Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 21
На пути в Потсдам
Черчилль выступал за то, чтобы конференция состоялась как можно быстрее, так как полагал, что Советский Союз будет идти навстречу требованиям Запада только до тех пор, пока западные страны будут обладать максимальными возможностями для противостояния ему. Он опасался, как сказал об этом Трумэну 21 мая, что «Сталин попытается использовать фактор времени, и он надеется и дальше сохранять свою мощь, а наши силы тают». Однако несмотря на то, что Сталин сказал Хопкинсу о необходимости поторопиться с открытием конференции, так как неотложные вопросы ждут скорейшего решения, Трумэн заявил о своем намерении отложить встречу глав держав до середины июля. После обмена посланиями эта дата была подтверждена.
Принимая во внимание всю сложность подготовки конференции, с таким большим комплексом вынесенных на обсуждение проблем, в любом случае можно сказать, что если бы встреча состоялась хотя бы на месяц раньше, то ее результаты были бы для Запада более благоприятными. И здесь необходимо принять во внимание несколько соображений.
Американские и британские войска все еще были бы расположены на своих передовых позициях, а не отошли в предназначенные им оккупационные зоны. И тогда можно утверждать, что начало конференции было бы достаточно бурным. Сталин, вероятно, отказался бы обсуждать вопросы, касавшиеся Германии и Польши, пока не произойдет передислокация. Черчилль постарался бы принудить его к этому еще до того, как было бы принято соглашение о выводе войск. Продолжал бы Трумэн в таком случае считать, что соглашение о зонах должно выполняться одновременно с рассмотрением советских требований, или он изменил бы свое мнение? Пришла бы тогда конференция к компромиссу или окончилась бы ничем?
Несомненно, она окончилась бы до того, как американцы обрели в себе уверенность после испытаний в Нью-Мексико, когда США стали обладателями оружия, которому не мог противостоять ни один враг. Одно лишь осознание этого факта укрепило бы волю Трумэна в переговорах и способствовало бы достижению поставленных перед США целей.
Насколько сказалось бы более раннее открытие конференции на американской стратегии на Тихом океане, на предположениях США о вступлении Советов в войну, на условиях капитуляции Японии?
Итак, начало конференции было намечено на середину июля. Но где конкретно ее участники должны были встретиться? Сталин передал Трумэну через Хопкинса свое пожелание, что наиболее приемлемым местом мог быть Берлин. А точнее, пригороды этого разрушенного города. Трумэн заметил в беседе с близкими ему людьми, что если Сталин побудил Рузвельта и Черчилля приехать на восток для встречи с ним, то теперь наступила очередь Сталина приехать на запад для встречи с ними. Теперь он согласился прибыть в Берлин. Это означало, что он будет проживать в границах советской зоны оккупации Германии.
Американцы предположили, что ко времени открытия конференции вооруженные силы союзников должны были быть отведены в предназначенные для них оккупационные зоны и секторы в Берлине. Также ожидалось, что будут выполнены следующие договоренности. Бывшая столица Германии переходит под управление межсоюзнической комендатуры; каждый из трех (или четырех) союзников размещает в ней свои военные гарнизоны; открываются свободные шоссейные, железнодорожные и воздушные пути доступа в столицу, ведущие через советскую зону оккупации из западных зон.
28 мая, в тот самый день, когда Трумэн попросил Хопкинса передать Сталину, что он приедет в Берлин 15 июля, президент не ответил на предложения Черчилля отвести вооруженные силы западных союзников в их зоны оккупации еще до конференции. Однако Эйзенхауэр и его штаб докладывали, что, несмотря на благополучное пока еще положение немцев, близилась зима, Германии угрожали голод и болезни, и поэтому было необходимо принять программу помощи для гражданских жителей. Дж. Уайнанту были даны инструкции обратиться с предложением к своим коллегам по европейской консультативной комиссии организовать совместную встречу главнокомандующих четырех зон в Берлине не позднее 1 июня. Они должны были подписать и опубликовать Декларацию о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в стране. Следующим их шагом, по мнению правительства США, должно было стать создание Контрольного совета, который должен был заняться всеми текущими делами Германии. Советское правительство поддержало это предложение. Эйзенхауэр поторопился сообщить британцам и французам о согласии Молотова. Однако он рекомендовал отложить встречу на несколько дней, чтобы лучше к ней подготовиться.
Эйзенхауэр обратился за инструкциями (2 июня), так как предвидел, что одним из вопросов, предложенных к рассмотрению на планируемой встрече главнокомандующих в Берлине, будет вопрос о времени начала вывода американских войск из советской зоны оккупации. Возможно, русские поставят образование Контрольного совета, работающего на постоянной основе в Берлине, в зависимость от вывода войск. Любое промедление с его образованием могло вызвать негативную реакцию общественности. Эйзенхауэр подчеркнул, что он до сих пор не получил инструкций по выводу войск. Было бы крайне желательным, чтобы американский и британский главнокомандующие получили бы их до встречи в Берлине.
Объединенный комитет начальников штабов, с одобрения Трумэна, поставил Эйзенхауэра в известность, что не следует выдвигать требование о передислокации войск до начала работы Контрольного совета и до занятия секторов в Берлине. Если русские зададут этот вопрос, то им следует ответить, что эта проблема должна решаться на Контрольном совете. Если будет задан вопрос о времени передислокации вооруженных сил США, то Эйзенхауэру следует ответить, представив это как собственное мнение, что все будет зависеть от военной необходимости.
5 июня четыре главнокомандующих встретились в Берлине, где подписали Декларацию о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в отношении Германии.
