Помоги проекту - поделись книгой:
3. Испытание было успешным и превзошло все возможные ожидания. Основываясь на достоверных данных, я оцениваю выделившуюся при взрыве энергию, эквивалентную энергии взрыва от 15 тыс. до 20 тыс. тонн тринитротолуола; и это по самой скромной оценке. Последствия взрыва были потрясающими. В течение краткого периода времени наблюдался эффект молнии в радиусе 20 миль, который был подобен появлению нескольких солнц в полдень; образовавшийся гигантский огненный шар просуществовал несколько секунд, прежде чем померк. Он имел грибовидную форму и поднялся на высоту 10 тыс. футов. Свет от взрыва был ясно виден в Альбукерке, Санта-Фе, Силвер-Сити, Эль-Пасо и других местах на расстоянии около 180 миль. Звук взрыва был слышен на таком же расстоянии, но в среднем на удалении 100 миль. Вылетело только несколько окон, одно — на расстоянии 125 миль. Образовалось массивное облако, которое резко поднялось вверх, за 5 минут достигнув субстратосферы, на высоту от 41 тыс. до 36 тыс. футов; оно без остановки прошло через слой температурной инверсии на высоте 17 тыс. футов, который, по мнению многих ученых, должен был остановить его. Два дополнительных взрыва произошли в облачном слое вскоре после основного взрыва. В облаке содержалось несколько тысяч тонн пыли, поднятой с земли, и значительное количество железа в газообразной форме. На данный момент мы полагаем, что произошло возгорание железа, когда оно смешалось с кислородом в воздухе, и это вызвало дополнительные взрывы. Наблюдалась значительная концентрация высокорадиоактивных материалов в облаке вследствие реакции ядерного деления.
4. Сформировался кратер, в котором исчезла вся растительность, диаметром 1200 футов с полого сужающимися к центру стенками. В его центре образовалось углубление в виде чаши 130 футов в диаметре и 6 футов глубиной. Материал в кратере представлял собой сильно измельченную, напоминающую пыль, землю. Материал в пределах внешней окружности кратера зеленоватого цвета, и его хорошо видно на расстоянии 5 миль. Сталь, из которой была сделана башня, испарилась. На расстоянии 1500 футов от места взрыва находилась 4-дюймовая железная мачта высотой 16 футов, прочно крепившаяся к бетону оттяжками. Она исчезла без следа.
5. На расстоянии полумили от места взрыва находился массивный стальной испытательный цилиндр весом 220 тонн. Его основание было углублено в бетон. Цилиндр окружала мощная стальная башня высотой 70 футов, с прочно укрепленным бетоном основанием. Эту башню можно сравнить со стальным строительным отсеком в типичном высотном здании в 15–20 этажей и со складской постройкой. На создание башни, по высоте равной 6-этажному зданию, ушло 40 тонн стали. Поперечные связи, используемые для усиления строительных конструкций, были более крепкими, чем при обычных постройках из стали. Отсутствие капитальных стен у постройки снижало эффективность взрыва при воздействии на рабочую поверхность. Взрыв сорвал башню с основания, перекрутил и отбросил ее; и она осталась лежать на земле. Последствия взрыва указывали на то, что на таком расстоянии незащищенные стационарные стальные постройки и каменные здания непременно будут разрушены… Я уже больше не считаю, что Пентагон — это безопасное укрытие от такой бомбы. Здесь прилагаются изображение башни до взрыва и фотография, что осталось после него. Никто из нас не предполагал, что она будет разрушена.
6. Облако поднялось на большую высоту — сначала в форме шара, затем гриба; далее оно превратилось в высокую колонну, в форме каминной трубы; а потом было разнесено ветром в разных направлениях и на разных высотах. Из него выпала пыль и радиоактивные материалы на обширной территории. Их исследовали медики и ученые при помощи различных инструментов для проверки их радиоактивного воздействия. В то время, когда радиоактивность на земле здесь и там была достаточно высока, ни в одном месте она не достигла концентрации, которая потребовала бы эвакуации населения. Радиоактивные материалы в небольших количествах рассеялись на расстоянии 120 миль. Измерения продолжаются для получения соответствующих данных, которые помогут защитить интересы правительства в случае выдвижения в будущем судебных исков. В течение нескольких часов меня сильно беспокоила сложившаяся ситуация.
7. В отдалении до 200 миль были установлены наблюдатели для проверки последствий взрыва, измерения радиоактивности, оценки ущерба собственности и реакции населения. Хотя окончательные результаты проверки еще не получены, мне известно, что ни один человек не пострадал и не был нанесен урон чьей-либо собственности вне границ административного района. Как только будут проверены все многочисленные данные, появится возможность провести полные технические исследования.
8. Долгосрочные метеорологические прогнозы указывали на то, что наутро 17 июля, время начала испытаний, должна была установиться благоприятная погода и продолжаться в течение 4 дней. Это было, если верить нашим прогнозистам, почти стопроцентное утверждение. Прогноз погоды на утро 16 июля был не столь определенным, он был верен процентов на 80. В ночи разразились грозы, постоянно били молнии по всему району. Испытание должно было начаться в 04.00 часов, и на протяжении всей ночи поступали обращения от ученых отложить его из-за плохой погоды. Такая отсрочка могла привести к искажению данных испытания вследствие сложности повторной настройки механического оборудования. К счастью, мы отвергли предупреждения. Мы сохраняли спокойствие и бодрствовали всю ночь, надеясь на благоприятную погоду. Нам пришлось отложить начало испытания на полтора часа и назначить его на 5 часов 30 минут. Это было за полчаса до восхода солнца.
9. Вследствие плохой погоды наши два самолета наблюдения В-29 не смогли в назначенное время вылететь с базы Киркленд-Филд в Альбукерке; а когда они наконец поднялись в воздух, им не удалось выйти на цель из-за густой облачности и частых гроз. Выполнить принятый план наблюдений не было возможности, и, хотя люди в самолетах увидели взрыв на расстоянии, они не были вблизи него, как если бы это произошло в условиях реальной боевой обстановки. У нас нет причин предполагать, что мы могли бы потерять самолет в таком случае, хотя мы и не можем гарантировать его безопасность.
10. Еще до 11.00 часов со всего штата стали поступать сообщения в альбукеркское Ассошиэйтед Пресс. Проверенные военными цензорами новостные сообщения мы ограничили краткими свидетельствами людей, не связанных с нашим проектом, и разместили их в местных газетах. В одной заметке говорилось о слепой женщине, которая увидела свет.
