Русская басня

СТРЕКОЗА

В зимне время подаянья Просит жалко Стрекоза, И заплаканны глаза Тяжкого ее страданья Представляют вид. Муравейник посещает, Люту горесть извещает,          Говорит:          «Стражду; Сжалься, сжалься, Муравей, Ты над бедностью моей, Утоли мой алч и жажду! Разны муки я терплю:              Голод,              Холод; День таскаюсь, ночь не сплю». «В чем трудилася ты в лето?» «Я скажу тебе и это: Я вспевала день и ночь». «Коль такое ваше племя, Так лети отсель ты прочь:     Поплясати время».

САТИР И ГНУСНЫЕ ЛЮДИ

Сквозь темную пред оком тучу     Взгляни, читатель, ты     На светски суеты! Увидишь общего дурачества ты кучу. Однако для-ради спокойства своего, Пожалуй, никогда не шевели его; Основана сия над страшным куча адом,     Наполнена различным гадом,                        Покрыта ядом. С великим пастухи в долине были стадом.                        Когда?     Не думай, что тогда,     Когда для человека Текли часы златого века, Когда еще наук премудрость не ввела, И в свете истина без школ еще цвела; Как не был чин еще достоинства свидетель,                        Но добродетель; И, словом, я скажу вот это на конец: Реченны пастухи вчера пасли овец. По всякий день у них была тревога всяка:     Вздор, пьянство, шум и драка.                       И словом так: Из паства сделали они себе кабак,—                       Во глотку,     И в брюхо, и в бока,     Наместо молока,             Цедили водку, И не жалел никто ни зуб, ни кулака, Кабачный нектар сей имеючи лекарством, А бешеную жизнь имев небесным царством.           От водки голова болит;           Но водка сердце веселит;           Молочное питье не диво;               Его хмельняй и пиво;     Какое ж им питье и пить,           Коль водки не купить! А деньги для чего иного им копить? В лесу над долом сим Сатир жил очень близко, И тварию их он презренною считал, Что низки так они, живут колико низко. Всегда он видел их, всегда и хохотал, Что нет ни чести тут, ни разума, ни мира.     Поймали пастухи Сатира          И бьют сего Без милосердия невинна Демокрита. Не видит помощи Сатир ни от кого; Однако Пан пришел спасти Сатира бита; Сатира отнял он, и говорил им Пан: «За что поделали ему вы столько ран?     Напредки меньше пейте; А что смеялся он, за то себя вы бейте.     А ты вперед, мой друг, Ко наставлению не делай им услуг;     Опасно наставленье строго,     Где зверства и безумства много».

КОТ И МЫШИ

          Был Кот и взятки брал.           С мышей он кожи драл,           Мышей гораздо мучил           И столько им наскучил,           Чиня всегда содом, Что жительство мышей, а именно тот дом,      Казался жителям сим каторгою лютой;                      Свирепый тот                      Мучитель-Кот      Десятка по два их щелкал одной минутой.      Ненасытимый Кот и день и ночь алкал      И целу армию мышей перещелкал.      Вся помочь им от ног; однако худы танцы,           В которых можно захромать,      А может быть, еще и ноги изломать; Зарылись наконец они в подполье в шанцы,      Чтоб Кот не мог их более замать,      И ни одна оттоле не выходит; Ни мышачья хвоста Кот больше не находит      И тщетно разевает рот:                       Постится Кот;                   Прошли котовы хватки;                       Простите, взятки!           Подьячий! знаешь ты,           Как мучатся коты, Которы ничего содрать не могут боле, И сколько тяжело в такой страдати доле, Сыскал мой Кот себе подьяческий крючок: Умыслил дать мышам он новенький щелчок, И задними он гвоздь ногами охватил,                       А голову спустил,      Как будто он за то, что грешен,                       Повешен, Являя, что мышам уже свободный путь; И льстится мой мышей подьячий обмануть. Не слышно более разбойникова шуму;      Так мыши сделали в подкопе думу,           Не отступил ли прочь герой, И из коллегии все выступили в строй;      И, чтя Кота не за безделку,      Выглядывают только в щелку.          Увидели, что Кот их жив                  И лжив; Ушли назад, крича: «По-прежнему Кот бешен, По-прежнему с нас Кот стремится кожи драть                       И взятки брать,                  Хотя уж и повешен».

НОВЫЙ КАЛЕНДАРЬ

Порядок естества умеет бог уставить И в естестве себя великолепно славить. К Юпитеру принес крестьянин календарь          И расписал подробно Ко хлебородию для года что способно:      Когда потребен дождь, сушь, холод, жар.          Он книжку ту подносит                         И просит, Чтоб было только то лишь ради нив его.          Юпитер отвечал: «Я сам того Не сделаю, опричь тебя, ни для кого;          Я больше разума имею, И сделать календарь получше я умею; А ежели когда бывает он и худ, То — тайна естества, и праведен мой суд».     Крестьянин этому не верит: «Вот так-то,— мыслит он,— Юпитер лицемерит. Когда бы в небесах между богов я жил, Совсем бы естество не так расположил: Всегда б была весна, всегда цвели бы розы,                      И не было б зимы;                      На что морозы?          И ввек бы не пахали мы; Не молвил бы тогда прикащик: «Вы ленивы», И хлеб давали б нам несеяные нивы.      А это что за свет!      Весь год покою нет. Рождались бы собой домашние потребы:      С горохом пироги, печены хлебы; А я бы на печи нетопленной потел, И гусь бы жареный на стол ко мне летел». Настало, кончилось его желанно лето.      А сделалось вот это: Не возвратилися в деревню семена, И с нив мужик пожал их только имена.

НАДУТЫЙ ГОРДОСТЬЮ ОСЕЛ

Осел вез дровни; в них стоит большой кумир;           Сбегается весь мир;           Безумные народы, Противу разума и чувствия природы,     Зовут его владыкой и отцом           И господом-творцом; На землю падая, во громогласном крике, Творят моление вселенныя владыке;      Никто и намекнуть того тогда не мог,           Что едет то не бог; За это мудреца не палкой приударят:                Изжарят,      Кому захочется пропасть? Мала у разума, у силы больше власть. Кричат и мудрецы, не только протчи люди: «О творче, милостив ко твари вечно буди!» Присвоил тут Осел себе тот весь поклон,           И думает — бог он. Кричит: «Я, я вселенной обладатель,      Земли и небеси создатель      И блага всякого податель». Недолго был Осел в претяжкой сей вине, Ударили его дубиной по спине,      И глупому Ослу то ясно показали                И доказали,           Сломив дубиной гордый рог,               Что он — Осел, не бог.

ДВЕ КРЫСЫ

     Сошлись на кабаке две Крысы          И почали орать,      Бурлацки песни петь и горло драть          Вокруг поставленной тут мисы,               В котору пиво льют И из которыя подчас и много пьют.      Осталося немного пива в мисе,          Досталося то пиво Крысе. Довольно нектару одной, и мало — двум;                Одна берет на ум:                «Лишуся этой я забавы, Когда сестра моя пренебрежет уставы                И выпьет нектар весь она                        Одна                       До дна;                В приказах я бывала,           И у подьячих я живала;                Уставы знаю я». И говорила ей: «Голубушка моя!           Ты кушай, радость, воду И почитай во мне, дружочек, воеводу —                Вить я его; А про хозяина, сестрица, твоего                Не только слуха,                Да нет и духа».      И пиво выпила досуха,           А мерою — с два брюха.      Сестра ворчит и говорила так: «Такой беседой впредь не буду я ласкаться,          И на кабак За воеводскими я крысами таскаться».

ВЫСОКОМЕРНАЯ МУХА

          Лошак большое бремя нес,                А именно, телегу вез.                Грузна была телега.      Хотя у Лошака и не велика нега;                            Однако он                            Не слон, И если взрючено пуд тридцать, так потянет,           Попреет и устанет.      А Муха на возу бренчит      И Лошаку: «Ступай,— кричит,— Ступай скоряй, ступай, иль я пустое мелю? Не довезешь меня ты эдак и в неделю           Туда, куда я целю». Как будто тот Лошак для Мухи подряжен           И для нее впряжен.           Ярится Муха дюже,      Хотя она боярыня мелка,      И жестоко кричит на Лошака За то, что он везет телегу неуклюже. Раздулась барыня. Но есть и у людей Такие господа, которые, и туже      Раздувшися, гоняют лошадей, Которы возят их и коих сами хуже.

СОЛОВЕЙ И КУКУШКА

          По мрачной нощи Приятно воспевал на древе Соловей; Еще прекрасняе тогда казались рощи          От песни сей. Робята у дерев тут ветви отнимали,     Деревья свежие ломали И песне Соловья нимало не внимали. Кукушка говорит: «Ты пой или не пой, Невнятен, Соловей, прохожим голос твой; Такая песенка приятна не бывала.     А если я открою рот, Так пенье в рощах сих пойдет наоборот».                            Закуковала     И вóпит на суку. Робята песню ту внимают     И прутья не ломают, Да только лишь кричат за ней: «куку, куку».     Кукушке подражать не трудно:     Она поет не чудно.     С пастушкой шел пастух, И стали зажимать от хорной песни слух. Потом и Соловей запел; они внимают,                           Увеселяя дух, А те опять себе деревья тут ломают.     «Что? — спрашивал Кукушку Соловей,—     Не лучше ль песенка твоя моей?» Достойной похвалы невежи не умалят, А то не похвала, когда невежи хвалят.

ПОРЧА ЯЗЫКА

Послушай басенки, Мотонис, ты моей; Смотри в подобии на истину ты в ней              И отвращение имей              От тех людей,         Которые ругаются собою, Чему смеюся я с Козицким и с тобою.           В дремучий вшедши лес,           В чужих краях был Пес, И, сограждан своих поставив за невежей, Жил в волчьей он стране и во стране медвежьей. Не лаял больше Пес: медведем он ревел           И волчьи песни пел.      Пришед оттоль ко псам обратно, Отеческий язык некстати украшал: Медвежий рев и вой он волчий в лай мешал, И почал говорить собакам непонятно.              Собаки говорили: «Не надобно твоих нам новеньких музык,           Ты портишь ими наш язык»,—      И стали грызть его и уморили.      А я надгробие читал у Пса сего: «Вовек отеческим языком не гнушайся               И не вводи в него               Чужого ничего, Но собственной своей красою украшайся».

ЧИНОЛЮБИВАЯ СВИНЬЯ

          Известно то, что многим Чины давно вошли в оброк четвероногим; Калигулы коню великое давно           Достоинство дано;      Однако не одни лошадки      Имели таковы припадки,          Но многие скоты Носили без плодов почетные цветы. Взмурзилась и Свинья, чтоб ей повеличаться      И чином отличаться; За чин-де более всего на свете чтут, Так, точно главное достоинство все тут; А без того была какая бы причина          Искать и добиваться чина?      Отказано Свинье; в ней кровь кипит:          Свинья свиньей храпит,          Свинья змеей шипит, И от досады той не ест, не пьет, не спит.      О чем Свинья хлопочет! Какой-то Философ то видит, и хохочет, И говорит он ей: «Безумная Свинья!      Скажи, голубушка моя, К чему названия Свинья пустого хочет?»      Она ответствует ему:           «К тому, Чтоб было сказано когда о мне в банкете,      Как я войду в чины: Превосходительной покушай ветчины». Он ей ответствовал: «Коль нет меня на свете,      На что мне чин, душа? Свинина же притом не чином хороша».

КАЛИГУЛИНА ЛОШАДЬ

Калигула, любовь к лошадушке храня,     Поставил консулом коня; Безумну цесарю и смрадному маня, Все чтут боярином сиятельна коня; Превосходительством высоким титулуют; Как папу в туфлю все лошадушку целуют; В Сенате от коня и ржание и вонь. По преставлении Калигулы сей конь, Хотя высокого указом был он роду, Не кажется уже патрицием народу,          И возит консул воду.                Невтон, Не брав рецептами к почтению лекарства,           В почтеньи жил без барства,              В почтеньи умер он.

СТРЯПЧИЙ

Какой-то человек ко стряпчему бежит: Мне триста, говорит, рублей принадлежит, Что делать надобно тяжбою, кáк он чает?              А стряпчий отвечает:                        «Совет мой тот: Поди и отнеси дьяку рублей пятьсот».

ЗАЯЦ И ЛЯГУШКИ

          Испуган Заяц и дрожит, И из кустарника к болоту он бежит.                 Тревожатся Лягушки,           Едва осталися в них душки,                 И становятся в строй. Великий, думают, явился им герой. Трусливый Заяц их хотя не побеждает,                 Однако досаждает:                      «Я трус, Однако без войны я дал Лягушкам туз». Кто подлым родился, пред низкими гордится, А пред высокими он, ползая, не рдится.

ОСЬ И БЫК

     В лесу воспитанная с негой,          Под тяжкой трется Ось телегой      И, не подмазанна, кричит. А Бык, который то везет, везя — молчит. Изображает Ось господчика мне нежна,      Который держит худо счет,              По-русски — мот,         А Бык — крестьянина прилежна. Страдает от долгов обремененный мот,      А этого не воспомянет,      Что пахарь, изливая пот, Трудится и тягло ему на карты тянет.

ХВАСТУН

Шел некто городом, но града не был житель,               Из дальних был он стран, И лгать ему талант привычкою был дан.               За ним его служитель, Слуга наемный был, из города сего,               Не из отечества его. Вещает господин ему вещанья новы И говорит ему: «В моей земле коровы               Не менее слонов». Слуга ему плетет и сам рассказен ков: «Я чаю, пуда в три такой коровы вымя, Слонихой лучше бы ей было дати имя. Я думаю, у ней один полпуда хвост.               А мы имеем мост,               К нему теперь подходим. По всякий день на нем диковинку находим.               Когда взойдет на срединý, Кто в оный день солжет, мост тотчас разойдется,               Лишь только лжец найдется,               А лжец падет во глубину». Приезжий говорит: «Коровы-то с верблюда, А то бы очень был велик коровий хвост. Слоновьего звена не взрютишь на три блюда. А ты скажи еще, каков бишь ваш-ат мост?»               «А мост-ат наш таков, как я сказал, конечно».               «Такой имети мост,               Мой друг, бесчеловечно.               Коровы-то у нас               Поболе, как у вас. А мост-ат ваш каков?» — «Сказал уже я это. У нас же и зимой рекам весна и лето:                                Нам       Мосты всегда потребны по рекам...» «Коровы-то и здесь такие ж, как и там; Мне только нá этот час ложно показалось, А оттого-то все неловко и сказалось.           А мост-ат ваш каков?»               «Как я сказал, таков». Приезжий говорил: «Коль это без обману,       Так я через реку у вас ходить не стану».

ПОРТНОЙ И МАРТЫШКА

                 Портной кроил,           Мартышка это примечает                      И чает, Искусства своего Портной не утаил.                  Зачем-то он, Скроив, и то и то оставив, вышел вон. Мартышка ножницы Портного ухватила                     И без него,                  Не зная ничего,                  Изрядно накутила, И мнила так она, что это ремесло           От знания ея не уросло.           Зверек сей был ремеслоборец: Портной — пиит, а он — негодный рифмотворец.

ДЕРЕВЕНСКИЕ БАБЫ

          Во всей деревне шум,           Нельзя собрати дум,           Мешается весь ум:           Шумят сердиты бабы.           Когда одна шумит, Так кажется тогда, что будто гром гремит. Известно, голоса сердитых баб не слабы. Льет баба злобу всю, сердитая, до дна, Несносно слышати, когда шумит одна. В деревне слышится везде Ксантиппа древня, И зашумела вся от лютых баб деревня.           Вселенную хотят потрясть. О чем они кричат? — Прискучилось им прясть,           Со пряжей неразлучно           В углу сидети скучно И в скуке завсегда за гребнем воздыхать.           Хотят они пахать. Иль труд такой одним мужчинам только сроден? А в поле воздух чист, приятен и свободен. «Не нравно,— говорят,— всегда здесь быть:                          Сиди,                          Пряди           И только на углы избы своей гляди. Пряди и муж, когда сей труд ему угоден».                 Мужья прядут, А бабы все пахать и сеяти идут.           Бесплодны нивы, будто тины,           И пляшет худо вертено.           В сей год деревне не дано           Ни хлеба, ни холстины.

ВОРОНА И ЛИСА

И птицы держатся людского ремесла. Ворона сыру кус когда-то унесла И на дуб села. Села, Да только лишь еще ни крошечки не ела. Увидела Лиса во рту у ней кусок, И думает она: «Я дам Вороне сок.      Хотя туда не вспряну,      Кусочек этот я достану,      Дуб сколько ни высок».      «Здорово,— говорит Лисица,— Дружок Воронушка, названая сестрица!          Прекрасная ты птица;      Какие ноженьки, какой носок, И можно то сказать тебе без лицемерья, Что паче всех ты мер, мой светик, хороша; И Попугай ничто перед тобой, душа; Прекрасняе сто крат твои павлиньих перья; Нелестны похвалы приятно нам терпеть.      О, если бы еще умела ты и петь! Так не было б тебе подобной птицы в мире». Ворона горлушко разинула пошире,           Чтоб быти соловьем; «А сыру,— думает,— и после я поем: В сию минуту мне здесь дело не о пире».      Разинула уста      И дождалась поста: Чуть видит лишь конец Лисицына хвоста.      Хотела петь — не пела;      Хотела есть — не ела; Причина та тому, что сыру больше нет: Сыр выпал из роту Лисице на обед.

ПИИТ И БОГАЧ

Богатый человек прославлен быть желал, Отличным тщася быть отечества в народе; Он сроду не служил и хочет быти в моде, И не трудясь ни в чем. Пиита звать послал И на него свою надежду славы клал:     «Пожалуй, освяти мое ты имя в оде!»     Но что воспеть Пииту об уроде? «Будь ты отличностей моих, Пиит, свидетель! Воспой, мой друг, воспой святую добродетель!»                       «Я петь ее готов. Пристойных приберу к тому немало слов. Но как, дружочек мой, ее тогда прославлю,           Когда твое я имя вставлю?     Да я же никогда не хваливал ослов».

ГОРШКИ

                    Себя увеселять,                     Пошел гулять Со глиняным Горшком Горшок железный. Он был ему знаком, и друг ему любезный.       В бока друг друга — стук:       Лишь только слышен звук, И искры от Горшка железного блистались.       А тот недолго мог идти, И более его нельзя уже найти,       Лишь только на пути       Едины черепки остались.       Покорствуя своей судьбе, Имей сообщество ты с равными себе.

РЕМЕСЛЕННИК И КУПЕЦ

Был некий человек не от больших ремесел, Варил он мыло, был ежеминутно весел,                   Был весел без бесед, А у него богач посадский был сосед.                   Посадский торгу служит                   И непрестанно тужит, Имеет новый он на всякий день удар:            Иль с рук нейдет товар,                         Иль он медлеет,            Или во кладовых он тлеет,—            Посадский день и ночь болеет И всяку о себе минуту сожалеет. К соседу он принес на именины дар, И дал ему пятьсот рублей посадский златом. Во состоянии ремесленник богатом Уж песен не поет, да золото хранит, И золото одно в ушах его звенит;            Не спит, как спал он прежде, Ко пропитанию нимало быв в надежде.            И может ли быть сон, Когда о золоте едином мыслит он? Одно его оно лишь только утешает            И есть и пить ему мешает                         И песни петь. Сей жизни мыловар не может уж терпеть, И как ему житье то стало неприятно, К посадскому отнес он золото обратно.

ПРОСЬБА МУХИ

                        Старуха                    И горда Муха Насытить не могла себе довольно брюха, И самого она была гордейша духа.       Дух гордый к наглости всегда готов. Взлетела на Олимп и просит там богов;       Туда она взлетела с сыном, Дабы переменить ее мушонка чином, В котором бы ему побольше был доход.                           Кот                           В год Прибытка верного не меньше воевод           Кладет себе на счет. «Пожалуйте котом вы, боги, мне мушонка, Чтоб полною всегда была его мошонка». На смех Прошением она богов тронула всех; Пожалован. Уже и зубы он готовит,              И стал коток                           Жесток, И вместо он мышей в дому стал кур ловить: Хотел он, видно, весь курятник истребить           И кур перегубить;           Велели за это кота убить. Смерть больше всякия на свете сем прорухи: Не должны никогда котами быти мухи,                         Нижé вовек Каким начальником быть подлый человек.

МЫШЬ МЕДВЕДЕМ

   Хранити разума всегда потребно зрелость, И состояния блюсти не вредно целость;    Имей умеренность, держи в узде ты смелость;          Нас наглости во бедства мчат. Пожалована Мышь богами во Медведи;    Дивятся все тому — родня, друзья, соседи,    И мнится, что о том и камни не молчат;    Казалося, о том леса, луга кричат.          Крапива стала выше дуба;          На голой Мыши шуба,          И из курячей слепоты          Хороши вылились цветы. Когда из низости высоко кто воспрянет,          Конечно, он гордиться станет,               Наполнен суеты,    И мнит: «Как я еще тварь подлая бывала,    И в те дни я в домах господских поживала,          Хоть бегала дрожа,    А ныне я большая госпожа, И будут там мои надежно целы кости:    На пир пойду к боярину я в гости».          Пришла на двор; Собаки все кричат: «Вошел в вороты вор,          Разбойник, кровопийца,          Грабитель и убийца».               Трухнул Медведь               И стал робеть.               Однако поздно.          Настало время грозно. Хозяин говорит: «Попотчевать пора          Нам гостя дорогого; Дождемся ли когда Медведя мы другого? Да лишь без пошлины не спустим со двора». И тут рогатиной его пощекотили,          Дубиною поколотили И кости у него, как рожь, измолотили.

БЛОХА

Блоха, подъемля гордо бровь,                  Кровь барскую поносит,                  На воеводство просит: «Достойна я, кричит, во мне все барска кровь». Ответствовано ей: «На что там барска слава? Потребен барский ум и барская расправа».

КОРШУН В ПАВЛИНЫХ ПЕРЬЯХ

Когда-то убрался в павлинья Коршун перья           И признан ото всех без лицемерья,                    Что он Павлин.           Крестьянин стал великий господин           И озирается гораздо строго, Как будто важности в мозгу его премного. Павлин мой чванится, и думает Павлин,           Что эдакий великий господин                    На свете он один. И туловище все, все гордостью жерéбо, Не только хвост его; и смотрит только в небо.           В чести мужик гордится завсегда, И ежели его с боярами сверстают, Так он без гордости не взглянет никогда; С чинами дурости душ подлых возрастают. Рассмотрен наконец богатый господин, Ощипан он, и стал ни Коршун, ни Павлин. Кто Коршун, я лишен такой большой догадки,                    Павлиньи перья — взятки.

ДВА РАКА

     Рак Раку говорил: «Куда ты, Рак,                         Какой дурак! Ты ни шага пройти порядком не умеешь.                 Кто ходит так?                 Иль ног ты не имеешь?» Покажется, один из них был забияка,                 Другой был трус,                 А то бы стала драка; Однако не хочу в трусах оставить Рака.                 И тот подымет ус:                 «Походкою иною,— Сказал ему,— пройди ты сам передо мною».

ВОЛК И ЖУРАВЛЬ

Волк ел — не знаю что — и костью подавился, Метался от тоски, и чуть он не вздурился. Увидел Журавля и слезно стал просить, Чтоб он потщился в том ему помощник быть, И всю он на него надежду полагает. Журавль свой долгий нос в гортань ему пускает И вынимает кость. Потом он просит мзды, Что он от таковой спас злой его беды. «Довольствуйся ты тем,— зверь хищный отвечает,— Что Волк тебя в таком здоровье оставляет, Какое до сея услуги ты имел, И радуйся тому, что нос остался цел». Тот права честности немало собрегает, Кто людям никогда худым не помогает.

МУЖИК С КОТОМОЙ

Без разбору ты ври про чужие дела, Та работа не так, как твоя, тяжела. Нет, не дивно нимало и мне, как тебе, Что миляе на свете всего ты себе. Да чужого труда ты не тщись умалять, И чего ты не знаешь, не тщись похулять.           Если спросишь меня,           Я скажу, не маня,           Что честнóй человек Этой гнусности сделать не может вовек.                    Посмотри           И держи то в уме:           Нес Мужик пуда три На продажу свинцу в небольшой котоме, Нагибается он, да нельзя и не так: Ведь не грош на вино он несет на кабак. Мир ругается, видя, что гнется Мужик; Свинценосца не кажется труд им велик.           Им Мужик отвечал:           «Труд мой кажется мал.           Только бог это весть,           Что в котомишке есть           Да известно тому,           Кто несет котому».

ТЯЖЕЛЫЙ КОМАР

                       Комар не глуп,                        Увидел дуб,                        Уселся тамо, И говорит он так: «Я знаю ето прямо,           Что здесь меня стрелок,           Конечно, не достанет;                  Мой дуб высок,           И дробь сюда не вспрянет; В поварню он меня, ей-ей, не отнесет       И крови из меня никто не пососет;           Сей дуб меня спасет».       А в те часы восстала буря, Озлился воздух весь, глаза, сердясь, нахмуря,                 Весь лес трясет, А дуба ведь никто, конечно, не нагнет.       Комар поет, а ветр ревет                 И дуб сей рвет. Высокий этот дуб от ветра повалился;                 Уж дуба больше нет. Комар сказал: «Ах, я тебя отяготил, А то б тебе злой ветр беды не накутил; И от меня, увы! пришла его кончина. Ах, я твоей, ах! я напасти сей причина».

ПАХАРЬ И ОБЕЗЬЯНА

Мужик своим трудом на свете жить родился.          Мужик пахал, потел, мужик трудился,                    И от труда                Он ждет себе плода. Прохожий похвалил работника с дороги. То слыша, подняла и Обезьяна ноги И хочет похвалы трудами испросить, От любочестия и в ней разжегся пламень.                Взяла великой камень          И стала камень сей переносить                На место с места. А камень не пирог, и сделан не из теста; Так ежели когда носить его хотеть, Конечно, надлежит, нося его, потеть.                Потеет и трудится.                Другой прохожий шел,                В труде ее нашел И говорит: «На что толикой труд годится? Безумцы никогда покоя не хранят».      «Вперед не заманят К трудам меня»,— она болтала, Свой камень бросила, трудиться перестала      И жестокó роптала: «За что хвала другим, за то меня бранят».

ОТРЕКШАЯСЯ МИРА МЫШЬ

С лягушками войну, злясь, мыши начинали —                        За что?      И сами воины того не знали;            Когда ж не знал никто            И мне безвестно то,            То знали только в мире,      У коих бороды пошире. Затворник был у них и жил в голландском сыре: Ничто из светского ему на ум нейдет; Оставил навсегда он роскоши и свет.      Пришли к нему две мышки И просят, ежели какие есть излишки                        В имении его, Чтоб подал им хотя немного из того, И говорили: «Мы готовимся ко брани». Он им ответствовал, поднявши к сердцу длани:      «Мне дела нет ни до чего, Какие от меня, друзья, вы ждете дани?»      И как он то проговорил,      Вздохнул и двери затворил.

ЛИСИЦА И ВИНОГРАД

                        Лисица взлезть              На виноград хотела,        Хотелось ягод ей поесть;              Полезла, попотела.                         Хоть люб кусок,              Да виноград высок, И не к ее на нем плоды созрели доле, Пришло оставить ей закуски поневоле.              Как дóбычи Лисица не нашла,                         Пошла,                    Яряся злобно, Что ягод было ей покушать неудобно. «Какой,— ворчала,— то невкусный виноград, До самых не созрел таких он поздних чисел;                    Хорош на взгляд,                         Да кисел».                    Довольно таковых                         Лисиц на свете,                    И гордости у них                         Такой в ответе.

ВОЛК, СТАВШИЙ ПАСТУХОМ

Когда приятным сном пастух в лугах умолк                           И овцы спали, А караульщики уж больше не брехали, Пришел для добычи голодный к стаду Волк. «Способен случай мне»,— подкравшися, Волк мыслит, Десятка полтора овец своими числит.                      Не силу он, обман                            Употребляет:                      Аркасов он кафтан                      И шляпу надевает, И подпирается он посохом его, Мнит, волчьего на нем нет больше ничего. Изрядный молодец в пастушьем Волк наряде!              А если б грамоте он знал,      Конечно бы, на шляпе подписал: «Аркас мне имя, я пастух при этом стаде».                      К Аркасу схожим быть, Чего еще тогда ему недоставало? — Чтоб голосом его немного повопить. Лишь только закричал — всё дело явно стало! Перетревожил всех противный стаду слух;                      Все овцы заблеяли,                      Собаки лаять стали,                      Проснулся и пастух. Кафтаном лицемер окутан. Как спасаться?              Не мог бежать, ни защищаться.