Затем маршал Жуков, советский главнокомандующий, спросил, имеются ли какие-либо предложения по повестке встречи. Эйзенхауэр предложил: «Необходимо учреждение Контрольного совета». Жуков ответил отказом. Он сказал, что это невозможно, пока американские войска не будут выведены из районов в советской зоне оккупации, которые они занимают незаконно. «Почему же тогда, — сказал Эйзенхауэр, — не обсудить оба этих вопроса?» — «Нет, — ответил Жуков. — Я не могу обсуждать первый вопрос, пока не решен второй». Он заявил, что не намерен рассматривать предложение Эйзенхауэра, пока все вооруженные силы союзников в Германии не будут размещены в своих зонах оккупации или, по крайней мере, пока не будет определена дата этой передислокации. И, добавил он, пока не будет разделен на секторы Берлин, включая установление границ французской зоны.
Это означало, что Контрольный совет не мог немедленно начать свою деятельность. Это означало, что в течение ближайших решающих недель не будет создана совместная организация для контроля над Германией и не будут поставлены задачи для всех трех сторон для установления необходимых связей с побежденными немцами.
Эйзенхауэр доложил Объединенному комитету начальников штабов, что он считает необходимым для американского правительства пойти навстречу советским властям в обоих этих вопросах еще до начала их совместной работы по формированию Контрольного совета. Он не допускал и мысли о каких-либо изменениях в планах, разработанных для Германии. Возможно, система контроля должна была вылиться в соглашение между тремя западными державами о зонах оккупации плюс об отдельной зоне, управляемой русскими, или даже о четырех отдельных зонах.
Как главнокомандующий, так и его политический советник Роберт Д. Мёрфи полагали, что дальнейшее пребывание американских войск в советской зоне оккупации мало что дает. Хопкинс, сделавший остановку во Франкфурте с целью инспекции, сообщил 8 июня президенту и Маршаллу, что Эйзенхауэр был убежден в том, что неопределенность с датой вывода союзных войск с территории, отведенной русским, несомненно, вызовет у них непонимание относительно действий союзников-американцев. Это и дальше будет препятствовать работе Контрольного совета и принятию совместной программы действий в отношении Германии.
Однако Хопкинс предложил, опираясь, вероятно, на мнения Эйзенхауэра и Маршалла, что в связи с заключенным соглашением о выводе войск американская сторона должна настаивать на получении твердых гарантий со стороны советского руководства в отдельных вопросах. В частности, это касалось необходимости одновременного ввода войск западных союзников в Берлин, а также твердой гарантии неограниченного доступа союзников в Берлин из Франкфурта и Бремена по воздуху, железной дороге и оговоренным в соглашении автострадам.
Американское правительство приняло программу Эйзенхауэра — Хопкинса. Черчилль продолжал хранить молчание, сказав только «поживем — увидим». 12 июня Трумэн прямо заявил премьер-министру, что он не считает возможным затягивать отвод американских войск, используя его в качестве дипломатического оружия. «Если мы и дальше будем выжидать вплоть до намеченной встречи в июле, — сказал он, — наши отношения с Советским Союзом резко ухудшатся». Он передал текст послания, написанного Маршаллом, которое намеревался отослать Сталину. В нем подчеркивалось, что он готов отдать приказ об отводе всех американских войск в Германии в американскую зону оккупации к 21 июня, согласовав его со всеми командующими. Одновременно с этим в Берлине размещались гарнизоны войск союзников и обеспечивался свободный доступ в город по воздуху, железнодорожным и автомобильным путям из Франкфурта и Бремена; ставились также задачи командующим низового уровня по демаркации оккупационных зон для Австрии и Вены.
Впоследствии Черчилль вспоминал, что это известие «прозвучало для меня подобно похоронному звону, но у меня не оставалось иного выбора, чем принять это как должное». Особенное беспокойство вызывали у него условия, предложенные для Австрии и Вены. Как он сказал об этом Трумэну, не думает, что Сталин уполномочит советского главнокомандующего в Австрии разрешить австрийский вопрос, который имел не меньшую значимость, чем вопрос с Германией. Почему бы, предложил Черчилль, не принять для Австрии и Вены те же условия соглашения, что и для Германии? Он хотел иметь уверенность в том, что русские, оккупировавшие часть британской зоны в Австрии, будут выведены в одно и то же время вместе с американскими и британскими войсками из советской зоны оккупации в Германии.
Комментарий Лихи отражает имевшие место расхождения в военной стратегии: «Действия Черчилля, согласившегося с выводом наших войск, были совершенно неожиданными. Его принятие решения президента после настойчивых британских требований, чтобы мы оставались в советской зоне оккупации, говорило мне о том, что, возможно, великий англичанин уже не столь физически здоров, как прежде. Это было не в его характере и противоречило его прежним поступкам, он не привык так легко сдаваться, даже когда был явно не прав, так же как и в данном случае».
Трумэн принял предложение Черчилля. Послание Сталину было отправлено. Черчилль дал знать Маршаллу, что готов отдать соответствующий приказ Монтгомери.
Сталин озадачил и Трумэна, и Черчилля своей просьбой отложить все предлагаемые мероприятия до 1 июля. Он объяснял это тем, что Жуков нужен в Москве для подготовки парада и поэтому не вернется в Берлин до конца месяца. Он также заметил мимоходом, что Берлин еще не очищен от мин. Были ли это реальные причины, или же требовалось время незаметно вывезти «военные трофеи» из Восточной Германии и Берлина? Сталин также подчеркнул, что демаркация границ зон оккупации в Австрии не может начаться, пока Жуков не вернется в Берлин. И если американское и британское правительства хотят начать перемещение своих войск в обеих странах одновременно, то им лучше поторопиться и заключить соглашение с советским правительством о зонах оккупации в Австрии (включая и ту зону, в которой должны были быть размещены французские войска) и о секторах в Вене. Было очевидным, что Сталин был готов бороться за допуск советских войск в Вену.