11. Бригадный генерал Томас Ф. Фаррел находился на наблюдательном пункте в укрытии в 10 тыс. ярдах к югу от точки взрыва. Вот его впечатления.
«Обстановка в укрытии была настолько драматичной, что ее не передать словами. Вне и внутри укрытия находились до двадцати человек, занятых последними приготовлениями к взрыву. Это были: доктор Оппенгеймер, директор, вынесший на себе всю тяжесть научных исследований по разработке оружия из сырьевых материалов, полученных в Теннесси и Вашингтоне, и его ближайшие помощники — доктор Кистяковский, который работал над особыми взрывчатыми веществами; доктор Бейнбридж, который наблюдал за подготовкой к испытанию; доктор Хаббард, эксперт по погоде, и другие. Кроме них было несколько солдат, два-три армейских офицера и один военно-морской офицер. Укрытие было заставлено большим количеством оборудования и радиоустановками.
В течение двух полных лихорадочной деятельности часов, предшествовавших взрыву, генерал Гроувз оставался с директором, повсюду сопровождая его и поддерживая. Каждый раз, когда директор был готов буквально взорваться из-за какой-либо непредвиденной ситуации, генерал Гроувз брал его под руку и выводил на прогулку под дождь, успокаивая его и уверяя, что все будет хорошо. За двадцать минут до часа „Х“ генерал отбыл к себе в Бейс-Кэмп [почти в 10 милях от места взрыва]. Во-первых, потому, что там было наилучшее место для наблюдения, и, во-вторых, вследствие нашей общей привычки, что ни он, ни я не должны находиться рядом друг с другом в ситуациях, когда имелся элемент опасности, которая существовала в обоих местах.
Сразу после того, как генерал Гроувз уехал, начался отсчет времени до взрыва. По радио он передавался другим группам, участвующим в испытании. По мере того как уходило время и минуты сменялись секундами, напряжение все более возрастало. Каждый в этом помещении знал об ужасной мощности испытываемого вещества, которая вот-вот проявит себя. Ученые чувствовали, что их расчеты должны быть верны и бомба обязательно взорвется, но все равно у каждого в глубине души все еще оставалось явное сомнение. Чувства многих можно было выразить фразой: „Верую, Господи, помоги моему неверию“. Мы входили в область неизведанного, и мы еще не осознавали, к чему это может привести. Можно было уверенно сказать, что большинство там присутствовавших — христиан, иудеев и атеистов — горячо молилось. И молилось усерднее, чем когда-либо прежде. Если взрыв будет успешным, то будут оправданы многие годы тяжелых усилий десятков тысяч людей — государственных мужей, ученых, инженеров, рабочих, солдат и многих других специалистов.
В это краткое мгновение в отдаленной пустыне в Нью-Мексико неимоверные умственные и физические усилия всех этих людей внезапно и неожиданно принесли свои заслуженные плоды. Доктор Оппенгеймер, на котором лежала тяжелейшая ответственность, чувствовал все большее напряжение, когда наступил отсчет последних секунд. Он едва дышал. Он оперся о столб, чтобы не упасть. В течение последних нескольких секунд он неподвижно смотрел вперед, и, когда прозвучала команда „Старт!“ и вспыхнул небывалой яркости свет, вслед за которым сразу послышался низкий грохочущий рокот взрыва, на его лице появилось выражение небывалого облегчения. Несколько наблюдателей, стоявших за укрытием, чтобы увидеть световой эффект, были сбиты с ног взрывной волной.
Напряжение в помещении разрядилось, и все начали поздравлять друг друга. Каждый ощущал: „Вот оно!“ Не важно, какие это могло иметь последствия, все понимали, что невозможная, казалось, научная задача была решена. Атомная бомба уже больше не существовала только в мечтах физиков-теоретиков. Она была почти зрелой при рождении. Она стала великой новой силой, которую можно было теперь использовать во благо или во зло. Многие в укрытии были охвачены чувством, что те из них, кто был связан с ее рождением, должны посвятить свою жизнь миссии, навсегда посвященной защите добра, и никогда — зла.
Доктор Кистяковский, импульсивный русский, обнял доктора Оппенгеймера. Все ликовали. Долго сдерживаемые чувства в эти несколько минут вырвались наружу. Все, казалось, мгновенно поняли, что результаты испытания превзошли самые оптимистичные ожидания и самые безумные надежды ученых. Все, казалось, почувствовали, что они присутствуют при рождении новой эры — эры атомной энергии, и осознали свою глубокую ответственность, обязанность направить ее ужасную силу, впервые освобожденную в истории человечества, в нужное русло.
Что касается продолжающейся войны, появилось чувство — что бы еще ни случилось, теперь мы имеем средство обеспечить ее быстрое завершение и спасти жизни тысяч американцев. Что касается будущего, в жизнь вошло нечто большое и нечто новое, что окажется более важным, чем открытие электричества или какие-либо иные большие открытия, которые столь сильно повлияли на наше существование.
Полученные результаты вполне могут быть названы беспрецедентными, великолепными, прекрасными, поразительными и ужасающими. Никогда прежде не появлялось созданное человеком устройство такой поразительной мощности. Световые эффекты не поддаются описанию. Вся местность была залита ослепительным светом, интенсивность которого во много раз превосходила свет полуденного солнца. Он был золотым, пурпурным, фиолетовым, серым и голубым. Был освещен каждый пик и ущелье горного хребта с такой четкостью и красотой, что представить это было просто невозможно; и чтобы это можно было понять, необходимо было это увидеть своими глазами. Это была красота, о которой мечтают великие поэты, но описывают ее блеклым языком, не отражающим действительность. В первые 30 секунд после взрыва плотная стена воздуха сносила людей и предметы; и почти сразу же за ней распространился сильный ужасный, словно предупреждавший о дне Страшного суда, рев, который заставил нас почувствовать себя жалкими созданиями под ударами сил, которыми прежде повелевал только Всемогущий Бог. Недостаточно слов, чтобы рассказать тем, кто не присутствовал при этом, о физических, ментальных и психологических последствиях взрыва. Для того, чтобы понять это, надо было присутствовать при этом». (На этом заканчивается рассказ генерала Фаррела.)
12. Мои (генерала Гроувза) впечатления о самых впечатляющих моментах ночи таковы.
