеленько, брат, что мастерство приспешно Получше твоего; Не знаешь ничего Ты, пьяница Петрушка, Что будет у Ильи великая пирушка! Взгляни на мой карман. Довольны мы с женою оба, И не прожить нам с ней до гроба, Что дал нам пан, Который лишь теперь проехал пьян». И вытянул мешок со златом он с лисенка. «Вот что от пана я достал за поросенка!» И денежки в мешочке показал, Притом все бытие приятелю сказал. Портной, на деньги глядя, тает, Из зависти он много их считает И помышляет так: «Конечно, пан — дурак, Что дал за поросенка Мешок он золота с лисенка? И сам я побегу И господина настигу; И если мудрость вся лишь в коже поросячей, Так я его обрею, как подьячий». Сказав сии слова, Пустилась в путь безумна голова. Пан ехал тихо, Портной бежал мой лихо И вмиг Боярина настиг. Кричит: «Постой, боярин! Я не татарин И не срублю, Я не имею сабли, Не погублю. Все члены у меня в бежании ослабли. Приспешник я, не вор». Пан, слыша разговор И видя за спиною Бегущего не вора с дубинóю, Коня сдержал. Портняжка прибежал, Пыхтит и, как собака, рьяет И чуть зевает, Лишася бегом сил. Тогда его боярин вопросил: «Зачем ты, скот, за мною Без памяти бежал? Лишь только ты меня, безумец, испужал; Я думал, что бежит разбойник с дубинóю». Портняжка говорит: «Не вор я, государь!» А пан ему на то: «Какая же ты тварь?» «Я мастерство,— сказал,— приспешное имею, И хорошо варить и жарить я умею». Пан тотчас вопросил: «Что слаще у быка?» Сказал безумец: «Кожа». Тотчас раздулися у повара бока, И рожа, И брюхо и спина Плетьми ободрана. Пошел портняжка прочь не спешно И плачет неутешно — Клянет боярина и мастерство приспешно. КОНЬ ЗНАТНОЙ ПОРОДЫ
Два проданы Коня, Какие — лишь о том не спрашивай меня. Один был в них хорош, другой похуже; Так за худого дать не можно цену ту же, Какая за Коня хорошего дана; Коль хуже был собой, так меньше и цена. Хорошего Коня поставили на стойло, Всегда довольный корм дают ему и пойло, Конем любуется всечасно господин Конь, будто дворянин, Пьет, ест, гуляет в поле И поднимает нос. Другой — всегда в неволе, Таскает на себе грязь, воду и навоз. Коню то стало скучно, Что он с трудами неразлучно; Наскучила навозна вонь; Хозяину пеняет Конь: «Конечно, моего не ведаешь ты роду, Что возишь ты на мне навоз всегда и воду; А если бы моих ты праотцев узнал, Конечно б, пред Конем ты первенство мне дал, Которого купил со мною ты недавно; Рождение мое, конечно, с ним не равно, Меня, Такого у себя имеешь ты коня, Которому Пегас и Буцефал родня; Так может ли тот конь в равéнстве быть со мною? Хозяин вдруг пресек речь конску дубинóю; Ударив по спине, Сказал: «Нет нужды мне До знатнейшего роду; Цена твоя велит, чтоб ты таскал век воду». ВОР И ПОДЬЯЧИЙ
Пойман вор в разбое, Имел поличное, колечко золотое, Которое пред тем с подьячего склевал В ту ночь, как вор сего воришка разбивал; Хотя подьячего так звать неосторожно, Однако ж взятки их почесть разбоем можно: Затем я назвал так. Подьячий не дурак, Да только что бездельник; Он вора обличал, Что точно у него кольцо свое узнал, И с тем еще других пожитков он искал. На то в ответ сказал подьячему мошенник: «Когда меня за то достóит бить кнутом, Так должно и тебя пытать, подьячий, в том. Когда родитель твой жил очень небогато, Откуда ж у тебя сие взялося злато? Разбойник я ночной, А ты дневной; Скажу я и без пытки, Что я пожитки У вора крал, Который всех людей безвинных обирал. С тобою мы равны, хоть на весах нас взвесить, И если должно нас, так обоѝх повесить». СКУПОЙ
Живал-бывал старик, а в нем была душа, Котора издержать жалела и гроша; Чрез что скопил себе он денег много И столько строго, Как стоик, жил, Ел хлеб и воду пил, И только мой старик лишь денежки копил И их любил, Любил он страстно; Издержать их ему казалося напрасно. Но пользы нет, Хотя б во области имел он целый свет И злата б множество в дому его лежало: Скупому прибыли в богатстве нет нимало. Он — Как Молиеров Гарпагон, Или каков у Федра есть дракон, Который на своем богатстве почивает, А Сумароков называет Такого дураком И стражем своего именья, Которому в нем нет увеселенья. Детина с стариком Был свой или знаком, Заподлинно я вас не уверяю, А только прежнее я слово повторяю: Детина с стариком в едином доме жил И спал с ним на одной постеле, А пил и ел ту ж воду, тот же хлеб, Чрез что душа едва держалась в теле; Но взять детине где б Послаще съесть кусок? Уж скучил той он пищей. Скупой живет, как нищий; Все деньги заключил В неволе у себя, без прибыли народу, Без пользы и себе, ест хлеб и пьет он воду. Детина ту тюрьму хотел освободить И бедных пленников на волю испустить, Старается о том и денно он и нощно, Влюбился в денежки детина и заочно; Желает страстно он мешки пересчитать, И стал он наконец любовник, а не тать, Имея сердце нежно, Старается прилежно. Детина был удал; Он, время улуча, желанье исполняет: Взял деньги, а мешки песком все наполняет, А деньгам волю дал; Старик еще сего несчастия не знает, Мешки свои с песком за деньги почитает. Но некогда он класть проценты вскрыл сундук, Поворотя мешок, не тот услышал стук, Кой прежде в нем бывал. Старик тут удивился, Вскричал: «Ахти, пропал, я денежек лишился!» В беспамятстве упал. Опомнясь, и в тоске, у петли уж стоял: Он с деньгами хотел и живота лишиться. Детина тут сказал: «Доколь тебе крушиться? Невозвратимо что, Жалеть о том почто? Престань, одумайся, прерви рыданье слезно, Ведь деньги у тебя лежали бесполезно. Богатства для тебя довольно в сундуке, И надобность одна — что в деньгах, что в песке». ДЕТИНА И КОНЬ
Детина на коне, имея ум незрелый, Скакал день целый Во всю коневью мочь. Приходит ночь, Лошадушка устала, Скакать потише стала И шла шагóм. Внезапно с стороны набегли воры. Детина — трус сражаться со врагом; Дает лошадке шпоры И плетью бьет. Лошадушка нейдет И говорит детине: «Моей уж мочи нет, Хоть бей, хоть нет меня по спѝне; Когда б ты давеча умел меня беречь И не давал мне муки, Не отдала б теперь тебя ворам я в руки». Читатель, примечай, к чему моя здесь речь: Кто в юности свои пороки побеждает, Тот в старости свой век покойно провождает. СОРОКА, ГАЛКА И СОЯ
Сорока с Галкою нашли кусок добра, Мешочек серебра, И, сидючи, щекочут, Друг другу уступить не хочут. Так ѝдет спор у обоѝх. Летела Соя мимо их, Спустилася проворно. «О чем, сестрицы, так вы спорите задорно?» Сорока с Галкою сказали ей в ответ: «Сестрица, ты наш свет, Дружочек, Нашли мы сей мешочек, И нам принадлежит он обоѝм, А разделить мы не умеем — Затем и спор имеем». Сказала Соя им: «Голубушки сестрицы, Разумные вы птицы, Обеих вас люблю, Позвольте мне, я вас обеих разделю; Скажите правду мне и не утайте дела: Которая сперва к мешочку прилетела?» Тут обе говорят пред Соей: «Я сперва К находке прилетела». «Так мне не разобрать, сестры, меж вами дела, Вспорхните ж вы отсель и сядьте на древа, И коя прилетит при мне к находке прежде, Той будет серебро». Вспорхнули в той надежде, Но Соя к серебру полакомее их; Схватя мешок и сестр оставя обоѝх, Внезапно улетела, А дело их решить по времени хотела. С того часá между людей несется речь, Что должно серебро от этих птиц беречь, Которые по всем домам теперь летают, И если деньги где на окнах обретают, Себе хватают, Затем что их они своими почитают. СУЕВЕРИЕ
Когда кокушечки кокуют, То к худу и к добру толкуют. Старухи говорят: «Кому вскричит сто раз, Тому сто лет и жить на свете; А если для кого однажды пустит глас, Тому и умереть в том лете». А к этому теперь я басенку сварю И вас, читатели, я ею подарю. Ходила Девка в лес, услышала Кокушку, И стала Девушка о жизни ворожить: «Скажи, Кокушечка, долгонько ли мне жить? Не выпущу ли я сего же лета душку?» Кокушка после слов сих стала кокувать, А Девушка моя, разиня рот, зевать. Подкралася змея и Девку укусила, Подобно как цветок средь лета подкосила, Хотя Кокушка ей лет со сто наврала, Но Девка от змеи в то ж лето умерла. СУД КАРТИНЕ
Один то так, другой то ѝнако толкует, И всякий по своей все мысли критикует. Льву вздумалось себе Венеру написать, А дело рассудил Мартышке приказать. Призвав ее к себе, и тако ей вещает: «Мартышка! знаю я, что зверь искусный ты; Примись и сделай мне богиню красоты, Изобрази ее всех прелестей черты». Мартышка дело все исполнить обещает, Пошла домой исполнить Львов приказ. Ей дочь была своя красавица для глаз. «Довольно,— говорит,— мне будет для примеру Намалевать с нее прекрасную Венеру». И написала в-точь Свою Мартышка дочь. «Вот,— с радости кричит,— для удовольства Львова Красавица готова!» И тако своего Мартышка ремесла Картину принесла. Лев, зря картину жѝву: «Но только,— говорит,— прибавить должно гриву, Которая б во всем подобилась моей; Тогда-то должно честь отдать картине сей». Мартышка говорит: «То было бы безбожно, Когда Венерин лик похулить здесь возможно; Она точь-в-точь Похожа на мою большую дочь, Которая, скажу, красавица, я прямо». Но Лев стоит упрямо. «Пожалуй,— говорит,— сей мысли не порочь, Которой никогда не думаю оставить; Конечно, надобно, чтоб гриву к ней приставить». И тако идет спор. Но Лев решити тем сей вздумал разговор: Собрать зверей и всю скотину Судить картину. Мартышка ѝдет в суд И мнит, что честь ее картине отдадут; Так думала Мартышка. Пришла всех прежде Мышка. «Прекрасно,— говорит,— лицо ее и рост, Да только надлежит прибавить ей мой хвост, Тогда совсем она красавица явится». Пришел тут Слон и, зря, дивится. «Куда,— он говорит,— развратен ныне свет, У сей красавицы и хобота уж нет». Верблюд сказал: «Когда б моя спина и ноги, То прямо бы она красавица была». Оленю речь была верблюжья не мила: «Когда бы,— говорит,— мои ей только роги; Да можно ль, чтоб когда без рог могли быть боги?» Тут Бык сказал: «Тогда б хорошей льзя назвать, Когда бы роги ей мои прималевать»,— И в том стоял упрямо. Но Вепрь заговорил: «Не знаете вы прямо Прямого хорошства, и так вы дураки; Ей надобно мои клыки». Потом пришел Осел к написанной картине: Не полюбилася и сей она скотине; Он прочих мненье опроверг И говорит: «Поверх Сея прекрасной туши Когда бы написать мои большие уши, Тогда б сказал и я, Что прямо хороша красавица сия». Козел восстал против зверей и всей скотины, Когда пришла ему промолвить череда: «Ко украшению прекрасной сей картины, Конечно, надобна,— сказал он,— борода». Крот выполз из норы, сказав: «Хоть я не вижу, Однако ж думаю, что я вас не обижу, Когда скажу теперь полезное для вас: По мненью моему, быть должно ей без глаз». Противу сих речей тут все взнегодовали, Невеждою Крота и глупым называли; Однако же Крота хотя всяк глупым звал, Но мненья своего никто не отставал. Тогда Мартышка Льву и всем зверям пеняла, А мненья и она того не отменяла, Что точно ею Львов исполнен был приказ И что она должна всем нравиться для глаз: «А если вашего держаться мне примеру, Так должно написать прегнусную химеру, А не Венеру». СОБАКА НА СЕНЕ
Ни самому не брать И людям не давать — У всех завистливых такие странны нравы, И те уставы У них затверждены; Такие нравы От злого сатаны Сим ядом зависти живут повреждены; И если он себя не пользует благим, Однако же отнюдь не хочет дать другим. А к этому скажу старинную я сказку. Но где, о Муза, где возьму такую краску, Дабы живее мог я зависть описать? Один хозяин был, смирен иль забияка, Того нельзя сказать, Чего не знаю, Лишь то напоминаю: Хозяин был, а у него Собака, Которая свою жизнь счастливо вела, Один с ним ела кус, и нá сене спала, Спала, его не ела, Да только лишь того Собака не терпела, Чтобы хозяйская скотина сено ела. Корова ли придет иль лошадь сено есть, Собака все на них от зависти ворчала И тем скотине всей безмерно докучала; Хотя скотина вся просила сена в честь, Собака не внимала И к сену не пускала, А и сама не ест. Хозяин то приметил И делом сметил, Что в псе велика злость. Он, взявши трость, Которая была потолще и полена, А именно он, взявши пест, Погнал Собаку с сена, Притом ей говорил: «Поди-ко, друг мой гость, Под лавку ляг и там гложи вчерашню кость, Которая тебе осталась от обеда, Коль честь тебе не в честь; Травы тебе не есть, А ешь-ко то, что ест Собака у соседа, А это дай другим, кто может это есть». Пошла Собака с сена, Боль чувствуя в боку. О, чудная премена! Собаки той кровать досталось съесть быку. ЛИСИЦА И БОБР
Лисица некогда к Юпитеру ходила И, идучи оттоль, сошлася со Бобром. «Куда,— спросил Лису Бобр,— кумушка, бродила? «Ходила я туда, отколь к нам мещут гром, И множество с собой я весточек имею,— Лисица в гордости рассказывала так,— То ведает не всяк, Что ныне я, сошед с Олимпа, разумею. Теперь Не всякий по земли скитаться будет зверь. Там вышло повеленье, И так угодно небесам, А то определенье Скрепил Юпитер сам: Волк с зайцем будут в поле, Баран, конь, бык и пес Останутся в неволе; Медведям, тиграм, львам дремучий отдан лес; В степях отныне жить слонам дано великим; Стремнины, горы, рвы — козам, баранам диким; Болота отданы в дом вечно кабанам; Бобрам в реках со выдрами вселиться, А прочее во власть оставлено все нам». «Но человеку чем осталось веселиться?» — Лисицу Бобр спросил. «Сию Юпитер тварь всего того лишил И не дал нашего проворства ей, ни сил; Единое ему в утеху он оставил, Чтоб больше нашего умом своим он правил, И только, кум; Для человека лишь один оставлен ум. Какая для него оставлена безделка!» Но Бобр Лисе в ответ: «Ах, кумушка, мой свет, Худая будет нам со человеком сделка, И дар сей кончится, конечно, не добром. Не осердись, что я слова промолвлю грубы: Он будет лисьи шубы Опушивать бобром». Читатели, и вы, мню, скажете здесь то же, Что качество души телесных сил дороже. ГОСПОДИН С СЛУГАМИ В ОПАСНОСТИ ЖИЗНИ
Корабль, свирепыми носим волнами в море, Лишася всех снастей, уж мнит погибнуть вскоре. В нем едет господин, при коем много слуг; А этот господин имел великий дух, Спросил бумаги в горе И, взяв ее, слугам отпýскную писал, А написав ее, сказал: «Рабы мои, прощайте, Беды не ощущайте, Оплакивайте вы лишь только смерть мою, А вам я всем отпýскную даю». Один из них сказал боярину в ответ: «Велик нам дар такой, да время грозно; Пожаловал ты нам свободу, только поздно, С которой вскорости мы все оставим свет». В награде таковой не много барыша, Когда она дается В то время, как душа Уж с телом расстается. СЛУЧАЙ
Случилось одному прохожему в пути, Который столь не мог в суме своей нести, Чтоб мог пробавиться во всю дорогу пищей: Запас весь кончился. Прохожий стал как нищий; Сума с припасами пуста; Через пустые шел прохожий мой места, А хлеба взял с собой весьма неосторожно; Проголодался так, что бресть ему не можно. Однако же еще поел оставших крох. Лег спать; во сне ему привиделся горох В горшочке, К несчастью, позабыл он ложечку в мешочке, И нечем из горшка ему достать, За тем он принужден опять голодный встать; Взяв ложку в пазуху, и спать опять валится: «Авось-либо мне сон еще такой приснится! Тогда не буду я дурак, Не встану так, Как встал, без ложки; Я выем весь горох до крошки». Безумец, хоть с собой сто ложек наклади, У же такого сна не будет впереди. Толк басни этой в том: кто случай упущает, Тот после никогда его не возвращает. ОТЕЦ И ДЕТИ
Коснувшись жизни края, Родитель сыновьям твердил так, умирая: «Из света я гляжу И к мертвым отхожу; А вы оставшися, возлюбленные дети, Когда не хочете вы спýстя рук сидети, Наставлю вас на лад: Я в поле у себя зарыл великий клад. Зарыл, не помню где, так поле вы вскопайте И, ежели его вы сыщете, владайте». Сих слов и жития последний был конец. Преставился отец, А дети, должное отдав почтенье телу, Придвинулися к делу, Искати клад, Но дело их нейдет на лад. Не зная подлинного места, Взрывают поле мягче теста. «Но, знать, робята, клад в сем поле не лежит! Насеем жит». Потом посеяли, и житы их родились, Труды их им самим сгодились! Они снимают хлеб и продают. Им цену за него хорошую дают. Сторично семена к ним с поля возвратились, И так, искавши клад, они обогатились. Кто в хлебопашестве хороший знает лад, Тот подлинно себе находит в поле клад. М.Д. Чулков
СОРОКА
Сорока некогда в пустом лесу сидела, И на небо она, задумавшись, глядела, Небесны красоты исчислити хотела, Откуда ж ей зачать, того не разумела. По случаю тогда Скворец к ней прилетел, И думу он ее разведати хотел. И только лишь узнал, То, глядя на нее, смеялся, хохотал, И так он ей сказал: «Когда бы все глупцы побольше рассуждали, Поменьше бы они, как думаю я, врали. И что несведомо, того б не разбирали». Сорока, рассердясь, вельми защекотала И так ему сказала: «Ты чести у меня, мой друг, не отымай, Я русский попугай. По перышкам моим прекрасная я птица, Заморским птицам всем родная я сестрица. Да я ж еще и петь велика мастерица. Слетаются ко мне все жители лесов И слушают моих различных голосов; Не так прелестна здесь пастушечья свирель, Какая у меня при окончанье трель. Сижу ли я или стою, Бесперестанно я все арии пою. Ни днем, ни ночью я, мой друг, не умолкаю, Всех в лесе заглушаю И пением моим всю братью услаждаю». Потом разинула Сорока свой роток, И песенку ему воспеть она хотела; А тот ей дал щелчок, Что с дерева она на землю полетела, Ногами задрягала И так защекотала, Что птицы все ее смотрети прилетели И жалости над ней нимало не имели. Щелкали все ее и в голову и в рожу, Измяли перышки и повредили кожу. Однако щекотать она не перестала, Хотя и лапочку на брани потеряла. БЕРЕЖЛИВОСТЬ
Из области Смоленской Мужик иль житель деревенский, Как серп поля их вытер, Пришел к нам в Питер, Не гóрода смотреть, не с дамами водиться, Не летнею порой на шлюпке веселиться, Не в оперы ходить, не в рощах здесь гулять: Пришел он работáть. И мыслит с кем-нибудь помесячно рядиться; Нашел хозяина, работает, трудится, Хозяин рад, Что бог дал клад; Крестьянин лености и отдыху не знает, И точно, как осел, с усердьем работает. Скончался год, работник деньги взял, И новый он кафтан купити предприял, Понеже тот худенек, А платья не дают в Санктпитере без денег, Так должно с деньгами для платья расставаться; Пошел он торговаться, Смотрел и сторговал; Но денег не давал, Расстался с продавцом такими он словами: «Я завтре, брат, приду с моими земляками, Которые его доброту поглядят». Пришли и земляки, ценят и говорят: «Кафтан, парнюга, гож, И очень он пригож». Однако денег наш работник не дает И тако говорит: «Я завтре, брат, чем свет, Приду к тебе опять, Еще знакомых с пять И вся моя родня посмотрят все кафтана, Боюся я обмана, А деньги я, мой друг, трудами достаю, Так оных никогда на ветер не даю». Родные видели, смотрели земляки, И с легкой их руки В полмесяца кафтан и куплен и надет. Мужик по городу в кафтане сем идет И всем напоминает, Что денежки беречь прилежно подобает, Кто пóтом и трудом копейку добывает. М.И. Попов
СОЛОВЕЙ
Свистал на кустике когда-то Соловей Всей силою своей; Урчал, дробил, визжал, кудряво, густо, тонко, Порывно, косно вдруг, вдруг томно, нежно, звонко. Стенал, хрипел, щелкал, скрыпел, тянул, вилял И разностью такой людей и птиц пленял. Когда ж он все пропел Толь громко и нарядно, То Жавронок к нему с поклоном подлетел И говорил: «Куда как ты поешь изрядно, Не могут птички все наслушаться тебя; И только лишь одним бесчестишь ты себя, Что не во весь ты год, дружок мой, воспеваешь», «Желая побранить, меня ты выхваляешь,— Сказал на то певец,— Пою в году я мало, Но славно и удало; А ты глупец! Не сопротѝвлюся нимало я природе; Когда она велит, тогда я и пою, Коль скоро воспретит, тотчас перестаю. А противляться ей у дураков лишь в моде; Им это сродно, Чтоб мучиться бесплодно И против ней идти, когда ей неугодно». Парнасские певцы, Постерегитесь быть такие же глупцы: Не предавайтеся стремленью рифмовать, До тех лишь пойте пор, пока в вас будет сила; Не дожидайтеся, чтоб оная простыла, Когда бессмертие страшитесь потерять. ДВА ВОРА
Что есть во свете воры, О том не входят в споры; Но только, что они покроем не одним: Иные в золоте и титлами надуты, Другие в серяках и с именем простым; Одни политики, другие просто плуты. О двух таких ворах я басенку скажу, И перво в них мое искусство покажу. Был вор простой И хаживал всегда пешком и в серяке; Доходы он сбирал не в городе, не в съезжей, А на дороге на проезжей. Другой Чиновный был, и тьмы имел он в сундуке Червонцев и рублей, Которые сбирал с невинного народа; Поверье эдако или такая мода Есть у бессовестных подьячих и судей. Но наконец попались оба В приказ: Обоим строг указ, Обоим кнут грозит отверсти двери гроба. Судьи калякают: «Не столько лих большой» — И оправляют вора; Подьячьи говорят: «Не столько лих меньшой» — И оправляют вора; Обеим сторонам указы правота. Читатель! будь хоть ты решителем их спора, Скажи нам, кто из них достойнее кнута? А.О. Аблесимов
ДВОРЯНКА В КУПЧИХАХ
Чиновного отца дочь, девка-сирота, По бедности купцом в супружество взята: Купецкой став молодкой, Другою начала ходить походкой! Во девушках она Не кушала вина И презирала водку, Одну имела лишь охотку: Почасту кушать чай! Читатель, примечай: Придвинувшись к купчищу, Придвинулась к винищу И к крепкому пивищу, Пустилась в чарку нос частехонько втыкать. Привыкла куликать... И ныне уже пьет она с охоткой Поутру тот же чай; Но пьет его уж с водкой... Читатель, примечай: Плотненько ежель кто вокруг кого потрется Иль с кем дружненько поведется, Ума и разума того и наберется. КУПЧИХА ВО ДВОРЯНКАХ
Купеческая дочка, На возрасте девочка, Смазливенька лицом, В замужстве быть никак не мнила за купцом... Отец ее имел достаточек свободный; Так ей желалось быть, конечно, благородной! Не стало дело в том, Старуха шасть к ним в дом! Невесте роспись в руки, И ей за женихов сама бралась в поруки... Старик свое дитя, Утешить захотя, Не размышляя боле, Желая следовать во всем дочерней воле: Заметил женишка в сей росписи с чинком, Которого отец ему бывал знаком... Откладывать сего вдаль дела не хотели, Условились: жених, на смотр явясь, Невесте полюбясь, Ударив по рукам... подружки песни пели; Потом и свадебку немедленно свертели. Причина скорости такой сия была: Невесте честь мила... Жених же выгоды свои, напротив, числил; Он состояние свое поправить мыслил: Деревню чтоб купя, иметь с нее доход... Но сказан вдруг ему нечаянный поход! Пришло супружнику с супругой расставаться; Однако ж не забыл он к денежкам прибраться И, нагрузяся всем, сел на воз как-нибудь, Да и отправился в свой путь... Осталась молодая, Об муже потужа И всю потом печаль на радость преложа... Затейливостей тех своих не покидая, Какие в девушках приятны были ей, На воле став своей, Приданое она довольное имея; Но как себя вести, того не разумея, Не в зрелом возрасте она еще была,— По-новомодному во всем себя вела: Уборы и наряды Брала всегда без ряды. Сначала чистые платила рубельки; А после начала давать и вексельки, Лишь только чтобы ей со вкусом нарядиться... Не слушалась ни в чем родимого отца, Не знала, как себе уставить и лица! И вздумала гордиться Перед купчихами, их стала презирать. Пустилась картами исправно козырять!.. Убит в походе муж, супружница осталась... Родня ей новая немедленно сыскалась: Кто кум, кто сват, кто брат... Недолго ж это длилось, Повсюду вексельков довольно расплодилось; Голубушку сию стащили в магистрат. Отец хоть выкупил ее из сей неволи, Но уж восстановить не мог ей прежней доли. Купец при свадебке щедрéнько поступил: За дочерью он все именье укрепил, Сам чистым чист остался И после только чуть не по миру скитался. ПРИКАЗНАЯ УЛОВКА
Читал печатное, не помню, где-то я, А повесть вот сия: Когда б подьячих мы не сами баловали И повод им к тому не сами подавали, Они б не плутовали, Они б не воровали, И в век свой в сем грехе они бы не бывали... А я скажу на то: Вы спросите... а что? Не пременю я слова, Рассказка вот готова: Как в свете жив, нельзя порока избежать, Или болтливому рот накрепко зажать, Или ленивому к наукам прилежать, Так точно всякого подьячего от взяток Не можно вовсе удержать... Прибыток сей им сладок, А путь к нему им гладок; Хоть с первых дней указ подьячих испужал, Да брать им за труды никак не удержал! Приказный выдумал тотчас такие хватки: Как брать тайком им взятки, Дабы просильщикам о том не докучать, А прибыль получать. Подьячески головки Легко изобретут надежные уловки, И вот что вымыслил писец: его возьми В свою просильщик норку, Напой и накорми; Потом в нехитрую игорку, Что вычислил писец с просильщика содрать, То должно тут ему, конечно, проиграть... И в этом: Что взяток не берут, клянутся белым светом. Я здесь про них сказал лишь только что вершки; А в их казну рублей скопляются мешки. И.Ф. Богданович
СКУПОЙ
Какую пользу тот в сокровищах имеет, Кто в землю прячет их и ими не владеет? Живет в провинции скупяк, И хочет вечно жить дурак, Затем что предки жили так. По дедовскому он примеру И по старинному манеру Имеет к деньгам веру, Не бреет никогда усов, Не курчит волосов: У прадеда его они бывали прямы, Который прятывал всегда богатства в ямы. Таков был дедушка, отец и сын таков. Когда он при конце, впоследки, рот разинул, Едва успел сказать жене, Что деньги он в земле покинул, В саду, в такой-то стороне, Но чтоб не трогать их,— он умер с тем заветом; Жена, не тронув их, простилась после с светом; Вступил в наследство внук, Но деньги те еще людских не знали рук: По завещанью он зарыл их в землю ниже, Как будто для того, чтоб были к черту ближе. НЕУМЕРЕННОСТЬ
Всяк ищет лучшего, на том основан свет; И нужен иногда к терпенью нам совет. В Сибири холодно, в Китае больше преют, И люди то сносить умеют. Но, Муза, далеко меня ты занесла: В Китае побывать и побывать в Сибири Подале, нежели отсюдова в Кашире, И надобно туда дорогам быть пошире. Поближе я найду в пример такой Осла. Мужик, пастушья ремесла, Гонял на корм сию скотину, И выбрал лучшую долину. Долина у реки, трава была густа, И близки от двора хозяйского места; На что же далеко носить ему дубину? А на другом краю реки Паслись Быки У пастуха Луки; Казалося, туда пути недалеки. Их кормом мой Осел прельстился: Прискучило ему давно Есть каждый день одно, И переправиться однажды покусился, К Быкам пустился, Да та беда, Что не было туда Сухой дороги, А надлежало плыть: в болоте вязнут ноги, Река Была топка. Кричит пастух и стонет, Увидя, что Осел в болоте тонет. Он мнил, что глупую скотину воплем тронет; Однако мой Осел На крик пастуший не смотрел И на средине Увяз по горло в тине. Осел В болоте сел; Раздумал ехать в гости И был бы рад Отправиться назад; Но, порывался он хотя сто крат, Хотя пастух в него метал каменья в злости, Отчаян был его возврат. К чему представлен здесь Осел, увязший в тине? Легко поймешь, читатель, силу слов: Великие стада найдешь таких Ослов, Которые, своей противяся судьбине, Пускаются в опасный путь, Дабы сыскать там что-нибудь, И часто на пути принуждены тонуть. ПЧЕЛЫ И ШМЕЛЬ
Пчелино общество, с тех пор как создан свет, Житейских должностей всегда примером было, Всегда союз любило, Всегда носило мед. Вблизи каких-то Пчел, пчелиный подражатель, Знакомец иль приятель, Устроивши в земле конурку и постель, Работал также Шмель. Куда летит Пчела, туда и Шмель летает, И так же мед таскает. Хорош такой сосед, Который носит мед; И Пчелы, чтоб завесть с соседом хлебосольство, Судили нарядить нарочное посольство, Шмеля просить, Чтоб вместе жить И вместе мед носить. К Шмелю от матки Пчел явились депутаты: «Послушай,— говорят,— поди ты к нам в дупло, У нас просторно и тепло. Мы будем завсегда друзья твои и браты И возьмем всех Шмелей к себе из-под земель». «Я род пчелиный почитаю И вашу добродетель знаю,— Ответствовал им Шмель,— Но в вашем обществе живут нередко Трутни, Которые творят и шалости и плутни; Их плутни разбирать, Так время потерять. Я знаю цену службы И всей пчелиной дружбы: Хотя же у себя тружуся я един, Но в доме я моем свободный господин». М.Н. Муравьев
СУД МОМОВ
К М. А. Засодимскому
Ты часто, слушая стихи мои с раченьем, Прочь гонишь от меня прельщающий туман: Здесь рифмой оскорблен, там смысла опущеньем, Свергаешь без чинов мной чтимый истукан. Послушай: я еще являюсь с сочиненьем, Чтоб случай дать тебе свой править важный сан. Насмешник греческий, писатель остроумный, Такую повесть нам оставил Лукиан, Что будто в день какой-то шумный Нептун, Минерва и Вулкан Похвастать вздумали верховностью своею В художествах: кто лучше из троих Покажет образец способностей своих — И Мома выбрали судьею. Известно, парень вострый Мом: Ума имеет он палату, И уж не спустит он приятелю, ни свату, Лишь только бы блеснуть умом. Условье сделано, и день суда назначен. Вулкан к мехам, Нептун во глубину, Богиня мудрости в Афинскую страну — И ну трудиться. Труд удачен. В условный день, лишь начало светать, В какой-то роще отдаленной, Внизу Олимпа насажденной, Изволили мои художники предстать Суда во ожиданье. Работу рук своих, Нептун вола привлек; Минерва — на столпах великолепно зданье; Вулканом изваян (возможно ль?) человек. Приходит Мом. И что вы, добры люди, Подумаете,— он учтивость сохранит? «Твой вол прекрасный зверь,— Нептуну говорит,— Но он бы был сильней, рога имев у груди». Минерве: «Сей фасад Сияющ, и по всем он правилам построен; Но ежели сосед и зол, и беспокоен — Что сделаешь? Нельзя перенести палат». Впоследок очередь дошла и до Вулкана: «Вся хитрость во твоем труде истощена. Но для чего в груди не сделано окна, Чтоб правду отличать льзя было от обмана?» Окончен суд, и участь всех равна. Тогда мои узнали поздно боги, Что трудно и богам на Мома угодить. Зачем же критике, пииты! вас щадить? К чему ваш крик и шум? Судьи должны быть строги. КУЧЕР И ЛОШАДИ
Не ведаю того, в каком то было лете И точно коего то месяца и дня; Лишь ехал господин по улице в карете,— То только знаю я. На козлах кучер был с предолгими усами И тамо управлял упрямыми конями. Не так на небесах гордился Фаетонт Иль Ахиллесов вождь коней Автомедонт. В то время, как то он без правил и закона Скакал к стенам прегорда Илиона, Как кóзел с высоты, скиптр кучерский в руках, Подобно как индейский шах, Гордился кучер мой и так превозносился: «Какая часть моя! Где я? В какой высокий чин на свет я сей родился? Се подданны мои, на них мне власть дана, Тварь бедна, для меня лишь ты сотворена!» Но в час, плачевный час, как хвастал он надменно, Неслыханное зло в то время совершенно: Конь в брюхо брык, Упал мужик. Поднялся крик. Кто прежде в высоте вверху был над конями, Тот стал под коньими ногами. О вы, великие и сильны на земли! Толь страшну истину из уст моих внимая, Страшитесь, чтобы не могли Вы гордостью дойти погибели до края. И вы, всевышнего подобие и вид, Цари, я к вам мой глас днесь обращаю, Простите мне, коль я воспоминать дерзаю, Что не презрение любовь к вам в нас родит. ВЕРХУШКА И КОРЕНЬ