Объединенный комитет начальников штабов издал приказы для Эйзенхауэра и Монтгомери быть готовым к передислокации войск из советской зоны оккупации в Германии и для Александера о передислокации его войск в британскую зону в Австрии. Начало перемещения войск было намечено на 1 июля.
План для Германии выполнялся согласно принятому графику. Все американские и британские войска были отведены в свои зоны оккупации, а их гарнизоны размещены в их секторах в Берлине к 4 июля. Но ввод войск в зоны оккупации в Австрии был отложен.
На следующий день после отправки послания Сталину Эйзенхауэр попросил генерала Дина дать разрешение на отправку в Берлин большой группы работников для подготовки конференции и проведения консультаций с представителями Жукова. Перед ней стояли две задачи: обговорить условия для проживания и работы американской делегации во время конференции и подготовить вступление американских войск в Берлин, обеспечить их снабжение и безопасность. Британская миссия имела те же задачи. Советское Верховное командование ответило, что не имеет никакого смысла этой группе работников приезжать в Берлин вплоть до конца июня, так как только Жуков мог исполнить их требования.
Однако Эйзенхауэр вежливо возразил: на подготовку как встречи, так и ввода войск в Берлин осталось столь мало времени, что проведение всех этих мероприятий стоит под вопросом. Послов Гарримана и К. Керра в Москве попросили обратиться в советское Министерство иностранных дел. Вышинский выступил с заявлением, что нет повода для беспокойства, так как подготовка к конференции резко ускорится после возвращения Жукова в Берлин. Гарриман выразил сомнение в этом. Если не удастся немедленно направить в Берлин дипломатических работников для начала подготовки к конференции, предупредил он, то в таком случае президент сочтет необходимым отложить ее проведение. 21 июня пришло сообщение, что его просьба была удовлетворена и что советское командование в Берлине окажет содействие в подготовке конференции. Однако в ответе Вышинского Гарриману содержался открытый упрек. Он утверждал, что «советское правительство ни в коей мере не собирается ограничивать свободу американской прессы. Однако оно считает необходимым привлечь внимание американского правительства к тому факту, что в Советском Союзе имеется своя пресса, которая в состоянии дать соответствующий ответ такому роду заявлений прессы Америки».
Американские и британские представители были приняты русскими в Берлине. У них не возникло никаких проблем при создании необходимых условий для работы ее участников и в принятии необходимых мер безопасности. Были отданы распоряжения для размещения военных гарнизонов союзников, которое должно было начаться в первых числах июля. Однако никто не взял на себя ответственность проведения переговоров об организации свободных путей доступа в Берлин с запада. Этот вопрос так и остался нерешенным после того, как были подписаны другие соглашения по Германии. Берлин оказался в полной изоляции в глубине советской зоны оккупации.
Объединенный комитет начальников штабов продолжал считать поддержание свободных коридоров доступа в Берлин чисто военной задачей. По ним шло снабжение гарнизонов союзников всем необходимым. Они не смогли предвидеть, что западным союзникам также придется поставлять в город продовольствие, уголь и прочее сырье для обеспечения жизнедеятельности немецких граждан города. Поэтому-то и не было поддержано предложение политика-республиканца Уайнанта о включении в соглашение о зонах оккупации, разработанное европейской консультативной комиссией, особого положения о подъездных путях в город. Было решено, что будет целесообразнее подождать до окончания войны, чтобы понять, какими автомобильными и железнодорожными путями и с какой интенсивностью движения можно будет воспользоваться. Обладая столь надежной информацией, военное командование после взятия Берлина сможет, как оно считало, наладить поставки по отдельным транспортным путям.
Трумэн, как уже говорилось, включил в принятый план о перемещении войск в Германию и Австрию, который он предложил Сталину 14 июня, требование о «предоставлении свободного доступа из Франкфурта и Бремена в Берлин вооруженным силам США по воздушным маршрутам, железнодорожным и автомобильным путям». Черчилль выступил с подобным обращением разблокировать транспортные пути из британской зоны оккупации. Сталин, отложивший переговоры до июля, не ответил на эти предложения, заставив союзников предположить, что выполнение подобных договоренностей будет считаться само собой разумеющимся.
В своей объемной директиве, направленной 25 июня Эйзенхауэру, касавшейся передислокации американских и британских войск в соответствующие зоны оккупации в Германии и Австрии и в секторы в Берлине, Маршалл высказался в том смысле, что не было необходимости в конкретных отсылках на право транзита в Берлин и Вену. Договоренности должны были быть достигнуты в процессе переговоров с советскими командующими; при этом было бы желательным, чтобы генерал Дин имел подтверждение от штаба советских войск.
25 июня Вышинский заявил Гарриману, а двумя днями позднее Антонов — Дину, что Жуков уполномочен обсуждать вопросы свободного доступа союзных войск в Берлин с генералом Клеем (заместителем Эйзенхауэра в Берлине) и генералом Уиксом (от Великобритании). Дин рассчитывал, что переговоры не потребуют особых усилий и соответствующее соглашение будет достигнуто. Встреча с маршалом Жуковым была назначена на 29 июня.
Накануне Эйзенхауэр через маршала авиации Теддера передал в штаб-квартиру американских войск в Берлине краткий перечень просьб американцев и британцев, сопроводив просьбой вручить их лично маршалу Жукову. Среди основных требований было: во-первых, немедленно и без всяких ограничений разрешить использовать отдельные автомобильные дороги, ведущие с запада в американский и британский секторы Берлина, включая право ремонта дорожного полотна и мостов; во-вторых, предоставление такого же разрешения использовать отдельные железнодорожные линии, проводить их ремонт и осуществлять контроль состояния подвижного состава самими американскими и британскими железнодорожными бригадами, а также немецкими железнодорожниками под надзором британцев. В-третьих, разрешить неограниченное воздушное сообщение между американской и британской зонами оккупации, а также между аэродромами Штаакен, Темпельхоф и Гатов в районе Берлина, с максимальным использованием первых двух. И в-четвертых, заключить соглашение, предусматривающее отмену пограничного и таможенного контроля на всех наземных, железнодорожных и воздушных путях. Короче говоря, американские и британские власти хотели, чтобы им была предоставлена почти неограниченная свобода действий в перевозке грузов через восточную зону в Берлин и из него, используя все виды транспорта.