Проспав около часа, я встал в 01 ч. 00 мин., и с этого времени был неотступно вместе с доктором Оппенгеймером до 5 часов утра. Естественно, он был очень нервным, хотя мысль его работала как всегда эффективно. Я был занят тем, что старался оградить его от назойливых советов его помощников, находившихся в возбужденном состоянии и нервничавших из-за погодных условий. В 3 ч. 30 мин. мы приняли решение, что мы можем взорвать заряд в 5 ч. 30 мин. К 4 часам дождь прекратился, но все небо было закрыто тучами. Наше решение крепло по мере того, как время шло. В течение этих часов мы неоднократно выходили из контрольного пункта во мрак ночи взглянуть на звезды, чтобы понять, не становится ли та или иная из них ярче и заметнее. В 5 ч. 10 мин. я оставил доктора Оппенгеймера одного и вернулся на главный наблюдательный пункт, который располагался в 17 тыс. ярдах от места взрыва.
Приблизительно за две минуты до запланированного взрыва весь персонал лег лицом вниз ногами к эпицентру взрыва. Когда по громкоговорителю с контрольного пункта, расположенного на расстоянии 10 тыс. ярдов, сообщили об оставшемся до начала испытания времени, установилась полная тишина. Доктор Конант сказал, что он никогда не представлял, что секунды могут тянуться столь долго. Многие из людей в соответствии с приказами попытались прикрыть глаза тем или иным способом. Потом была эта невероятная, не имевшая аналогов, световая вспышка. Мы все перевернулись на живот и посмотрели через темные очки на огненный шар. Сорок секунд спустя ударила взрывная волна, и послышался звук взрыва, которые уже не могли испугать нас после того, как мы были ослеплены этим небывалой интенсивности светом. Доктор Конант подполз к нам, и мы пожали друг другу руки, обменявшись поздравлениями. Доктор Буш, который оказался рядом с нами, поступил так же. Чувство всех присутствовавших прекрасно описал генерал Фаррел, это было чувство глубокого трепета. Конант, Буш и я испытали еще более сильное потрясение, осознавая, что ожидания тех, кто начинал и вел этот геркулесов проект, сбылись. Я лично подумал о Жане Блондене, который пересек Ниагарский водопад по канату, вот только для меня переход по туго натянутому канату продолжался почти три года, и о своей уверенности в том, что такое предприятие было возможным и что мы осуществим его.
13. Большая группа наблюдателей размещалась в 27 милях к северу от места взрыва. Прилагающийся меморандум написан вскоре после произведенного взрыва доктором И. О. Лоуренсом, который представляет особый интерес.
14. В то время как генерал Фаррел ожидал в полночь в Альбукерке, в 120 милях от испытательного полигона, коммерческий самолет, летевший в Вашингтон, он подслушал разговор нескольких служащих аэропорта, которые обсуждали свое впечатление от взрыва. Один рассказал, что он находился на парковке; кругом была сплошная темнота. Затем вся южная часть неба осветилась, как будто взошло яркое солнце; было светло несколько секунд. Другой служащий заметил, что если несколько авиабомб могли произвести такой эффект, то, наверное, было бы ужасно, если бы их сбросили на город.
15. Мой офицер связи на базе ВВС в Аламогордо, в 60 милях от полигона, подал следующее донесение:
«Произошла яркая вспышка света, которая осветила всю северо-западную часть неба. В ее центре поднялся большой столб дыма. Первоначальная вспышка потухла, затем приблизительно в том месте, где она произошла, возник огромный огненный шар, сильно напоминавший восходящее солнце, поднявшееся над горой. Он просуществовал приблизительно 15 секунд, потом потух, и небо приняло обычный вид.
Затем почти немедленно третья, но гораздо меньшая, вспышка и столб дыма беловато-оранжевого цвета появились в небе, освещая его в течение около 4 секунд. Во время первой вспышки местность была освещена настолько ярко, что вполне можно было читать газету. Вторая и третья вспышки были меньшей интенсивности.
Мы находились на застекленной контрольной вышке в 70 футах над землей и не почувствовали никакой ударной волны. Не наблюдалось заметного сотрясения земли, хотя сообщения, поступившие в следующие сутки, указывали на то, что все слышали звук взрыва и почувствовали легкое землетрясение».
16. Я не писал отдельного доклада для генерала Маршалла, поскольку я предполагал, что Вы захотите показать ему этот меморандум. Я проинформировал нужных людей о наших результатах. Лорд Галифакс после беседы с господином Харрисоном и со мной заявил, что он не отсылал полный отчет правительству. Я проинформировал его, что отошлю этот документ Вам и что Вы, возможно, покажете его соответствующим британским представителям.
17. Мы осознаем, что наша реальная цель все еще стоит перед нами. Провести испытания в боевых условиях в войне с Японией — вот что нам необходимо.
18. Позвольте выразить Вам глубокую благодарность за Вашу поздравительную телеграмму, адресованную всем нам, и за Вашу поддержку и доверие во время работы над проектом под моим руководством.
19. Я уверен, что полковник Кайл сохранит эти бумаги с присущей ему ответственностью.
Стимсон сразу же попросил о встрече с президентом. Она была назначена на половину четвертого в этот же день. В перерыве Стимсон рассказал Маршаллу об основных положениях донесения Гроувза. Когда Стимсон прибыл в Малый Белый дом, он попросил президента вызвать Бернса и зачитал им все послание. Как записал в своем дневнике Стимсон, президент «крайне оживился… и сказал, что это придает ему новое чувство уверенности». Почему отчет был столь важен, станет ясно, когда мы познакомимся с тем, что происходило за столом переговоров на Потсдамской конференции.
Затем Стимсон поспешил с визитом к Черчиллю и передал ему меморандум от Гроувза. Премьер-министр не успел полностью с ним ознакомиться, потому что должен был отправиться на 5-е заседание конференции с Трумэном и Сталиным. Он попросил Стимсона прийти на следующее утро.
Прежде чем пойти на встречу с премьер-министром на следующий день (22 июля), Стимсон заехал в Малый Белый дом, чтобы взять документ, который оставил накануне у президента. Он намеревался поделиться новостью о новом оружии с русскими и обговорить возможность поставить эту новую силу — атомную энергию — под эффективный международный контроль. Когда он уходил, сказал Трумэну, что Харрисон убедил его в готовности бомбы для использования против Японии в начале августа.
Затем он отправился в резиденцию премьер-министра и оставался там, пока послание от Гроувза не было прочитано полностью. Закончив чтение, взволнованный Черчилль наклонился вперед в своем стуле, помахал сигарой и сказал: «Стимсон, чем был порох? Так, пустяком. Чем было электричество? Бессмыслицей. Атомная бомба — это второе пришествие во гневе».
Начальник штаба обороны Великобритании не разделял эйфории премьер-министра. «В 1:30 пополудни, — записал он в своем дневнике, — мы пошли на ланч с премьер-министром. Он познакомился с американскими сообщениями об испытаниях нового взрывчатого вещества, которые прошли в Соединенных Штатах. Поверил во все американские утверждения, и они захватили его. Теперь уже не было необходимости для русских вступать в войну с Японией; новое оружие могло решить все вопросы. Более того, теперь у нас в руках было нечто, что могло изменить соотношение сил с русскими в нашу пользу. Это секретное взрывчатое вещество и возможность использовать его могло нарушить баланс дипломатических взаимоотношений, которые после разгрома Германии еще не успели сложиться. Теперь мы располагали средством, укреплявшим наши позиции; теперь мы могли сказать: „Если вы настаиваете на этом, тогда, ну что ж…“ И где тогда окажутся русские!»
Американских официальных лиц беспокоил вопрос, когда, каким образом и в каком объеме следует сообщить русским о новом оружии. Он начал занимать их еще с того времени, когда ученые и инженеры только предсказывали его появление.
В 1943 г. в Гайд-парке Рузвельт и Черчилль заключили соглашение, которое констатировало: «Предложение о необходимости информировать мировую общественность об исследовательском проекте Tube Alloys с целью заключения международного соглашения о контроле над ним является неприемлемым. Проект должен осуществляться в обстановке абсолютной секретности; но когда наконец „бомба“ будет в наличии, ее можно будет, по зрелом размышлении, использовать против японцев, которых следует предупредить, что бомбардировка будет повторена, пока они не сдадутся».
Временный комитет, не зная о договоренности, согласился в начале июня с тем, что американскому правительству не следует сообщать России или кому-либо еще об оружии, пока оно не будет испытано против Японии. Докладывая президенту 6 июня о пунктах соглашения, к которому пришли члены временного комитета, Стимсон подчеркнул важность сделанного им вывода. Он сказал, что озадачен тем, что может произойти, когда президент встретится со Сталиным и Черчиллем. Трумэн заметил, что отсрочка конференции до середины июля даст необходимое время. Военный министр не был до конца уверен. Что, если испытания будут отложены?
Стимсон подытожил для президента результаты обсуждений вопроса во временном комитете и вне его о возможном будущем контроле над этим новым мощным оружием. Единственное предложение комитета, сказал он, заключалось в том, что страны должны обещать сделать публичной всю работу, которой они занимались в этой области, и сформировать международную контрольную группу, которая будет обладать всеми правами инспекции во всех этих странах. Он заметил, прозорливо, что понимает все несовершенство плана и русские могут не согласиться с ним. Если так произойдет, все, что нам остается сделать, предположил он — это накопить достаточно расщепляемого материала в качестве страховки. В любом случае он вновь подтвердил свое мнение, что никому не следует раскрывать реальное положение вещей, пока соглашение о контроле не начнет действовать эффективно. Маршалл придерживался той же точки зрения.
Могли ли Соединенные Штаты, размышлял президент, получить для себя что-либо ценное от Советского Союза в обмен на предоставление ему части информации о ядерном распаде? Могли бы мы рассчитывать на большее сотрудничество с ним в деле достижения совместных договоренностей в отношении Польши, Румынии, Югославии, Маньчжурии, например?
4 июля, за два дня до отъезда американской делегации в Потсдам, Объединенный (американо-британский) политический комитет озаботился вопросом, какой информацией можно поделиться с русскими и стоило ли вообще это делать. Его британский и канадский члены (фельдмаршал Генри Мейтлэнд Уилсон, представитель британского Комитета начальников штабов, и К. Д. Хоу, канадский министр по вооружениям) обменялись мнениями со Стимсоном, как следовало бы поступить в данном случае. В отчете о встрече говорилось:
«Председатель [Стимсон] рассказал, что он думает… о будущей встрече со Сталиным. Если на встрече невозможно будет ничего сказать об атомном оружии, его применение в ближайшее время может серьезно повлиять на доверительные отношения между тремя основными союзниками. Поэтому он посоветовал президенту обратить особое внимание на атмосферу встречи. Если возникнет чувство взаимного доверия и искренности при обсуждении других вопросов, тогда президент мог бы заявить, что результаты исследований по делению ядра начинают применяться в военных целях, и уже достигнут в этом определенный прогресс, и что новое оружие будет вскоре испытано, хотя успех не гарантирован. Если же испытание будет успешным, то тогда потребуется обсудить, каким образом использовать это открытие в мирных целях в интересах всего человечества, а не только как орудие разрушения».
Все эти вопросы повисли в воздухе. Они так и не были решены, когда президент прибыл в Потсдам, и новость об успешном испытании в Нью-Мексико догнала его, Стимсона и Бернса. Когда они узнали, что бомбу вскоре применят против Японии, возникла необходимость решить, что делать дальше. Поиск верного решения побудил их сразу же начать обсуждение, какой частью информации можно поделиться с русскими.
Все признали, что было бы оправданным и разумным шагом сообщить Сталину об успехе испытаний, так как он, конечно, узнает о них, как только бомбу применят в войне с Японией. До этого события оставалось всего две недели. Но как много можно ему сказать о характере устройства? Стоит ли подробно объяснять, как новое оружие было создано? По этому вопросу официальное мнение оставалось неизменным с самого начала: мы не должны этого делать, пока не выйдем на соглашение о международной инспекции и контроле. Единственную противоположную точку зрения на эту проблему высказали некоторые ученые, которые были убеждены, что Советский Союз мог легко и быстро понять, каким способом произвести это оружие, независимо от того, поделимся ли мы с ними своими знаниями. Если это так на самом деле, утверждали они, если мы поделимся своим опытом, то тогда между нами появится больше доверия. Если же мы сохраним в тайне, что узнали, тогда, выказав недоверие, вызовем у них враждебность, подозрение и соперничество.
Стимсон раздумывал над этой дилеммой, мучился над ее разрешением бессонными ночами. Он привык жить, руководствуясь правилом: для того чтобы завоевать доверие, необходимо прежде научиться доверять. Но оно сталкивалось с реальностью мрачных уроков истории и абсолютной диктатуры. Президент считал, что необходимо руководствоваться здравым смыслом и ждать того момента, когда мы обретем окончательную уверенность. Бернс полагал, что незащищенная открытость будет на руку только русским.
Однако в Потсдаме все эти вопросы отошли на задний план под давлением вновь выявившихся обстоятельств. Каким образом повлияет на советский подход в процессе проходившего обсуждения европейских проблем важнейший фактор — будут обнародованы данные об испытаниях или же скрыты? Как это повлияет на советское решение принять участие в войне на Тихом океане? И на время вступления России в войну? И на ее отношение к положению в Китае?
18 июля, во время переговоров Трумэна с Черчиллем о новом оружии, обсуждался вопрос о возникших затруднениях. Подход Трумэна и реакция Черчилля нашли отражение в ноте, которую премьер-министр направил в военное министерство.
«Президент показал мне телеграммы о недавних испытаниях и спросил, о чем, по моему мнению, следует сообщить русским. Казалось, он был полон решимости действовать, однако решил обсудить, когда это лучше всего сделать. Он сказал, что лучше всего подходит время завершения конференции. Я ответил, что все зависит от результата эксперимента. Об этом новом факте знали только он и я. Думаю, что имеется хороший ответ на любой вопрос: „Почему вы не сказали об этом раньше?“ Ему, видимо, понравилась эта идея, и он сказал, что обдумает ее.
Что касается предложения раскрыть правительству его величества тот факт, что у нас есть это оружие, я не возражал против этого. Он подтвердил свою решимость во что бы то ни стало не разглашать подробностей…»
Еще раз все обдумав, Черчилль положительно отнесся к решению сообщить русским о том, что мы располагаем новым оружием. После повторного разговора 22 июля с Черчиллем Стимсон записал в своем дневнике, что премьер-министра «теперь не только не беспокоила передача информации русским, но он был расположен использовать ее в качестве аргумента в нашу пользу в переговорах. Мы четверо [Стимсон, Банди, Черчилль, Червелл] были едины во мнении, что было бы желательным рассказать русским, по крайней мере, о том, что мы работаем над этим изобретением и собираемся использовать его в том случае, если проект будет успешно закончен».
Но намерения Стимсона показать свою открытость и готовность доверять сдерживались осознанием им того факта, что ему противостоит диктаторская система, в условиях которой жили русские. Его взгляды нашли отражение в меморандуме, отправленном президенту накануне. В нем он выразил свое мнение, что основная сложность в наших взаимоотношениях с Россией выражается в том, что в этой стране нет ни личной, ни политической свободы, что в ней правит неограниченная автократия и поэтому не может быть тесных и прочных отношений между таким государственным устройством и нашим строем. Он настаивал на том, что мы должны побудить Сталина дать свободы народу в Советском Союзе. Иначе, высказывал он опасение, новая война, которая разрушит нашу цивилизацию, неизбежна. Меморандум завершали такие слова:
«Предстоящие события решительно повлияют на меры контроля над применением крупного революционного открытия „Х“ [атомной энергии]. От того, насколько успешен будет контроль над этой энергией, зависит будущее современного цивилизованного мира. Временный комитет, созданный решением военного министерства, призвал к созданию международной организации для претворения в жизнь этого решения…
Я уверен, что прежде, чем мы поделимся результатами открытия с Россией, нам предстоит рассмотреть, сможем ли мы применять какие-либо меры при любой системе контроля, пока Россия не приняла новую конституцию, о которой я уже упоминал. Если это рассматривать как необходимое условие, то мы должны быть осмотрительны и когда делимся имеющейся информацией, и когда соглашаемся с любым участием России в создании международной организации. Мы обязаны постоянно уделять внимание вопросу, как наши исследования в области „Х“ и намерение русских сотрудничать помогут приблизить нас к тому моменту, когда мы сможем решить вопрос, как нам преодолеть основные расхождения, о которых я уже говорил, в отношениях между обеими сторонами».
Другими словами, даже если наши прорывные исследования имеют только временный успех, разве не возможно использовать их для влияния на Советский Союз, чтобы сделать жизнь безопаснее для мира, когда там победит конституционная демократия, граждане станут свободными, а правители будут ограничены в своих диктаторских устремлениях? Как велика цель и как ничтожны шансы ее достижения! Но для Стимсона, как замечает Элтинг Морисон, не было пустой мечтой, «что эти трудности, со временем и при нашем старании, будут преодолены».
Утром 24 июля Стимсон показал Трумэну самое последнее послание от Харрисона, в котором называлась возможная дата, когда все будет окончательно готово для применения против Японии бомбы, которую тогда собирали на Тиниане. Президент был в восторге, сказав, что это добрый знак. Пришло время сделать последнее предупреждение Японии, чтобы та приняла американские и британские предложения для того, чтобы избежать окончательного поражения. Он хотел выдвинуть ультиматум о капитуляции сразу же после того, как с ним свяжется Чан Кайши, которому было предложено одобрить текст. За ланчем Трумэн обсудил с Бирнсом, как сообщить об этом Сталину, чтобы с его стороны в будущем не было высказано никаких упреков в том, что от него скрыли важную военную информацию. Они сошлись во мнении, что это следует сделать в рабочем порядке без подготовки.
В этот день Объединенный комитет начальников штабов участвовал во встрече с советскими союзниками. Пленарная сессия глав государств завершилась без каких-либо важных результатов, временами в ее ходе проявлялись даже разногласия, однако Сталин выказал намерение пойти навстречу пожеланиям Запада. Участники завершили заседание дружеским рукопожатием, наметив повестку дня для следующей встречи. В то время как они стояли небольшими группами, ожидая, когда подадут личный автотранспорт, президент не спеша прогулялся со Сталиным. Сохранилось письменное свидетельство об их краткой спонтанной беседе. «24 июля я случайно упомянул в разговоре со Сталиным, что у нас есть новое оружие небывалой разрушительной силы». Для того чтобы создать впечатление, что он упомянул об этом как бы «мимоходом», он не просил Болена сопровождать его. Переводчиком был Павлов, но его знание языка не было совершенным, и нам остается только догадываться, насколько точным оказался перевод.
Каким бы он ни был, генералиссимус был скорее доволен, нежели удивлен. Трумэн увидел, что Сталин не проявил должного интереса, сказал, что рад слышать об этом и надеется, что американцы сумеют «воспользоваться этим оружием в войне против японцев».
Черчилль во время разговора стоял, по-видимому, в нескольких метрах поодаль и наблюдал, какой эффект произведут на Сталина слова президента. Это впечатление было тем более глубоким, что Черчилль обладал богатым воображением. «Я вижу это так, будто все произошло только вчера. Он, казалось, был в восторге. Новая бомба! Небывалой мощности! Возможно, это решающим образом повлияет на исход войны с Японией! Какая удача! Такое было у меня впечатление в тот момент. Но я был уверен, что он не понимает в полной мере значимости сказанного».
Когда Черчилль поинтересовался у Трумэна, как прошла беседа, президент ответил, что Сталин был доволен, но не выказал любопытства. А когда Бирнс задал тот же самый вопрос, президент заметил, что все, что Сталин сказал, было: «Это замечательно, я надеюсь, что вы прекрасно сможете использовать это оружие против японцев».
То, чего больше всего опасались, так и не произошло. Сталин не попытался выяснить ни характерные особенности нового оружия, ни как оно создавалось. Он не просил разрешить советским офицерам и техническим специалистам осмотреть бомбу или присутствовать при ее испытании. Но объяснялось ли это тем, что он не понимал в должной мере всю значимость слов Трумэна? Он был внимателен даже к самым незначительным репликам, и его не могли не интересовать проблемы усовершенствования оружия. Американским и британским официальным лицам в голову не могло прийти, что Сталин вполне мог уже знать о производстве и испытании нового оружия.
Было бы удивительно, если бы он не знал о стекавшихся в Москву донесениях советских агентов, в которых говорилось о преодоленных сложностях в решении инженерных задач при производстве бомбы и о способах произведения взрыва. Существует вероятность, хотя и небольшая, что служба советской разведки не направляла полученную информацию высшему руководству или военные эксперты не доверяли ей. Вероятно, Сталин все же знал об этом оружии, но до него еще не дошло сообщение об удачном испытании в Нью-Мексико.
В любом случае заявление Трумэна, как показалось и американским, и британским наблюдателям, не повлияло на отношение русских к тем вопросам, которые обсуждались на конференции. Подтверждают этот факт и историки. Но за этим, возможно, что-то скрывалось. Сталин не хотел открыто говорить о том, что новое оружие может повлиять на дипломатические и военные отношения между Западом и Советским Союзом. Могло быть и так, что технические советники Сталина уже убедили его, что могут сделать то же самое.
После первого беглого знакомства с большим и ярким отчетом Гроувза об испытаниях атомной бомбы в Нью-Мексико Черчилль сказал Стимсону, что он заметил во время одного из заседаний конференции (21 июля), что президент явно почувствовал себя увереннее, видимо получив какое-то сообщение. Этот внимательный наблюдатель мог с уверенностью заявить, что поведение Трумэна изменилось; он отстаивал свое мнение в прениях с русскими в более экспрессивной и действенной манере. Да и сам Черчилль говорил о себе, что он стал другим человеком.
Некоторые помощники президента почувствовали его большую уверенность и новый вкус к работе. Однако, к сожалению, это не нашло отражения в сухих строчках американских протоколов заседаний конференции. Не заметил я и каких-либо изменений в действиях и подходах американской делегации на протяжении последующих дней. Уверенность Трумэна, что Америка сможет нанести поражение Советскому Союзу в войне, не заставила президента и его советников, военных и гражданских, стать более требовательными. Видимо, они не подумали о том, что русские могут быть более уступчивыми после того, как оружие огромной разрушительной силы было испытано в войне с Японией.
Как станет ясно из последующих глав, секретное знание помогло американцам и британцам более твердо противостоять советским требованиям, которые, по их мнению, были чрезмерными и опасными. Оно укрепило их решимость проводить и дальше открытую и дружественную политику в отношении других стран. Но американцы в Потсдаме, видимо, не знали, как эффективно использовать свое преимущество в обладании новым оружием: как угрозу или каким-либо иным способом.
Не покоилась ли вся политика американского правительства на убеждении, что все спорные вопросы должны решаться только мирными средствами и на основании законных процедур? Целью было найти возможности использования технического триумфа в Нью-Мексико, поставить его на службу идеальным принципам, о которых говорилось в Сан-Франциско.
Короче говоря, свет от взрыва «ярче, чем тысячи солнц» проник в залы Потсдамской конференции всего лишь в виде отдаленной вспышки. Однако она превратилась в огонь, скрытый в последнем призыве к капитуляции Японии, который исходил из Потсдама. И его ослепительный свет всего лишь несколько дней спустя просиял над Хиросимой.
Глава 24
На пути к мирной конференции
Потсдам — это было место, где закончилась война и где должно было быть положено начало мирному процессу. Как только все в первый раз заняли свои места за круглым столом переговоров, Трумэн взял курс в этом направлении. Он привлек внимание к предложению ускорить подготовку мирных договоров со всеми странами оси, потерпевшими поражение в войне.
Воспоминания о разногласиях среди союзников, собравшихся в Версале после окончания Первой мировой войны, словно тень омрачали все дискуссии в Вашингтоне о будущих задачах страны. Возникал вопрос: с помощью каких средств и мер, которые отличались бы от тех, что применялись в 1919 г., можно было бы разрешить конфликт интересов и достичь окончательного соглашения между всеми участниками переговоров? Это было возможно, как об этом было заявлено, только на основе проведения консультаций. Сначала между великими державами и только потом между ними и малыми странами.
В меморандуме от 19 июня, который Стеттиниус отправил президенту, эти предложения были оформлены в виде плана. Он выступал против созыва официальной мирной конференции, которая должна была бы решить множество вопросов, накопившихся в Европе к концу войны. Если бы все заинтересованные страны были приглашены участвовать в ее работе, то принятие решений было бы замедленным и малорезультативным. Наилучшим выходом был бы созыв небольшого совета, в состав которого вошли бы министры иностранных дел пяти стран — США, Великобритании, Советского Союза, Китая и Франции. Такой совет смог бы рассмотреть самые важные современные проблемы, и Стеттиниус предложил главам государств, собравшимся в Потсдаме, создать его, назначить место и время его первого заседания и наметить основные вопросы для рассмотрения. После того как совет примет участие в заключении, например, мирного договора с Италией, было бы желательным в дальнейшем, в некоторых случаях, для правительств, которые станут членами совета, иметь право созывать конференцию для всех заинтересованных государств. В других случаях были бы достаточны методы дипломатии.
Госдепартамент наметил первоочередные задачи для совета: принять основные положения мирного договора для Италии, Румынии, Болгарии и Венгрии и предложить оптимальные решения для урегулирования территориальных споров.
В начале июля американское правительство сообщило британскому и советскому правительствам, что Трумэн в Потсдаме сделает соответствующие предложения по обозначенным выше вопросам. Британское правительство не сделало ни одного замечания. Советское правительство высказало только одно. 11 июля Молотов сказал Гарриману, что он не видит никакой причины для того, чтобы предоставить место в совете для Китая, когда обсуждаются вопросы заключения мирных договоров в Европе, так как интересы Китая далеки от европейских дел и он мало что знает о них. В ответ на это Гарриман заметил, что война была по своему характеру мировой и что Китай — один из постоянных членов Совета Безопасности ООН.
Нет никакого сомнения в том, что советское правительство полагало, что китайский представитель в таком совете министров иностранных дел, вероятнее всего, примет сторону Соединенных Штатов в случае расхождения во мнениях с Советским Союзом. Можно предположить, что и США рассматривали ситуацию в таком же ключе. История готовилась преподнести им обоим сюрприз — неожиданный для США и приятный для Советского Союза.
В предложении, переданном Трумэном участникам первого пленарного заседания конференции, говорилось, в частности: «Опыт Версаля, полученный в результате последней войны, не давал надежду на успех мирной конференции, которая требовала бы предварительной подготовки со стороны ведущих держав. Подобная конференция без необходимой подготовки могла бы затянуться и не принести успеха. Ее заседания проходили бы в атмосфере острого соперничества, постоянного предъявления требований и контртребований, а ратификация заключительных документов могла бы сильно затянуться. Поэтому я поддерживаю создание совета, в который входят министры иностранных дел Великобритании, СССР, Китая, Франции и США».
Первейшей задачей такого совета, представленного министрами иностранных дел, могло бы стать заключение мирных договоров с Италией, Румынией и Болгарией. Второй задачей стало бы урегулирование территориальных споров в Европе. Позднее совет мог бы подготовить мирный договор с Германией. Совету следовало бы предоставить право проводить консультации по каждому конкретному случаю. Было признано, что каждому государству должны были быть предоставлены равные возможности для обсуждения с советом любого вопроса, представлявшего для них прямой интерес.
Сталин заявил, что он не имеет никаких возражений против предложений Трумэна. Однако, как и Молотов прежде, он сомневался в необходимости привлечь Китай для решения европейских проблем. Следует сказать, что Черчилля так же не радовала эта перспектива, как и Сталина. Но вместо того, чтобы открыто возразить Трумэну, он постарался предпринять обходный маневр. Он поддержал идею ввести министров иностранных дел пяти стран в состав совета. Однако эта новая группа не должна вмешиваться в работу или подменять собой два уже существовавших консультационных органа: Европейскую консультативную комиссию и регулярные ежеквартальные встречи министров иностранных дел трех держав. Китай не входил в их состав. Все три группы должны были сосуществовать и сотрудничать в своей деятельности.
В течение встреч, прошедших на следующей неделе в Потсдаме, три министра иностранных дел — Бирнс, Иден, Молотов — и их штабы пытались сгладить или преодолеть возникшие разногласия. Сталина и Черчилля склоняли принять предложение американцев повысить статус Китая. Трумэн был вынужден прислушиваться к их мнению, что Китаю не следует предоставлять возможность вмешиваться в подготовку мирных договоров с европейскими странами и в решения, касавшиеся территориальных споров в Европе. В этих целях было принято следующее положение: «Для решения каждой из этих задач совет будет составлен из членов, представляющих те государства, чья подпись стояла под соглашением об условиях капитуляции вражеского государства». Китай не был подписантом ни одного акта о капитуляции в Европе.
Но что можно сказать о Франции? Предоставят ли ей возможность, даже если она не принимала участия в войне, участвовать в подготовке мирных договоров со всеми европейскими странами оси? Американцы и британцы хотели предоставить ей этот шанс. Сталин и Молотов намеревались предоставить ей право участвовать в подготовке мирных договоров с Италией и Германией, но только не с Венгрией, Румынией и Болгарией. Их противодействие было эффективным.
Существовала ли необходимость в том, чтобы условия этих мирных договоров, после того как совет согласился принять их, были переданы в ООН для рассмотрения? Президент высказался за это. Но Бирнс считал, что все они должны следовать курсу, выраженному в декларации первоначальной ООН от 1 января 1942 г. Но Черчилль сказал, что у него есть опасения в обязательности такой процедуры, так как процесс заключения договоров может затянуться на длительное время и потребует большой работы. Высокомерное заявление Сталина (оно было сделано на втором заседании глав правительств) призвало всех участников переговоров выразить свое, якобы единодушное, мнение. Он заявил, что условия договоров не приведут к разногласиям, так как три правительства представляют интересы всех стран (предположительно и всех членов ООН).
Черчилль, вероятно, воспринял это замечание таким образом, что текст договоров будет передан в ООН только в одном случае — после того как все члены совета министров иностранных дел одобрят его. Трумэн, возможно не поняв всю важность сталинского замечания, закрыл дискуссию, сказав, что процедура заключения мирных договоров была одобрена всеми. Соответствующее дополнение в тексте соглашения в итоге выглядело так: «Совет, так как это является его непосредственной важной задачей, получит право заниматься подготовкой мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией, с целью их дальнейшей передачи в ООН… Совет будет задействован в подготовке мирного соглашения по Германии для его окончательного принятия правительством Германии, когда таковое правительство будет образовано».
«…С целью их дальнейшей передачи»! Строитель моста, намечая состав необходимых материалов и составляя схему сооружения, учитывает возможный размах колебаний. Так же поступает и дипломат, используя многозначные обороты речи.
Это первое соглашение, достигнутое в Потсдаме, было воспринято с воодушевлением, как знак сотрудничества. В действительности развернулись отдельные дискуссии об отношении к Италии и другим малым странам оси. Они начались, когда американцы заявили, что Италию больше нельзя рассматривать как бывшего врага, но как реабилитировавшегося и дружественного участника Организации Объединенных Наций.
Глава 25
Бывшие сателлиты Германии
Перемирию с Италией исполнилось 20 месяцев. Союзники относились к Италии в одних случаях как к бывшему врагу, в других — как к союзнику в борьбе с Германией, а в отдельных случаях даже как к защитнику. Народ страны находился, скорее, в некоем замешательстве и не испытывал чувство стыда за свое позорное поведение при диктаторе Муссолини. Люди страдали от унижения, хотя итальянскому характеру было присуще умение приспосабливаться к любым обстоятельствам. Многие потеряли работу, голодали, болели; многие находились на грани отчаяния. У страны не было средств для оплаты угля, нефти и сырья, для приобретения машинного и железнодорожного оборудования, грузовых автомобилей. Все вышеперечисленное было необходимо для восстановления промышленного производства. Фашистский гнет ушел в прошлое. Социальное неравенство и хозяйственная отсталость никуда не делись.
Первое коалиционное правительство, которое было сформировано после освобождения, добросовестно относилось к своим обязанностям. Однако его возглавляли люди, которые не были инициативными и настойчивыми в проведении своей политики. Только коммунисты своей храбростью в партизанской борьбе против немцев снискали себе уважение и популярность. Они были хорошо организованы и намеревались сохранить контроль над страной при помощи парламентской системы управления, в противном же случае — направить свои усилия на свержение существующего строя. На другом фланге итальянской политической жизни сохранились фашистский дух и лояльно настроенные к власти ее сторонники.
Вооруженные силы союзников все еще оккупировали часть страны и, согласно условиям перемирия, продолжали осуществлять свою военную и политическую миссию. Но они также оказывали материальную поддержку населению, занимались поставкой всего самого необходимого для предотвращения голода и эпидемий и ради борьбы с нищетой. Еще одной задачей союзников было воспрепятствовать намерению Югославии оккупировать северо-восточные провинции Италии.
На начальном этапе войны Великобритания взяла на себя инициативу выработки политического курса в отношении Италии и итальянцев. Вооруженные силы стран Британского Содружества (и польские части под британским командованием) приняли на себя основную тяжесть затяжной и тяжелой военной кампании, начавшейся в Сицилии и закончившейся захватом Италии вплоть до Апеннин. Британский фельдмаршал Александер был Верховным главнокомандующим объединенными силами союзников на Средиземноморском театре военных действий. Но ко времени капитуляции Германии лидерство перешло к Соединенным Штатам. Только они располагали средствами помочь восстановлению страны и имели горячее желание добиться этого; к тому же американцы пользовались симпатией в итальянском народе. Американское правительство испытывало давление со стороны большого количества американцев итальянского происхождения и влиятельных официальных лиц католической церкви и ее прихожан, для которых Рим был духовным центром. В американском общественном мнении господствовало убеждение, что итальянский народ желал вернуться на путь свободы и справедливости.
Доказательство этого видели в создании в июне более дееспособной и более представительной коалиции. 21 июня это событие приветствовал Грю в сделанном им официальном заявлении. С большой теплотой он констатировал: «Этому правительству было радостно осознать, что Италии удалось сформировать новое правительство, в котором недавно освобожденный Север обменялся рукопожатием с Югом и в котором представлены все партии Комитета национального освобождения Италии. Во главе его президент Ферруччо Парри, лидер движения Сопротивления, выдающийся боец в долгом сражении за свободу Италии начиная с первых дней установления фашизма в стране и до последних дней немецкого вторжения. Этот союз всех политических сил — доброе предзнаменование для нового правительства, перед которым стоит множество проблем. Не самая последняя среди них — это историческая задача по созданию такого аппарата управления, с помощью которого народ Италии сможет наконец свободно и открыто выразить свою политическую волю… Народ Соединенных Штатов отныне будет с интересом и симпатией наблюдать за его успешной деятельностью».
Однако не только наблюдать с интересом и симпатией, но и оказывать активную поддержку. Американское правительство решительно поддерживало авторитет новой итальянской администрации, помогало итальянской экономике и способствовало возрождению самоуважения итальянского народа.
В целом Черчилль приветствовал решимость американцев в этом вопросе, потому что он искренне опасался, что итальянский народ, терпевший власть фашистов в течение 20 лет, может легко оказаться под полным влиянием коммунистов. Но Иден полагал, что еще сложнее забыть о том, как Италия, напав на Эфиопию, привела к кризису в Лиге Наций; как она в 1940 г. разорвала все связи с Западом и нанесла Англии удар, который мог бы оказаться смертельным; и как британская армия и военно-морской флот были принуждены, с неимоверным риском для нации, задействовать свои боевые резервы для предотвращения завоевания итальянскими войсками Суэца и потери жизненно важных коммуникационных путей с Востоком.
Некоторые меры, разработанные в Вашингтоне, американцы и британцы могли реализовать быстро и без консультаций с советским правительством. Выполнение других мер требовало времени и согласия советской стороны (и возможно, Франции).
Самым первым шагом могла быть реформа Союзнической комиссии (официально она была агентством ООН, но на деле управлялась ее британскими и американскими членами). Ее предстояло преобразовать в гражданскую организацию, права и обязанности которой передавались итальянскому правительству. Следующим шагом было заменить правила капитуляции, подписанные в 1943 г., временным соглашением, которое облегчило бы контроль со стороны союзников. В то время как предпринимались меры по возвращению Италии итальянскому народу, американское правительство было занято решением задачи принятия Италии в ООН и делало все, что могло, чтобы ускорить ход переговоров о мирном договоре, который освободил бы Италию от опеки союзных держав.
К политикам пришло понимание, что эта программа будет работать, если только в Италии сложится сильное и устойчивое политическое руководство и быстро улучшится материальное положение людей. Для достижения этих целей было необходимо заручиться народной поддержкой. Этого, в свою очередь, можно было добиться только с приходом к власти нового правительства в результате свободных и справедливых выборов. Итальянскому народу предоставлялась редкая возможность решать самому, в ходе народного голосования, останется ли Италия королевством и вернется ли из эмиграции король, или ей будет править иной король. Американское и британское правительства должны были выступить в роли наблюдателей на выборах. И за этими политическими шагами должны были последовать конкретные меры по улучшению экономического и социального положения; необходимо было добиться самообеспечения Италии всем необходимым.
Поделиться книгой: