Русская басня

Лихому Псу звонок на шею привязать Велел хозяин сам, чрез то б всем показать, Что Пес тот лют добре; затем бы прочь бежали Иль палку б на него в руках своих держали. Но злой Пес, мня, что то его мзда удальства, Стал с спеси презирать всех лучшего сродства. То видя, говорил товарищ стар годами: «Собака! без ума ты чванишься пред нами; Тебе ведь не в красу, но дан в признáк звонок, Что нравами ты зол, а разумом щенок».

ВОРОН И ЛИСИЦА

Негде Вóрону унесть сыра часть случилось; Нá дерево с тем взлетел, кое полюбилось. Оного Лисице захотелось вот поесть; Для того домочься б, вздумала такую лесть: Вóронову красоту, перья цвет почтивши, И его вещбу еще также похваливши, Прямо, говорила: «Птицею почту тебя Зевсовою впрéдки, буде глас твой для себя, И услышу песнь доброт всех твоих достойну». Ворон похвалой надмен, мня себе пристойну, Начал, сколько можно громче, кракать и кричать, Чтоб похвал последню получить себе печать. Но тем самым из его носа растворенна Выпал на землю тот сыр. Лиска, ободренна Оною корыстью, говорит тому на смех: «Всем ты добр, мой Ворон; только ты без сердца мех».

ГОРА, МУЧАЩАЯСЯ РОДАМИ

Напружившись, Гора из глубины стонала, Как будто час настал родить ей, тем казала. Сей случай всех привел людей в прекрайний страх, Боящихся, чтоб как не задавил их прах, Но выскочила мышь из той внезапным спехом, И так людска боязнь окончилась общим смехом.

ПЕС И ПОВАР

Вбежав в поварню, Пес (его не усмотрел В то время Повар там, имея много дел) Лежаще на столе тут сердце от скотины Схватил и побежал зараней от дубины. Того, как говорят, тогда он проводил Такою речью вслед, которою грозил: «Изрядно, что теперь ты мог унесть добычу! Но даром то тебе не прóйдет, стару хрычу: Как можно, застигу тебя я где-нибудь И палкою потщусь бока тебе все вздуть: Не сердце у меня унесено тобою; Но придано к тому, которое со мною».

ЛЕВ-ЖЕНИХ

В девицу негде Лев влюбился не смехóм И захотел ей быть он вправду женихом; Затем к отцу ее пришед тогда нарочно, Ту просит за себя отдать в замужство точно. Отец Льву отвечал: «Твоим ли я отдам Ногтищам так кривым и острым толь зубам Мою в замужство дочь, толь нежную всем телом? И может ли сие быть неопасным делом? Без тех бы, впрочем, мне ты был достойный зять, И можно б дочь мою тебе женою взять». Лев от любви своей почти ума лишился; Чего для, как просил отец тот, не щитился. И пазногти свои тому дал срезать он, А зубы молотком все-навсе выбить вон. Итак тот человек легко Льва побеждает, Потом, ударив в лоб долбнею, убивает.

М.В. Ломоносов

<ВОЛК-ПАСТУХ>

Лишь только дневной шум замолк, Надел пастушье платье Волк И взял пастуший посох в лапу, Привесил к поясу рожок, На уши вздел широку шляпу И крался тихо сквозь лесок На ужин для добычи к стаду. Увидев там, что Жучко спит, Обняв пастушку, Фирс храпит, И овцы все лежали сряду, Он мог из них любую взять; Но, не довольствуясь убором, Хотел прикрасить разговором И именем овец назвать. Однако, чуть лишь пасть разинул, Раздался в роще волчий вой. Пастух свой сладкий сон покинул, И Жучко с ним бросѝлся в бой; Один дубиной гостя встретил, Другой за горло ухватил; Тут поздно бедный Волк приметил, Что чересчур перемудрил, В полах и в рукавах связался И волчьим голосом сказался. Но Фирс недолго размышлял, Убор с него и кожу снял. Я притчу всю коротким толком Могу вам, господа, сказать: Кто в свете сем родился волком, Тому лисицей не бывать.

<УТОНУВШАЯ ЖЕНА>

Жениться хорошо, да много и досады. Я слова не скажу про женские наряды: Кто мил, на том всегда приятен и убор; Хоть правда, что притом и кошелек неспор. Всего несноснее противные советы, Упрямые слова и спорные ответы. Пример нам показал недавно мужичок, Которого жену в воде постигнул рок. Он, к берегу пришед, увидел там соседа: «Не усмотрел ли он,— спросил,— утопшей следа?» Сосед советовал вниз берегом идти: Что быстрина туда должна ее снести. Но он ответствовал: «Я, братец, признаваюсь, Что век она жила со мною вопреки: То истинно теперь о том не сумневаюсь, Что, потонув, она плыла против реки».

<СТАРИК, ЕГО СЫН И ОСЕЛ>

Послушайте, прошу, что старому случилось, Когда ему гулять за благо рассудилось. Он ехал на осле, а следом парень шел; И только лишь с горы они спустились в дол, Прохожий осудил тотчас его на встрече: «Ах, как ты малому даешь бресть толь далече?» Старик сошел с осла и сына посадил; И только лишь за ним десяток раз ступил, То люди начали указывать перстами: «Такими вот весь свет наполнен дураками: Не можно ль на осле им ехать обоѝм?» Старик к ребенку сел и едет вместе с ним. Однако чуть минул местечка половину, Весь рынок закричал: «Что мучишь так скотину?» Тогда старик осла домой поворотил И, скуки не стерпя, себе проговорил: «Как стану я смотреть на все людские речи, То будет и осла взвалить к себе на плечи».

<СВИНЬЯ В ЛИСЬЕЙ КОЖЕ>

                    Надела на себя                                  Свинья                           Лисицы кожу,                           Кривляя рожу,                                  Моргала, Таскала длинный хвост и, как лиса, ступала. И так, во всем она с лисицей схожа стала, Догадки лишь одной Свинье недостает: Натура смысла всем свиньям не подает. Но где ж могла Свинья лисицы кожу взять?                      Нетрудно то сказать. Лисица, всем зверям подобно, умирает, Когда она себе найти, где есть, не знает. И люди с голоду на свете много мрут,              А паче те, которы врут,              Таким от рока суд бывает:                     Он хлеб их отымает И путь им ко вранью тем вечно пресекает. В наряде сем везде пошла Свинья бродить                      И стала всех бранить, Лисицам всем прямым, ругаясь, говорила: «Натура-де меня одну лисой родила, А вы-де все ноги не стоите моей, Затем что родились от подлых вы свиней, Теперя в гости я сидеть ко Льву сбираюсь,                     Лишь с ним я повидаюсь,                     Ему я буду друг,                     Не делая услуг. Он будет сам стоять, а я у него лягу, Неужто он меня так примет, как бродягу?» Дорогою Свинья вела с собою речь: «Не думаю, чтоб Лев позволил мне там лечь, Где все пред ним стоят знатнейши света звери,                      Однако в те же двери                      И я к нему войду. Я стану перед ним, как знатный зверь, в виду». Пришла пред Льва Свинья и милости просила. Хоть подлая и тварь, но много говорила,                    Однако всё врала И с глупости она ослом Льва назвала.                     Не вспал тем Лев                           Во гнев. С презреньем на нее он глядя, рассмеялся                     И так ей говорил:                     «Я мало бы тужил, Когда б с тобой, Свинья, вовеки не видался,                            Тотчас знал я,                            Что ты свинья, Так тщетно тщилась ты лисою подбегать,                           Чтоб врать. Родился я во свет не для свиных поклонов,                     Я не страшуся грóмов, Нет в свете сем того, что б мой смутило дух.                    Была б ты не свинья,                    Так знала бы, кто я, И знала б, обо мне какой свет носит слух». И так наша Свинья пред Львом не полежала. Пошла домой с стыдом, но, идучи, роптала,                                   Ворчала,                                   Мычала,                                   Кричала,                                   Визжала И в ярости себя стократно проклинала,                            Потом сказала: «Зачем меня несло со львами спознаваться, Когда мне рок велел в грязи валяться».

А.П. Сумароков

ВОЛК И ЯГНЕНОК

В реке пил Волк; Ягненок пил, Однако в низ реки гораздо отступил;             Так пил он ниже; И следственно, что Волк к тому был месту ближе, Отколе токи вод стремление влечет; Известно, что вода всегда на низ течет.    Голодный Волк Ягненка озирает;    От ужаса Ягненок обмирает И мнит: не буду я с ягнятками играть, Не станет на руки меня пастушка брать, Не буду голоса я слышати свирели, И птички для меня впоследние пропели, Не на зеленом я скончаюся лугу,    Умру на сем песчаном берегу. Волк почал говорить: «Бездельник, как ты смеешь              Питье мое мутить, И в воду чистую мне сору напустить?        Да ты ж такую мать имеешь, Которая, ко мне учтивства не храня,        Вчера блеяла на меня».               Ягненок отвечает,    Что мать его дней с тридцать умерла, Так Волка не она ко гневу привела;    А ток воды бежит на низ, он чает,    Так Волк его опивок не встречает. Волк третьею виной Ягненка уличает: «Не мни, что ты себя, бездельник, извинил. Ошибся я; не мать, отец меня бранил». Ягненок отвечал: «Тому уж две недели,              Что псы его заели».    «Так дядя твой иль брат,    Иль, может быть, и сват, Бранил меня вчера, я это знаю точно, И говорю тебе я это не нарочно».    Ягненков был ответ: «Всея моей родни на свете больше нет; Лелеет лишь меня прекрасная пастушка».              «А! а! вертушка, Не отвертишься ты; вчера твоя пастушка Блеяла на меня: комолые рога И длинный хвост у этова врага,    Густая шерсть, копыта невелики; Довольно ли тебе, плутишка, сей улики? Пастушке я твоей покорнейший слуга За то, что на меня блеять она дерзает, А ты за то умри». Ягненка Волк терзает.

СКУПОЙ

Ни шелега в мошне бедняжка не имел,          А воровати не хотел;     Занять нельзя; такие тут обряды,              Что надобны заклады     Да росты ради барыша; А у него кафтан, рубашка да душа.           Закладов нет, он терпит голод                        И холод.     «Мне лучше смерть»,— бедняжка говорит         И хочет отравиться;     Но яд не скоро уморит;              Пошел давиться.            Был дом старинный развален,            Остатки только были стен; Пошел туда бедняк, веревку вынимает,            К кирпичью гвоздь наладя, прижимает            И почал колотить. Стена обрушилась, и выпало оттоле Червонцев тысяча иль, может быть, и боле; Бедняжку льзя всего теперь позолотить.      Бедняжка обомлел, в весельи тает,           Червонцы те хватает,           От радости дрожит И, добычь ухватив, домой бежит.     Пришел хозяин дома,     Обрушена стена,     А деньги не солома,     Другая им цена;     Скупого сердце ноет.     Скупой кричит и воет: «Сокровище мое! куда сокрылось ты? Лишился я твоей навеки красоты. Веселие мое и свет мой! Я с тобою Расстался самою лютейшею судьбою;           Погибни, жизнь моя. Сокровище мое! с тобой умру и я,      Не отменю сего я слова».                   Скупой!               Веревка тут готова;     Пожалуй, лишнего не пой. Однако он и сам не много норовился               И удавился, Доволен только тем ко смерти приступил,     Что он веревки не купил.

КОШКА

Привычку одолеть гораздо трудно, Природу одолеть гораздо чудно. Я нечто вам теперь об этом предложу           И басенку скажу. Я кошек не люблю и кошачья языка; А больше мне всего противна их музыка.        Но был какой-то господин,        Хозяйки не имел, и жил один.            И кошку, не в издевку,               Любил, как девку; Да кошка по его не знает говорить. Просил богов, чтоб кошку претворить,      Чтоб кошка человеком стала И под алмазами, как барыня, блистала. Исполнили они желание его. У кошки кошачья нет больше ничего.     На кошке фишбейная юбка          Из китовых усов,     Алмазы светятся из волосов,     И ходит кошка, будто шлюпка,     Да только по сухом пути:     Водой пешком нельзя идти; У кошки не один костей на юбке ярус, А юбка дуется в погоду, будто парус.     Настал его желания конец:     Женился наш на кошке молодец И до приятнейша дошел часá и места:           Он лег, легла невеста; Вдруг выбежала мышь. О, рок! о, случай злой! Вскочила барыня за ней с одра долой. Пресеклась барину потешиться дорожка,      Вскочила барыня — и стала кошка.

ЯЙЦО

Когда снега не тают, Робята из него шары катают,                     Сертят             И шар вертят;          Шар больше становится: Шарочек их шарищем появится.                     Да кто ж              На шар похож?                    Ложь.              Что больше бродит,     То больше в цену входит:     Снежной шаришка будет шар,     А изо лжи товаришка — товар.     «Ах! Ах! Жена, меня околдовали,—     Кричит муж, лежучи, жене.— Я снес яйцо».— «Никак ты видел то во сне; Такие чудеса на свете не бывали».     «Я снес яйцо, ах, женушка моя!                       Уж я     Не муж твой, курица твоя,     Не молви этого с соседкой; Ты знаешь, назовут меня еще наседкой».              «Противно то уму,           Чтоб я сказала то кому».             Однако скажет; Болтливой бабе черт языка не привяжет.              Сказала ей,     А та соседушке своей. Ложь ходит завсегда с прибавкой в мире: Яйцо, два, три, четыре,           И стало под вечер пятьсот яиц. Назавтре множество к уроду           Сбирается народу           И незнакомых лиц. За чем валит народ? Валит купить яиц.

МЫШИЙ СУД

Не столько страшен зайцам псарь,       Медведь и волк щенятам,       Мертвец и черт робятам, Ни челобитчикам бездушный секретарь, Как Кошка некая в большом мышей содоме,                     В каком-то доме,       Страшна мышам была. Хотя она с мышей подарков не брала, Да только худо то, что кожи с них драла,       И срезала их с кону.       Она решала все дела Не по мышачьему, по кошачью закону. Стараясь от таких спастися мыши бед,       Хотели воевать, да пушек нет; Не притронýлися без рукавиц к крапиве,       Лишь только сделали над кошкой суд.       Была у них Мышь грамотная тут,                    Делец и плут, В приказе родилась и выросла в архиве,       Пошла в архиву красть; Она с робячества любила эту сласть,       Подьяческую страсть, И должно от нее всё дале было класть:       Тетрадей натаскала,       Статейку приискала       И предложила то;                        А что? Чтоб Кошку изловить и навязать на шею       Ей колокол тотчас; Чтоб им сохранными повесткою быть сею; И говорит мышам: «Которая из вас       Исполнит мой приказ?» Ответствовали все ей на это: «Не смею». «А я,— сказал делец,— хоть мужество имею, Да только кошек я ловити не умею».

БЛОХА

Минерва, вестно всем, богиня не плоха, Она боярыня, графиня иль княгиня, И вышла из главы Юпитера богиня; Подобно из главы идет моей Блоха. О Каллиопа, пой Блохи ты к вечной славе,      И возгласи ты мне То, что пригрезилось сей твари не во сне,                  Но въяве! Читатели! Блохой хочу потешить вас,      Внемлите сей мой глас      И уши протяните, А тварь такую зря, меня воспомяните. Была, жила Блоха; не знаю как, она      Вскочила на Слона. Слона потом вели на улицах казаться И на ногу с ноги сей куче подвизаться.          Вы знаете, что зайца больше Слон,          И не взойдет он жареный на блюдо, И ежели когда прохаживается он, Сбегается народ смотреть на это чудо.                               Блоха моя,                               Народ увидя      И на Слоне великолепно сидя, Гордяся, говорит: «О, коль почтенна я! Весь мир ко мне бежит, мир вид мой разбирает И с удивлением на образ мой взирает;      Судьба моя, довольна я тобой:      Я землю зрю далеко под собой,      И все животное я вижу под ногами!»      Блоха на небесах, Блоха равна с богами.      И почала Блоха от радости скакать.           Скача, с Слона упала,                           Пропала,      И трудно новую богиню нам сыскать.

СПОРЩИЦА

Скажи, о Муза, мне, какой злой гнев жену Принудил объявить жестокую войну Противу своего возлюбленного мужа, И глупость может ли жене злой быти чужа! Муж будет побежден; сунбурщица, не трусь     И сделай нам над мужем шутку.     Поставили на стол большую утку.          Жена сказала: «Это гусь». «Не гусь, да утка то»,— муж держит это твердо.              «О сатана!—              Кричит жена,—         На то ли я с тобой сопряжена? Вся злоба внутренна моя разожжена». Кричит без памяти, пылит немилосердо:     «Коль ты ослеп, я шлюсь на вкус,     Иль я тебе такой дам туз,          Что ты задремлешь, Коль гуся моего за утку ты приемлешь!» Отведал муж: «Душа! сокровище! мой свет!          Гусинова и запаха тут нет». «Бездельник, это гусь, я знаю это прямо». «Пожалуй, женушка, не спорь ты так упрямо. Я шлюсь на всех людей, что утка то, не гусь.      И в этом не запрусь».           Но чем окончилася шутка?           Жена ему дала туза                И плюнула в глаза. Признался муж: на стол поставлен гусь, не утка.

ПИР У ЛЬВА

Коль истиной не можно отвечать,          Всего полезняе молчать. С боярами как жить, потребно это ведать.                 У Льва был пир,                 Пришел весь мир                 Обедать.                 В покоях вонь у Льва:                 Квартера такова.                 А Львы живут не скудно;                      Так это чудно. Подобны в чистоте жилищ они чухнам     Или посадским мужикам, Которые в торги умеренно вступили И откупами нас еще не облупили, И вместо портупей имеют кушаки,     А кратче так: торговы мужики.          Пришла вонь Волку к носу; Волк это объявил в беседе без допросу,          Что запах худ. Услышав, Лев кричит: «Бездельник ты и плут, Худого запаха и не бывало тут;     И смеют ли в такие толки     Входить о Львовом доме Волки?» А чтобы бредить Волк напредки не дерзал,     Немножечко он Волка потазал     И для поправки наказал, А именно — на части растерзал.     Мартышка, видя страшны грозы,     Сказала: «Здесь нарциссы, розы                     Цветут». Лев ей ответствовал: «И ты такой же плут; Нарциссов, роз и не бывало тут.     Напредки не сплетай ты лести,         А за такие вести         И за приязнь Прими и ты достойну казнь».     Преставился Волчишка,     Преставилась Мартышка. «Скажи, Лисица, ты,— хозяин вопрошал,—     Какой бы запах нам дышал? Я знаю, что твое гораздо чувство нежно;     Понюхай ты прилежно».     Лисица на этот вопрос Сказала: «У меня залег севодни нос».

МЫШЬ И СЛОН

         Вели Слона, и отовсюду                 Сбегается народ.     Смеется Мышь: «Бегут, как будто к чуду; Чего смотреть, когда какой идет урод? Не думает ли кто, и я дивиться буду? А он и чванится, как будто барин он. Не кланяться ль тогда, когда тащится Слон?          Сама я спесь имею ту же И знаю то, что я ничем его не хуже».                 Она бы речь вела                            И боле; Да Кошка бросилась, не ведаю отколе,          И Мыши карачун дала.     Хоть Кошка ей ни слова не сказала, А то, что Мышь — не Слон, ей ясно доказала.

ОВЦА

Был дождь; Овечушка обмокла, как лягушка:        Дрожит у ней тельцó и душка,        И шуба вся на ней дрожит;                Сушиться надлежит;                Овца к огню бежит. Ах! лучше б ты, Овца, день целый продрожала И от воды к огню, безумка, не бежала. Спросила ль ты, куда дорога та лежала?        Какую прибыль ты нашла?               В поварню ты зашла. То подлинно, что ты немного осушилась;               Да шубы ты лишилась.        К чему, читатель, сей рассказ? Я целю вить не в бровь, я целю в самый глаз:        Зайди с челóбитьем когда в приказ.

ЖУКИ И ПЧЕЛЫ

                              Прибаску                               Сложу,                               И сказку                               Скажу.                       Невежи Жуки                       Вползли в науки И стали патоку Пчел делать обучать.                       Пчелам не век молчать,                       Что их дурачат;       Великий шум во улье начат. Спустился к ним с Парнаса Аполлон,                       И Жуков он                       Всех выгнал вон, Сказал: «Друзья мои, в навоз отсель подите; Они работают, а вы их труд ядите, Да вы же скаредством и патоку вредите!»

СОВА И РИФМАЧ

              Расхвасталась Сова, В ней вся от гордости и злобы кровь кипела,                     И вот ее слова: «Я перва изо птиц в сей роще песни пела, А ныне я за то пускаю тщетный стон; Попев, я выбита из этой рощи вон:     За сладко пение я бедство претерпела».     Ответствовал Сове какой-то Стихоткач,                   Несмысленный Рифмач: «Сестрица! я себе такую ж часть наследил, Что первый в городе на рифмах я забредил».

КОЛОВРАТНОСТЬ

           Собака кошку съела,            Собаку съел медведь, Медведя, зевом, лев принудил умереть, Сразити льва рука охотничья умела,        Охотника ужалила змея,            Змею загрызла кошка.                     Сия            Вкруг около дорожка.                  А мысль моя, И видно нам неоднократно, Что все на свете коловратно.

БЕЗНОГИЙ СОЛДАТ

Солдат, которому в войне отшибли ноги, Был отдан в монастырь, чтоб там кормить его,              А служки были строги              Для бедного сего. Не мог там пищею несчастливый ласкаться              И жизни был не рад, Оставил монастырь безногий сей солдат. Ног нет; пополз, и стал он пó миру таскаться. Я дело самое преважное имел, Желая, чтоб никто тогда не зашумел; Весь мозг, колико я его имею в теле,              Был в этом деле,         И голова была пуста.         Солдат, ползя с пустым лукошком,              Ворчал перед окошком: «Дай милостинку кто мне, для ради Христа,              Подайте, ради бога: Я целый день не ел, и наступает ночь». Я злился и кричал: «Ползи, негодный, прочь,              Куда лежит тебе дорога; Давно тебе пора, безногий, умирать, Ползи, и не мешай мне в шахматы играть». Ворчал солдат еще, но уж не предо мною, Перед купеческой ворчал солдат женою.              Я выглянул в окно,              Мне стало то смешно,              За что я спéрва злился, И на безногого я, смóтря, веселился. Идти ко всенощной была тогда пора. Купецкая жена была уже стара         И очень богомольна;         Была вдова и деньгами довольна: Она с покойником в подрядах клад нашла;              Молиться пеша шла; Но не от бедности; да что, колико можно,              Жила она набóжно: Все дни ей пятница была и середа, И мяса в десять лет не ела никогда, Дни с три уже она не напивалась водки,              А сверх того, всегда              Перебирала четки.         Солдат и ей о пище докучал,              И то ж ворчал. Защекотило ей его ворчанье в ухе, И жалок был солдат набóжный сей старухе, Прося, чтоб бедному полушку подала, Заплакала вдова и в церковь побрела. Работник целый день копал из ряды              На огороде гряды, И, встретившись несчастному сему, Что выработал он, все отдал то ему. С ползущим воином работник сей свидетель, В каком презрении прямая добродетель.

ПОДЬЯЧЕСКАЯ ДОЧЬ

                        Не ложно,                         Что можно           Себя по виду обмануть        И тварью тварь почесть иною;        Случилось ныне то со мною,        Не на прямой попал я путь. Кокетку видел я в подьяческой беседе, У регистратора быв в праздник на обеде; Я сам не ведаю, как я туда зашел, А то еще чудняй, кокетку тут нашел:               Кокетствовать не в моде               Подьяческой породе. И помнится, нигде того в указах нет,               Чтоб им носить корнет; Льзя им чепец носить, треух, а по приволью,        И шапку иногда соболью: К уборам эдаким приказных женщин лоб: И можно им носить кумачну телогрею.        От самых пят по шею;    А на этой — корнет и флеровый салоп. По-благородному она всю речь варила, Новоманерными словами говорила; Казалося, что в ней была господска кровь. То фрукты у нее, что в подлости морковь; Тут, сидя, не пила ни кислых щей, ни квасу И спрашивала, где промыслить ананасу; Коврижки сахарной кусочки клала в рот        И знала то, что это цуккерброт. По моде нынешней некстати все болтала.                Некстати хохотала.           Играть хотела и в трисет,                Да троек нет; Подьячие из карт те карты выбирают, Понеже ни в трисет, ни в ломбер не играют. Нахлюставшись, писцы о взятках стали врать, И что-де подлежит за труд и кожу драть,                Не только брать; За то ругают нас, да это нам издевка.           При сих словах вздохнула девка               Во всю девичью мочь           И отошла, зардевшись, прочь.           Она подьяческая дочь. Блаженной памяти ее родитель грешен,                За взятки он повешен;                До взяток был охоч                И грабил день и ночь. Живот его остался весь на рынке; Однако деньги все осталися ей в скрынке.

БОЛВАН

     Был выбран некто в боги; Имел он голову, имел он руки, ноги                  И стан; Лишь не было ума на полполушку, И деревянную имел он душку, Был идол, попросту, Болван. И зачали Болвану все молиться,      Слезами пред Болваном литься           И в перси бить; Кричат: «Потщися нам, потщися пособить!»           Всяк помощи великой чает.                  Болван того                  Не примечает.                  И ничего                  Не отвечает: Не слушает Болван речей ни от кого,      Не смотрит, как жрецы мошны искусно слабят      Перед его пришедших олтари,                  И деньги грабят Таким подобием, каким секретари                  В приказе, Под несмотрением несмысленных судей, Сбирают подати в карман себе с людей,      Не помня, что о том написано в указе.      Потратя множество и злата и сребра И не видав себе молебщики добра,      Престали кланяться уроду      И бросили Болвана в воду, Сказав: «Не отвращал от нас ты зла, Не мог ко счастию ты нам пути отверзти! Не будет от тебя, как будто от козла,      Ни молока, ни шерсти».

КОБЕЛЬ И СУКА

У Кобеля взяла для нужды Сука ларь.     Просила так: «Пожалуй, государь,          Пусти меня в него на время,          Поколь мое пройдет беремя,                 А сам ты выйди вон».                 Не грубиян был он:                 Она брюхата —                 К ее услугам хата.     Почтенье к дамам он имел, И как на свете жить, он это разумел. Благополучно тут на свет пошли щенятки,     И ползают робятки;     Пора квартеру покидать, Да просит и она, и сыновья, и дочки          У Кобеля отсрочки. Учтивый кавалер отсрочку должен дать. Еще, еще, и так давно прошло беремя: Стоялице съезжать давно с квартеры время. Вздурили наконец отсрочкою его. «Ступайте,— говорит,— из дома моего». А Сука уж не так хозяина встречает И напрямки ему: «Не выйду,— отвечает.—                 Поди ты прочь,                 А мне отсрочь     И помни, позабыв пустые враки, Что стали уж мои щенки теперь собаки».

ВОЛКИ И ОВЦЫ

Не верь бесчестного ты миру никогда И чти врагом себе злодея завсегда.      С волками много лет в побранке овцы жили,                 С волками наконец           Установлен мир вечный у овец. А овцы им собак закладом положили. Одной овце волк брат, той дядя, той отец; Владычествует век у них Астреи в поле, И сторожи овцам не надобны уж боле. Переменился нрав и волчье естество.                 А волки, дав овцам отраду,                       Текут ко стаду                 На мирно торжество. Не будет от волков овцам худых судьбинок.                 Хотя собак у стада нет;                 Однако римляне сабинок                 Уносят на подклет. Грабительски сердца наполнилися жолчью; Овечье стадо все пошло в поварню волчью.

ЗАЯЦ

Толкнул какой-то Льва рогами зверь:           За то скотине всей рогатой               Несчастие теперь                И ссылка платой.                     В приказ               Пришел о том указ.           Готов осмотр, и высылка готова.           Ступай, не говори ни слова,               И понесите вон отсель тела,                     Рога и души. Великий Зайцу страх та ссылка навела: Рогами, мнит, почтут в приказе зайчьи уши.     До Зайца тот указ ни в чем не надлежит;     Однако он, как те подобно, прочь бежит.              Страх Зайца побеждает;                 А Заяц рассуждает:                   «Подьячий лют,                   Подьячий плут;              Подьяческие души     Легко пожалуют в рога большие уши;              А ежели судьи и суд                    Меня оправят,     Так справки, выписки одни меня задавят».

ПРОТОКОЛ

Украл подьячий протокол;           А я не лицемерю,           Что этому не верю.      Впадет ли в таковой раскол      Душа такого человека! Подьячие того не делали в век века. И может ли когда иметь подьячий страсть,           Чтоб стал он красть!           Нет, я не лицемерю,           Что этому не верю:           Подьяческа душа           Гораздо хороша. Да правда говорит гораздо красноречно: Уверила меня, что было то, конечно.           У правды мало врак;           Не спорю, было так.           Судья того приказа           Был добрый человек,           Да лишь во весь он век Не выучил ни одного указа. Однако осудил за протокол           Подьячего на кол.           Хоть это строго,           Да не гораздо много. Мне жалко только то: подьячий мой Оттоль не принесет полушечки домой. Подьячий несколько в лице переменялся,                 И извинялся,      На милосердие судью маня,      И говорил: «Попутал черт меня». Судья на то: «Так он теперь и оправдался. Я, право, этого, мой друг, не дожидался.                 За протокол      Его поймать и посадить на кол». Однако ты, судья, хоть город весь изрыщешь,          Не скоро черта сыщешь;      Пожалуй, справок ты не умножай         Да этого на кол сажай.

СУД

                  Жил-был судья Мартышка, И следственно, имел Мартышкин и умишка.                       «Судья, дай толк,—                       Сказал так Волк.—                   Лисица заорала,                          Украла                       Овцы кусок                       Без сожаленья                   Из волкова именья;                          Так дай ей сок».                   Лисица не молчала                          И отвечала:                   «Клянусь тебе, судья,         Что отроду нигде не крала мяса я».         Прогневалася вся судейская утроба,                   Кричит судья: «Вы лжете оба,         Лишь тем утруждена судейская особа.         Я с вами более не говорю.         Подите к моему секретарю;                   В землянке он живет во срубе,                   Берлогу он пасет                   И лапу в ней сосет, И летом и зимой в медвежьей ходит шубе».

КИСЕЛЬНИК

Гороховый кисель мужик носил           И конопляно масло; Кисель носить его желание погасло, Так это ремесло кисельник подкосил. Маленек от него доход; ему потребно Другое, и другим он начал торговать,       А именно: он начал воровать,       Такое ремесло гораздо хлебно.       Замаранная маслом тварь               Зашла в олтарь. Не повинуяся ни богу, ни закону, Украл из олтаря кисельник мой икону, И другу своему он это говорил.              А тот его журил: «Кафтана твоего не может быти гаже;       Ты весь от масла будто в саже; Пристойно ль в олтаре в такой одежде красть? Не меньше я тебя имею эту страсть,       И платьице почище я имею,       Да я из олтаря украсть не смею». Кисельник отвечал: «Не знаешь ты творца, Отъемля у меня на Вышнего надежду:       Не смотрит бог на чистую одежду;       Взирает он на чистые сердца».

ДЕВКА

Вдруг девка на реке, мыв платье, зарыдала И в тяжкой горести об этом рассуждала: Как замужем родит иль сына, или дочь,              А что носила во утробе,                       Увидит то во гробе... Вообрази себе ты, девка, перву ночь!              Повеселяе девка стала                        И вдруг захохотала.              Не плачь, не хохочи, дружочек мой,                             Да платье мой!

ЛЕВ И КЛОП

     Клоп дерзкий Льва кусал И вместо яда вонь на Льва бросал.      Поиман Клоп; трепещет он от страха И думает: «Не будет больше праха           На свете моего».      Однако Лев не раздавил его, Сказав ему: «Клопы мной вечно не попрутся; Ты ведай то, что львы с клопами не дерутся».