Как выяснилось на следующий день, русские согласились удовлетворить значительно меньше требований, чем было предъявлено им союзниками. Более того, они были склонны рассматривать свое разрешение, скорее, как привилегию. Жуков оспорил правомочность тех или иных просьб, встретившись с Клеем и Уиксом. Это касалось в первую очередь права неограниченного использования двух шоссейных дорог, трех железнодорожных линий и двух воздушных путей. Он заявил, что все эти транспортные маршруты пересекают линии коммуникаций русских и будет трудно осуществлять их охрану.
По его мнению, одного шоссе и одной железной дороги будет вполне достаточно для транспортировки войск и снабжения небольших гарнизонов американцев и британцев в Берлине — общей численностью около 50 тысяч личного состава. Надо заметить, что члены семей военнослужащих, которые могли приехать вместе с ними, не принимались во внимание. Жуков считал, что одна автомобильная и одна железная дорога, шедшие из Берлина через Магдебург, вполне удовлетворят запросы американских и британских вооруженных сил; и это будет весьма экономным делом, поскольку обе эти дороги сходились у Магдебурга. Однако, сказал он, если американцам и британцам не понравится этот путь, «его можно изменить». Клей объяснил необходимость иметь в распоряжении несколько дорог, так как американская зона оккупации распространялась на юго-запад Германии, но использовала она для снабжения порт Бремен на северо-западе страны, а ее административный центр был в Берлине. Жуков, однако, не мог выйти за рамки полученных им приказов.
Таким образом, Клей и Уикс были вынуждены согласиться использовать единственную дорогу, ведущую через Магдебург (в Хельмштедт, на границе между Восточной и Западной Германией), при условии что транспортный коридор не может быть отменен без предварительного согласования и что мост у Магдебурга будет перестроен с использованием американских материалов и российской техники. Было также решено, что американцы и британцы будут совместно пользоваться автобаном, идущим из Ганновера через Магдебург в Берлин. Клей, соглашаясь на это, не последовал совету генерала Паркса, командира американской передовой группы, твердо отстаивать требование использовать также более короткий южный путь из Берлина во Франкфурт через Галле. Но он оставил за собой право снова поднять этот вопрос в Контрольном совете, если эта единственная дорога окажется не в должном состоянии. Жуков ответил на это согласием — все договоренности между нами могут быть изменены.
Клей и Уикс также решили, что на данном этапе не следует отказываться от столь необычного предложения об одном основном воздушном маршруте из Берлина в Магдебург, который имел одно ответвление в юго-западном направлении из Магдебурга на Франкфурт, а второе в западном — на Ганновер. И это несмотря на то, что этот воздушный путь не удовлетворял ни американцев, ни британцев. Только в ноябре они смогли получить согласие советских коллег по Контрольному совету подписать документ, разрешающий использовать три 20-мильных воздушных коридора между Западной Германией и Берлином, полеты по которым могли осуществляться без предварительного оповещения.
Что касается аэродромов в районе Берлина, союзникам пошли навстречу. Американцы могли использовать и контролировать летное поле в Темпельхофе. Во время проведения конференции американцы и британцы получили возможность совместно использовать аэродром Гатов (который Жуков называл самым лучшим), а после ее завершения его передали британцам, в чьем секторе он размещался согласно советским картам. Когда Уикс заявил, что на британской карте его расположение указано неправильно и что он рассчитывал на возможность использования аэродрома Штаакен, Жуков согласился, что этот вопрос может быть рассмотрен позже или правительствами их стран, или на Контрольном совете.
Всем было понятно, что американцы и британцы имеют полное право использовать эти воздушные пути и аэродромы без каких бы то ни было ограничений, устанавливать собственные правила их эксплуатации и, кроме обязательства заранее ставить в известность о планируемых рейсах, были свободны от исполнения всех других формальностей. Американцы, несомненно, были твердо уверены, что все их военные грузы, перевозимые по автомобильным и железным дорогам, не будут проходить через пограничный и таможенный контроль, но будут, как обычно, проверяться военной охраной русских солдат.
Эти временные дорожные правила и правила проезда в Берлин не были прописаны ни в одном официальном соглашении. Единственно возможным объяснением этому могло быть принятое самостоятельно Клеем и Уиксом решение. Они посчитали, что внесение правил в договор может затруднить в будущем их возможные изменения и дополнения. Другое объяснение заключалось в том, что потребовались бы в таком случае длительные согласования, а передислокация войск в Берлин должна была начаться уже через два дня.
Тем временем переговоры об окончательной демаркации границ оккупационных зон в Австрии между участниками европейской консультативной комиссии все еще продолжались. В результате к советской зоне отошла часть Верхней Австрии к северу от Дуная, а в других своих частях она несколько уменьшилась и в итоге стала включать в себя Вену и пограничные с Венгрией и Чехословакией районы. Американцы заняли землю Зальцбург и сектор Верхней Австрии к югу от Дуная; этот район примыкал к американской зоне оккупации в Германии. Британские войска заняли большую часть Каринтии и землю Штирия на юге, простиравшуюся вдоль границ Италии и Югославии. Французская зона была в Тироле и Форарльберге и проходила вдоль северной границы с Италией и границы со Швейцарией, имея связь с ее зоной оккупации в Германии. Подобный раздел был разумным решением. Но прежде чем вывести свои войска из секторов британских и американских оккупационных зон, советское правительство настаивало не только на официальной ратификации соглашений о зонах оккупации и контроля в Австрии, но также на окончательном соглашении о границах секторов в Вене.
Было общепризнанным мнением рассматривать столицу, хотя и разделенную на секторы, как единую административную единицу под управлением совета четырех держав, как это было сделано в отношении Берлина. Однако союзники не определились окончательно с границами столицы. Площадь ее сократилась, когда пришли к единому решению, что центр столицы (внутренний город) должен находиться под общим управлением. Настойчиво западные правительства проводили свою мысль о том, что каждая из четырех стран, оккупировавших Австрию, должна иметь и пользоваться без ограничений своим аэродромом, и столь же настойчиво советское правительство утверждало, что одного аэродрома вполне достаточно для обслуживания всех стран.
Первоначально намеченная дата 1 июля для одновременной передислокации всех войск прошла. Советское Верховное командование подтвердило свой отказ разрешить западным союзникам разместить свои воинские части в соответствующих оккупационных зонах и войти в Вену. Представитель Великобритании в европейской консультативной комиссии пригрозил прервать все переговоры по вопросу Австрии, пока советские власти не станут более сговорчивыми. Вслед за этим русские пошли на компромисс: один аэродром (Тульн-ан-дер-Донау) выделялся для американских войск, один (Швехат) — для совместного использования британскими и французскими войсками. Подобное предложение было принято. Соглашение было подписано в Лондоне 9 июля ad referendum, в то время как президент и государственный секретарь были на пути в Потсдам. Возможно, именно по этой причине американцы подписали его с опозданием. Произошло так, что Черчиллю и Трумэну сразу после прибытия в Германию сообщили новость, что их войска все еще не допущены в Вену. Это был наглядный пример советской политики непреклонности.
Советской стороне было предоставлено право выбрать подходящее место для проведения конференции. Поскольку столица Берлин лежала в развалинах, выбор пал на район Потсдама Бабельсберг в 20 километрах к юго-западу от Берлина. Здесь у каждой делегации было свое место для проживания и работы. Заседания конференции проходили во дворце Цецилиенхоф. Стены зала заседаний были оклеены обоями, украшенными узорами из цветов с гуляющими между ними фазанами. Это понравилось советским гостям. Но в обеденном зале висела картина с изображением корабля, над которым нависала мрачная туча. Изображение сочли мрачным предзнаменованием. Поэтому вместо тучи декораторы нарисовали сияющую звезду. Руководитель советского пресс-центра в Потсдаме объяснил репортерам, что звезда символизирует русско-американское единство, так как присутствует в геральдике обеих стран.
Письма и воспоминания видных политических деятелей Запада, принявших участие в конференции, оставляют впечатление, что выбор места встречи в советской зоне, возможно, сказался на их будущем отношении к Советскому Союзу. Они испытали подавленное чувство, столкнувшись с деспотическими и жесткими методами, с помощью которых управляли своей территорией в Германии. Это было их первое нелицеприятное знакомство с повседневной практикой советского режима. Насколько были отличны порядки в их странах от того, с чем они столкнулись здесь, они поняли, покидая конференцию.
Часть четвертая
«Терминал»: конференция в Потсдаме
Глава 22
Подготовка к конференции и ее участники
Даже когда уже стала известна дата начала конференции, американские и британские представители все еще изучали основные ее темы, предложенные для обсуждения.
29 мая правительство Великобритании передало Государственному департаменту США свою программу конференции. Черчилль пытался довести до сведения Трумэна идею, что в действительности еще ничего не согласовано в их подходах. Но некоторые проблемные вопросы в британском списке были обозначены.
14 июня, когда Грю сообщил президенту точку зрения Госдепа на британские предложения, он прокомментировал это так: «В то время как в общем отношение Черчилля к основному вопросу не вызывает возражений и связано с рядом проблем, требовавших скорейшего разрешения, форма его подачи, я полагаю, неудачна. Программа Черчилля составлена таким образом, что она производит впечатление, скорее, переченя жалоб на советское правительство, которое вряд ли адекватно отнесется к предстоящей встрече. Вероятно, он хотел получить отзыв о нем, прежде чем показать его маршалу Сталину».
Подготовка к конференции в США задержалась, поскольку госсекретарь Стеттиниус был в Сан-Франциско. Поэтому 30 июня исполняющий обязанности госсекретаря Грю, не дожидаясь возвращения Стеттиниуса, незамедлительно выслал президенту проект американского заявления по повестке дня конференции и его копии — Лихи и Бернсу. Также требовалось получить заключение по многим важным вопросам от Объединенного комитета начальников штабов.
Три значительных различия имелось между целями американских дипломатов и британских официальных лиц. Американцы придавали наибольшее значение предварительным переговорам о мирном урегулировании. Британцы намеревались достичь соглашений на основе проводившихся дискуссий о текущей ситуации. На предстоящей конференции американцы хотели избежать принятия решений по территориальным спорам. Они полагали, что оптимальным решением было бы передать дела подобного рода на рассмотрение Совета министров иностранных дел, международного органа, который еще предстояло сформировать. Британцы не могли и не хотели ждать. Американцы предполагали, что будет уделено внимание принятию программы для разгромленной Японии. В намерения британцев не входило рассмотрение каких-либо проблем Дальнего Востока, за исключением военных задач. Эту тему, по их мнению, должны были затронуть американцы. Не прозвучало никакого упоминания об атомной бомбе, которую должны были взорвать во время начала работы конференции.
После обмена комментариями по предложениям разных сторон американское и британское правительства к 11 июля сообщили советскому правительству, какие темы они были готовы обсуждать. Президент и премьер-министр дали понять, что их список дел, намеченных к рассмотрению, не является единственным и обязательным. Оба высших лица заявили, что они готовы вести переговоры на любые темы, которые может поднять советская сторона.
Советское правительство не возражало ни против одного пункта повестки, касавшейся деловых отношений, и оно не представило соответствующую программу. Сталин только после приезда в Потсдам собирался сказать о тех делах, которые, как он считал, стоило обсудить.
Интересы трех ведущих прибывших в Потсдам держав были различны. Правительство Великобритании надеялось в первую очередь обсудить тревожную ситуацию в Европе и вокруг нее. Правительство США понимало, что возникшие в связи с этим проблемы сделали необходимым созыв конференции, но оно намеревалось прежде всего воспользоваться представившейся возможностью для объединения усилий союзников в целях успешного завершения войны на Дальнем Востоке и для подготовки мирного соглашения. В планы советского правительства входило решение самых различных вопросов.
Возможно, вследствие всех этих причин главы трех держав не стремились к достижению общей цели. Каждая из них, казалось, пыталась сыграть на проблемах других участников конференции, а не оказать дружескую поддержку.
Лорд Галифакс, британский посол в Вашингтоне, тонко прочувствовал линию поведения американцев на конференции и так охарактеризовал ее в сообщении Черчиллю от 7 июля: «Я убежден, что Трумэн искренне желает сотрудничать с нами, как в долгосрочном плане, так и при решении ближайших задач. Я думаю, что тактика американцев в отношениях с русскими заключается в том, чтобы выказать полное понимание намерению русских с ними сотрудничать. Я также ожидаю, что американцы, сотрудничая с нами, будут более ответственно относиться к аргументам, указывающим на опасность экономического хаоса в европейских странах, чем
Этим своим размышлениям Галифакс, безусловно, нашел бы подтверждение, если бы ознакомился с рекомендациями информационного бюллетеня Госдепа за июль, в котором содержался анализ политики Великобритании. Он начинался отрывком из письма Объединенного комитета начальников штабов от 16 мая 1944 г., адресованного госсекретарю: «Наибольшая вероятность возможного конфликта между Британией и Россией может возникнуть в результате попыток той или иной стороны усилиться за счет территориальных приобретений в Европе в ущерб потенциальному сопернику. Принимая во внимание врожденную подозрительность русских, представить им для ознакомления договор между Британией и нами еще до проведения консультаций с русскими означало бы вызвать целую цепь событий, которые привели бы к ситуации, избежать которой нам было просто необходимо».
Далее в информационном бюллетене говорилось: «Однако следует признать, что русские зашли уже слишком далеко и создали эффективную сферу влияния в Восточной Европе. Наша позиция относительно британской сферы влияния в Западной Европе должна зависеть от того, насколько нам станут ясны дальнейшие намерения Советского Союза. Тем временем задачей нашей политики должно было стать противодействие дальнейшему распространению сфер влияния наших соперников, как русских, так и британцев… Мы должны сосредоточить наши усилия на сглаживании острых углов в отношениях с Великобританией и Россией и способствовать развитию трехстороннего сотрудничества, от которого зависит прочный мир».
Не то чтобы американские чиновники не знали о советских попытках расширить сферу своего контроля и влияния или были равнодушны к ним. Как было сказано в другом месте этого же информационного бюллетеня: «Русские предприняли шаги к усилению своего контроля над Восточной Европой. Они заключили двусторонние договоры о сотрудничестве с поляками в Люблине (несмотря на наши возражения), с правительствами Югославии и Чехословакии. Они предприняли односторонние действия по формированию правительства Австрии, действовали независимо в Румынии, Болгарии и Венгрии, не проводя консультаций с американскими и британскими представителями в этих странах. Отдельное экономическое соглашение было заключено с Румынией, которое сделало возможным осуществление советского контроля над румынской промышленностью и которое прервало торговые связи Румынии с остальным миром. Русские отказались от американо-британских предложений о проведении открытого обсуждения политической ситуации в Румынии и выборов в Болгарии. Эти действия противоречат Крымской декларации о свободной Европе, причем Большая Тройка согласилась объединить свои усилия и помочь освобожденным народам решить их насущные политические и экономические проблемы при помощи демократических методов. Восточная Европа в действительности представляет собой советскую сферу влияния».
Другие материалы информационного бюллетеня отражали мнение, что роспуск Коммунистического интернационала (Коминтерна) не имел никаких последствий; фактически ни одна из его бывших секций не перестала существовать, но продолжала активно действовать. Иностранные члены коммунистических партий, связанные с Коминтерном, появились в роли ведущих политических деятелей в своих собственных странах; все они были послушны и лояльны советскому правительству. Все они вошли в единый Народный фронт и делали все возможное, чтобы воспользоваться существовавшим положением Европы после окончания разрушительной войны, используя все ее беды в собственных целях. Однако желание договориться все же присутствовало.
Британские официальные лица сожалели об отказе американцев принять участие в выработке общей политической линии. Большинство из них разделяли мнение Черчилля, что намерения Советов имели угрожающий характер и что любые шаги примирения со стороны Кремля были обычным притворством. Советские правители были убеждены, что основная цель британского правительства — окружить Советский Союз кольцом враждебных государств и самим воспользоваться плодами победы. Хотя русские не приписывали ту же цель американскому правительству, они считали, что американцы вряд ли в том или ином спорном вопросе выступят против Британии. Русские рассчитывали на возможность захвата и удержания наиболее желаемых территорий, а не на договоренности.
Президент Трумэн, отправляясь в Потсдам, был настроен на обычную будничную работу, в отличие от Рузвельта, который перед встречей в Тегеране и Ялте осознавал все величие исторического события. Внутреннее состояние Трумэна нашло отражение в двух письмах, отправленных им матери. 3 июля он писал: «Я еду, чтобы встретиться с Черчиллем и Сталиным, и мне предстоит тяжелая работа. Я должен взять с собой смокинг, фрак, пальто проповедника, цилиндр, котелок, каску да и другие различные вещи… Не хотел бы я никуда ехать, но это необходимо, и уже невозможно это остановить». А 12 июля, находясь на борту крейсера, на пути в Потсдам, он заметил: «Хотел бы я, чтобы эта поездка уже завершилась. Терпеть ее не могу. Но она необходима».
Черчилль был мрачен, когда покидал Даунинг-стрит, размышляя о предстоящих разочарованиях и отказах и будучи не уверенным в итоге выборов. Испытывая глубокий пессимизм, он предрекал, что Сталин «сделает несколько важных предложений… на конференции, и не следует исключать, что по крайней мере два из них будут представлены как
Сталин, хотя и испытывал недомогание, ожидал начала конференции с чувством спокойной уверенности. Война в Европе выиграна, приобретения, к которым он стремился, уже почти в его руках; и он был абсолютно уверен, что обретет все, что хотел, и на Дальнем Востоке.
Черчилль и Сталин были хорошо осведомлены о сложившемся положении дел, которое предстояло обсудить на конференции. Однако Трумэну еще только предстояло ознакомиться со всеми накопившимися проблемами. Все дела были распределены по тематике и помещены в отдельные папки для удобства ознакомления с ними. Была представлена история каждого вопроса и официальная точка зрения США на него, а также были приложены рекомендации. Все то время, когда готовили эти материалы, президент отсутствовал в Вашингтоне. Все они ждали его в корабельной каюте. «Портфель был набит материалами о прошлых конференциях и готовыми предложениями, которые я должен был озвучить», — вспоминал позднее президент. Впервые он получил возможность ознакомиться с этой информацией во время рейса, и воспользовался он ей в присущем ему стиле. Он попытался отыскать простейшие варианты, которые могли привести к быстрым решениям. Большое количество дел не помешало ему встретиться с журналистами и беседовать в неформальной обстановке с друзьями, которые сопровождали его в поездке. За обедом устраивались концерты; работал кинотеатр и игорный зал. «В общем, — писал он своей семье, — морское путешествие оказалось самым приятным мероприятием, давшим возможность хорошо отдохнуть». 13 июня, когда крейсер уже приближался к берегам Европы, президент обговорил с Бернсом и Лихи окончательную повестку конференции с американской стороны, и кратко в письменной форме были запротоколированы вопросы, которые намеревалась поставить американская делегация.
Бернс занял пост госсекретаря всего лишь за несколько дней до отплытия. Он уже был в курсе основных проблем, которые предстояло обсудить на конференции. О других, не столь значимых, он был осведомлен в меньшей степени. Но в процессе длительных заседаний, работая вместе с коллективом своих помощников, ежедневно он приобретал необходимый опыт.
В американскую делегацию не вошел Гарри Хопкинс, который тесно сотрудничал с Рузвельтом в Каире, Тегеране и Ялте. Он тяжело болел. Президент намеревался взять с собой Стеттиниуса, бывшего госсекретаря. Но тот задержался в Вашингтоне, потому что в конгрессе проходили слушания; решался вопрос, следовало ли американскому правительству подписывать Хартию Объединенных Наций.
В отличие от состава тех американских делегаций, которые были направлены в Тегеран и Ялту, большинство гражданских участников делегации в Потсдаме были чиновниками Государственного департамента и Министерства иностранных дел. Кроме того, Бернс взял в свой штат двух человек, которым доверял, — Бенджамина Коэна и Дональда Рассела; первый из них стал его доверенным секретарем. Дэвис, который примирительно относился к действиям русских, занимал второе место рядом с президентом за столом переговоров, однако был всего лишь комментатором происходивших событий. То, что Гарриман предложил свои услуги Трумэну, указывало на намерения президента и госсекретаря для себя лично выработать линию поведения в отношении к русским. У посла в Москве после приезда было не так много обязанностей. Военный министр Стимсон решал особые оперативные вопросы.
Стать членом британской делегации Черчилль пригласил известного политика К. Эттли, лидера Лейбористской партии, входившего в «военный кабинет». Он был близким другом и советником премьер-министра. После консультаций с коллегами в палате общин Эттли принял предложение. Как и Черчилль, он понимал необходимость продемонстрировать миру их единство в вопросах международной политики, которое сохранялось в течение всей войны, и заверил, что, если он выиграет выборы в Великобритании, прежний курс британской политики будет продолжен и останется неизменным.
Все, что можно сказать о советской делегации, так это то, что в ней был Сталин и, как всегда, Молотов, «путеводная звезда».
Черчилль подыскивал в словаре кодовое название для конференции. Он выбрал слово «Терминал». Оно как нельзя лучше, по его мнению, подходило по нескольким причинам. Не означала ли конференция конец гибельного пути, на который Британия вступила в 1939 г.? Разве решения конференции не завершат переход от войны к миру в Европе? И Трумэн, и Сталин считали, что такое название вполне соответствует историческим обстоятельствам. В ретроспективе, однако, оно имело иную коннотацию, иной смысл, чем тот, который вкладывал в него премьер-министр. Конференция не достигла желаемого результата. Скорее, она обозначила завершение политики сотрудничества, которая помогла коалиции союзников достичь победы.
Британский Комитет начальников штабов уже в течение некоторого времени пытался организовать официальную встречу с Объединенным комитетом начальников штабов США. Американцы не хотели быть втянутыми в дискуссию о военном положении в Европе и не были готовы обсуждать военные планы и операции на Тихом океане. Но как только проведение конференции глав государств было намечено на середину июля, было решено, что пришло благоприятное время для встречи двух военных делегаций. Объединенный комитет начальников штабов уже успел выработать свою стратегию на Тихоокеанском театре военных действий.
Британские военные предложили, как и Черчилль Трумэну, американским коллегам остановиться на три-четыре дня в Лондоне до приезда в Потсдам. Но американские начальники штабов не захотели предварительно встречаться с британцами. Они ответили, что если британские начальники штабов намерены обсудить конкретные вопросы еще до начала конференции, то это можно сделать в Вашингтоне; в случае же если не все проблемы будут решены в Потсдаме, то они могут посетить Лондон
20 июня Трумэн, по просьбе Маршалла и Хопкинса и принимая во внимание возможную реакцию японцев, попросил Гарримана выяснить, не будет ли Сталин возражать, если он возьмет с собой в Берлин начальников штабов. Сталин ответил, что возражений нет; в действительности их участие в обсуждении военных операций на Дальнем Востоке было бы полезно.
В предварительном списке тем для дискуссий, переданном британскими начальниками штабов, одна была воспринята американцами сдержанно. Это касалось участия русских в войне с Японией. Объединенный комитет начальников американских штабов сомневался в необходимости обсуждать этот вопрос с британскими генералами. В любом случае они не хотели идти на это до переговоров с русскими. В Потсдаме они надеялись рассмотреть вместе с русскими штабистами ход американских операций на Тихом океане и узнать о советских планах. От британцев ожидали, что те примут участие в военных операциях в Южно-Тихоокеанском регионе и в Южной Азии; русские и китайцы должны наступать на Японию с севера и с запада, координируя свои действия с американцами. В военных делах, как и в политических, с окончанием войны в Европе американцы в своих планах больше всего рассчитывали на русских.
Глава 23
Секрет Потсдама
Американцы отправились в Потсдам, обладая секретом, о котором не хотели никому сообщать и не упоминали в своих меморандумах. Они знали, что скоро придет день первого испытания атомного оружия, которое разрабатывалось уже в течение длительного времени.
Военный министр Стимсон, который должен был сразу же принять ответственное решение, если бы испытание прошло успешно, планировал приехать в Потсдам. Президент согласился с тем, что министру следовало быть рядом с ним, когда станут известны его результаты. Кроме того, как сказал Стимсон Бернсу, он хотел ближе познакомиться с задачей, поставленной армии в американской зоне оккупации в Германии и в четырехсторонней администрации.
Стимсон, как и президент, подумывал о возможном использовании S-I (такое обозначение имело атомное оружие) в войне против Японии, и в меньшей степени он задавался вопросом, как это скажется на вопросах, обсуждаемых на Потсдамской конференции. Первым важным следствием было оглашение последнего предупреждения Японии — Потсдамской декларации. Теперь следует рассказать о тех сенсационных сообщениях, пришедших в Потсдам в самом начале конференции, об испытаниях в Нью-Мексико.
Официальное открытие конференции было перенесено с 16 на 17 июля, потому что у Сталина случился легкий сердечный приступ. Трумэн использовал освободившийся день для переезда в Берлин из своей резиденции в Бабельсберге. «В течение двух часов моей поездки, — написал он позднее, — я видел свидетельство большой человеческой трагедии».
Сразу после своего возвращения Стимсон обратился к президенту и Бернсу с сообщением о послании, полученном им от Дж. Харрисона, который был председателем Временного комитета по испытаниям бомбы. Это было первое сообщение о взрыве атомной бомбы в Аламогордо. В зашифрованном донесении сообщалось: «Больной прооперирован этим утром. Окончательный исход еще не известен, но состояние пациента удовлетворительное, лучше, чем ожидалось. Необходим пресс-релиз для местных газет. Доктор [генерал] Гроувз доволен. Он возвращается [в Вашингтон] завтра. Сообщение придет по почте».
Харрисон выполнил свое обещание, отослав второе короткое послание, которое Стимсон получил на следующий день или вечер (17 июля). В нем говорилось: «Доктор Гроувз только что вернулся, полный оптимизма, с известием, что малыш здоров, как и его старший брат. Свет в его взоре различим отсюда [Вашингтон] до Хайхолда [дом Стимсона на Лонг-Айленде, в 250 милях], и я мог слышать его крики, долетавшие отсюда до моей фермы [в 40 милях от Аппервилля, штат Вирджиния]».
Стимсон немедленно обсудил последнюю новость с Бернсом и сообщил ее Черчиллю. Военный министр пометил в своем дневнике, что премьер-министр не слышал о великой новости от британских официальных лиц в Вашингтоне, что он был сильно воодушевлен и что был категорически против передачи русским информации об этом оружии.
На следующий день, 18 июля, Стимсон обсудил с президентом второе послание Харрисона. В своем дневнике он писал о том, что президент был «очень доволен и сильно обрадован вестью от Харрисона».
21 июля, в первой половине дня, курьер доставил лично Стимсону специальное донесение генерала Гроувза. Стимсон назвал его «чрезвычайно важным документом, написанным ясным и хорошим языком, к которому прилагались документы чрезвычайной важности». Он считал его «исчерпывающим и красноречивым свидетельством величайшего успеха испытаний, в результате которых была выявлена огромная разрушительная сила, более мощная, чем мы ожидали от S-I».
Донесение о прошедшем испытании атомной бомбы приводится ниже.
МЕМОРАНДУМ ВОЕННОМУ МИНИСТРУ
Тема: Испытание
1. Это не краткое официальное донесение, но попытка кратко изложить то, о чем я бы Вам рассказал, если бы Вы находились здесь после моего возвращения из Нью-Мексико.
2. В 05.30 16 июля 1945 г. в отдаленном секторе базы ВВС Аламогордо, Нью-Мексико, было проведено первое полномасштабное испытание атомной (урановой) бомбы имплозивного типа. Впервые в мировой истории был произведен ядерный взрыв. И какой мощности взрыв! <…> Бомба не была сброшена с самолета, но взорвана на платформе, размещенной на вершине 100-футовой стальной башни.
Поделиться книгой: