Помоги проекту - поделись книгой:
Президент поручил Хопкинсу информировать Сталина, что Сун Цзывэню будет сообщено, что он может прибыть в Москву до 1 июля и что ему будет предоставлен для этого самолет. Если китайско-советские переговоры будут удачными, то они смогут завершиться до намеченной встречи глав правительств в Потсдаме.
Вечером 6 июня Сталин сообщил Хопкинсу, что Советский Союз вступит в войну с Японией только после того, как Чан Кайши присоединится к ялтинскому соглашению. Однако ему пока не сообщили, заметил Сталин, когда Сун Цзывэнь приедет в Москву. Гарриман ответил, что он и Хопкинс надеются, что Сун прибудет в конце июня.
В тот же день (6 июня) Стеттиниус в Сан-Франциско передал Сун Цзывэню послание Сталина, в котором тот предлагал Суну приехать в Москву для личных с ним переговоров до наступления июля. Прежде чем сказать «да» или «нет», Сун Цзывэнь хотел знать, о чем его могут попросить. Все же было решено, что он должен лететь в Вашингтон немедленно.
Трумэн в течение следующей недели довел до его сведения, в чем состояла тайная часть соглашения в Ялте. Но и он, и Грю, несмотря на все просьбы Сун Цзывэня, не стали вводить его в курс отдельных объемных статей соглашения. Встревоженный Сун полетел в Москву с пересадкой в Чунцине. Американское правительство продолжило разрабатывать планы завоевания Японии собственными силами. В случае если потребуется, оно намеревалось прибегнуть к помощи британских войск. Но оно также высоко оценивало шансы на сотрудничество с Советским Союзом в военных операциях. Планы согласованных военных действий американцев с русскими уже были подготовлены для обсуждения со Сталиным и советским руководством в Потсдаме.
На желание США совместно с Советским Союзом вести войну на Тихоокеанском театре военных действий не повлияло заявление Сталина, сделанное во время переговоров, состоявшихся 28 мая, что ему есть что сказать о том, как поступить с Японией. После того как он и Хопкинс согласовали программу советско-китайских переговоров для выполнения ялтинского соглашения, Сталин заявил, что Япония обречена и что японцы знают об этом. Поскольку сторонники мира в Японии отстранены от принятия решений некоторыми политиками, продолжил он, то, по его мнению, пришло время «выработать наше совместное отношение и начать действовать в целях капитуляции Японии». Сталин высказал опасение, что Япония постарается внести раскол в ряды союзников. Хопкинс не прокомментировал это замечание, но Вашингтон, вероятно, принял это во внимание. Было ли это намеком, что советское правительство могло пойти на сделку с Японией, если иначе оно не могло достичь своих целей? Было ли это попыткой выяснить, собирается ли американское правительство изменить свое отношение к Японии и предложить более мягкие условия мира еще до того, как Советский Союз вступит в войну?
О второй имевшейся возможности говорили следующие замечания Сталина. Он решительно высказался за безоговорочную капитуляцию Японии. Он также заявил о необходимости ликвидации имперских общественных институтов, так как полагал, что до тех пор, пока не будет раз и навсегда сокрушена военная мощь Японии, она вновь начнет планировать войну отмщения. Но он предвидел, что, если американцы будут настаивать на безоговорочной капитуляции, японцы не сдадутся, и союзникам придется вести войну до победного конца, как это было в случае с Германией. Однако японцам можно будет предложить капитулировать на более приемлемых и не столь жестких условиях, если союзники согласятся на это пойти. В таком случае, как выразился Хопкинс в своем докладе президенту, «Сталин отчетливо увидит, как мы реализуем нашу политику с помощью наших оккупационных сил и добиваемся того же самого результата, как и при условиях безоговорочной капитуляции».
Сталин также сказал, что он ожидает, что и Россия примет участие в оккупации Японии. Американское и советское правительства должны начать «серьезные переговоры о проблемах Дальнего Востока, касающихся Японии, особенно таких, как вопрос об операционных зонах армий и об оккупационных зонах в Японии». Вашингтон был готов обсуждать конкретные военные операции, но не план о зонах оккупации в стране.
О Корее было упомянуто вскользь. Хопкинс заявил, что американское правительство считает желательным установление зон ответственности в Корее для четырех держав — Советского Союза, Соединенных Штатов, Китая и Великобритании. Срок их существования оставался вопросом открытым. Несомненно, они должны были действовать на протяжении от пяти до десяти лет или, в крайнем случае, до двадцати пяти лет. Сталин сказал, что он полностью согласен с этим решением.
После этих переговоров, ход которых автор описал предельно кратко, должно было прийти осознание того, какие приобретения получал Советский Союз на Дальнем Востоке после разгрома Японии. В первую очередь об этом должны были задуматься американское и британское руководства. Советский Союз приобретал южную часть Сахалина и Курильские острова, военно-морскую базу Порт-Артур на Квантунском полуострове, влияние на Маньчжурию. Мощь Японии должна была быть подорвана, чтобы ее можно было впредь не опасаться. В качестве одной из контролирующих и оккупационных сил в Японии Советский Союз имел редкий шанс привлечь ее на свою сторону или же не дать подняться. Китай, даже если бы ему удалось объединиться под властью Чан Кайши, в течение длительного времени оставался бы слабой и отсталой страной. И даже если бы китайские коммунисты стали второй силой в правительстве Китая, им бы пришлось продолжить борьбу за контроль над ним. Северная Корея оставалась некоторое время в зоне ответственности Советского Союза.
В Вашингтоне и Лондоне должны были считаться с возможностью, что Советский Союз мог воспользоваться всеми преимуществами, не вступая в войну, за исключением разве что оккупации Курил как части Японии.
Глава 18
Помощь для конференции в Сан-Франциско
Сообщениям Хопкинса было уделено большое внимание в Государственном департаменте еще и потому, что ему удалось убедить Сталина не препятствовать проведению конференции в Сан-Франциско.
Следует вспомнить, что камнем преткновения в дискуссиях на конференции стал вопрос о праве любого члена Совета Безопасности наложить вето на обсуждение какой-либо проблемы или кризисной ситуации (когда Совет не был непосредственно вовлечен в эту ситуацию). Советская делегация настойчиво придерживалась той точки зрения, что это право необходимо сохранить, что обеспечивало единство великих держав. Советские представители предупредили, что, если Совбезу будет позволено вступать в диспут вопреки желанию одного из постоянных его членов, отношения между ними могут обостриться. Американское правительство и близкие к их точке зрения участники конференции были готовы пойти на риск. Сторонники юридической практики полагали, что риск был незначительным, потому что требование единства было защищено многими положениями хартии. Те, кто ставил во главу угла моральные принципы, считали, что предложенное ограничение нарушает принцип равных возможностей, который должен соблюдаться в организации. Те, кто занимался повседневными политическими вопросами, заявляли о том, что все государства, а не только ведущие державы мира, должны на равных участвовать в диспутах. Все соглашались с тем, что это ограничение, накладываемое на деятельность Совета Безопасности, приведет к отказу многих стран, включая США, присоединиться к новой организации.
Было ли намерением Сталина омрачить перспективу длительного мира, за который мы сражались в двух войнах? Трумэн решил задать прямой вопрос Сталину. В инструкции, срочно отправленной Хопкинсу и Гарриману, звучало чувство возмущения. После обсуждения вопроса Трумэн заметил: «Советская сторона поддерживает принцип вето… и, более того, право каждого государства выступать против какого-либо общего обсуждения проблемного вопроса. Мы считаем, что подобное отношение превращает в фарс существование международной организации».
Американских посланников попросили выяснить, понимает ли Сталин в полной мере, что означают советы, посылаемые Громыко, и как они повлияют на характер организации, которая теперь формируется. «Просим открыто сказать Сталину, — говорилось в послании, — что страна не может присоединиться к организации, которая основывается на ошибочном толковании права великих держав в Совете Безопасности. Просим сказать ему, что мы так же, как и он, стремимся создать организацию на основе полного единства, но это должно быть единство в действии, при условии самого широкого обсуждения любого вопроса. Никогда в наших дискуссиях о создании международной организации в Думбартон-Оукс или в Ялте не рассматривалось такое положение ее устава, которое сделало бы невозможным свободу обсуждения в Совете Безопасности или на Генеральной Ассамблее. Это совершенно новая и невозможная интерпретация».
Необходимо заметить, что Громыко, как ни странно, утверждал в Сан-Франциско, что американская позиция была для советской стороны «новой».
Докладная записка Хопкинса и Гарримана, составленная 6 июня, о переговорах со Сталиным и Молотовым, состоявшихся во время шестой (последней) встречи, возможно, не в полной мере отражала характер имевшей место дискуссии. Возможно, смысл записки не совсем ясен исследователю, изучающему данный вопрос (который имел большое политическое значение). Вероятно, не все, что было сказано, нашло в ней отражение.
Первым выступил Молотов. Собственно, все, о чем он говорил, было повторением инструкции, данной Громыко. В докладной записке кратко упоминалось, что состоялся разговор между Молотовым и Сталиным, из которого американский переводчик и протоколист Чарльз Болен понял, что Сталин не сталкивался прежде с этим вопросом и, как он сказал Молотову, вопрос не столь важен и американская точка зрения может быть принята.
Сталин предварил свой ответ Хопкинсу замечанием, что для политики малых стран характерна тенденция использовать в своих интересах существующие противоречия в отношениях между великими державами или даже сеять между ними раздоры. Великие державы, предупредил он, должны сохранять бдительность, иначе снова возникнут проблемы. «В конце концов, — заметил он, — две мировых войны начались из-за малых стран». Отдельные государственные деятели стремились завладеть голосами малых наций, и это был опасный и скользкий путь. Но все же, говоря словами докладной записки, «маршал Сталин затем заявил, что он готов принять американскую точку зрения на конференции в Сан-Франциско в отношении процедуры голосования».
Новость, что Сталин сделал уступку американцам, обрадовала всех в Вашингтоне и Сан-Франциско. Это решение приветствовалось всеми, так как конференция теперь могла продолжить работу. Президент был удовлетворен. Стеттиниус был взволнован. Грю записал в своем дневнике, что он был «безмерно счастлив», услышав эту новость. Все слали Хопкинсу и Гарриману благодарственные послания. Скупой комментарий Сталина был воспринят многими так, как об этом выразился сенатор Ванденберг: «…полная и окончательная капитуляция. Никакой попытки уйти от прямого ответа. Простое признание принципа открытого обсуждения спорного вопроса, представленного на рассмотрение Совета Безопасности. Это означает быстрое и успешное завершение конференции».
Однако, когда представители держав — организаторов конференции вновь встретились в Сан-Франциско, чтобы принять окончательное заявление по поводу соглашения, возникли недоразумения. Здесь достаточно упомянуть, что в своем окончательном варианте в заявлении были перечислены типы решений, для принятия одной части которых требовалось определенное число голосов, для другой — только процедурное голосование (то есть было необходимо заручиться одним из семи голосов членов совета).
В документе было твердо подтверждено, что члены Совета Безопасности не имеют права вето, когда решается, принять ли к рассмотрению тот или иной вопрос. Было сказано, что ни один член Совбеза не должен препятствовать обсуждению любого вопроса и каждый имеет право быть выслушанным. Однако в тексте имелся пункт, который предусматривал, что в «особом случае» — при наличии разных мнений — решения Совбеза по всем вопросам считаются принятыми, когда за них поданы голоса семи членов совета, включая совпадающие голоса всех его постоянных членов.
В действительности это заявление четырех держав было бледным отражением англо-американских представлений о свободе слова; оно отражало советский взгляд на порядок обсуждений «предварительного вопроса». Более того, оно не вылилось в официальное международное соглашение. Участники конференции отказались поставить его на голосование, и оно лишь частично нашло отражение в хартии.
Еще один вопрос, не менее важный, стоявший на повестке дня, который едва не привел к срыву конференции, касался полномочий Генеральной Ассамблеи. Несколько малых стран, во главе которых встала Австралия, потребовали рассмотреть статью 10, которая гласила: «Генеральная Ассамблея уполномочивается обсуждать любые вопросы или дела в пределах настоящего Устава… делать рекомендации членам Организации Объединенных Наций или Совету Безопасности, или и членам организации и Совету Безопасности по любым таким вопросам или делам».
Громыко выступил против предоставления таких широких полномочий. Он высказал опасение, что Генеральная Ассамблея, обладая такими полномочиями, будет вмешиваться во внутренние дела стран-участниц. Он предупредил, что подобные формулировки могут дать повод любой стране предъявить свои претензии.
Американская и британская делегации, пытаясь избежать конфликта, вначале воздержались от поддержки этой статьи, поскольку полагали, что Генеральная Ассамблея и так обладает значительным авторитетом. Они пытались убедить австралийскую делегацию и всех ее сторонников оставить все как есть, но все было напрасно.
Во время первых двух недель июня было предложено ввести столь много различных редакционных изменений в Устав, что здесь не хватит места рассказать о них всех. Только 16 июня советская делегация в первый раз согласилась признать, что нельзя ограничивать право ассамблеи
Было предпринято последнее усилие для окончательного согласования текста. 19-го числа, когда все возможности для компромисса были исчерпаны, обеспокоенный Стеттиниус попросил Гарримана сделать все возможное, чтобы повлиять на советское правительство. Послу были высланы из Сан-Франциско три альтернативных текста, которые тот должен был представить русским. Он был уполномочен заявить, что если советское правительство не примет ни один из них, то американское правительство не видит для себя иного выхода, как позволить конференции принять любой вариант Устава. Даже если Советский Союз откажется присоединиться к организации.
Для американских официальных лиц следующее вечернее заседание было беспокойным. Они были убеждены, что не могут уступить в жизненно важном вопросе, станет ли ассамблея местом встреч людей со всего мира. Но что, если Советский Союз настоит на своем отказе и конференция завершится в обстановке всеобщего несогласия?
Поэтому все вздохнули с большим облегчением, когда Громыко 20-го числа дал знать, что принимает один из трех вариантов.
Было преодолено последнее серьезное препятствие, и появилась возможность подписания окончательного текста хартии. Этот конфликт мнений говорил о нежелании советской стороны поверить в беспристрастность большинства стран, входивших в состав Организации Объединенных Наций. Американское и британское правительства осознали наконец, что теперь они могли рассчитывать на единство взглядов в новой организации. Советская сторона почувствовала, что должна помнить о враждебности многих или даже большинства других членов ООН или, по крайней мере, их решимости противостоять советской политике.
Хартия была единогласно принята 25 июня. Президент Трумэн обратился к участникам заключительного заседания, где он сказал: «Хартия Объединенных Наций, которую вы только что подписали, является фундаментом, на котором мы можем построить лучший мир… Между победой в Европе и окончательной победой в Японии в этой самой разрушительной из всех войн вы одержали победу над самой войной». Некоторые из участников конференции и отдельные комментаторы открыто подчеркнули, что будущее новой организации будет в значительной степени зависеть от того, сумеют ли Запад и Советский Союз найти общий язык в тех вопросах, которые их разделяли. К тому же немногие государства осознавали необходимость самоограничения и самоконтроля.
Главный вопрос будущего заключался в том, сумеют ли люди победить национальный эгоизм, справиться со своими страхами и амбициями. Менее чем через месяц этот вопрос возник снова и стал более актуальным. Появилось атомное оружие, и разрушительная сила человека стала абсолютной.
Завершение, под гром аплодисментов, конференции в Сан-Франциско открыло путь для встречи глав государств в Потсдаме, что подтвердило решимость американского народа сыграть в мировой истории предназначенную ему роль.
Комментируя успех миссии Хопкинса и разрядку международной напряженности в мире, исполняющий обязанности госсекретаря Грю заявил 8 июня, после отлета Хопкинса из Москвы, что он не хотел бы предвосхищать события, но общая обстановка в мире значительно улучшилась. Россия уступила в вопросе вето в Совете Безопасности, и была учреждена ООН. Визит Хопкинса в Советский Союз прошел успешно. Союзники были готовы подписать договор с Тито, что устранило бы опасность вооруженного конфликта в Северо-Восточной Италии. Де Голль отказался от попытки забрать небольшую полоску земли в Северо-Западной Италии, и поднятый им вопрос о странах Леванта был снят с повестки дня.
Эти последние события, казалось, указывали Трумэну на правильность взятого им курса. Они возродили его надежды, что личные переговоры представителей двух стран со Сталиным могут привести к успеху, будут открытыми и дружественными. Атмосфера в Белом доме, можно сказать, была оптимистичной.
Была назначена дата встречи Сталина и Черчилля. Но прежде чем рассказать о том, как была организована конференция, мы должны отправиться в Лондон. Там другой представитель президента Дж. Дэвис вел переговоры с Черчиллем, пытаясь убедить его, что продуктивнее проводить политику умиротворения советских правителей, чем бросать им вызов.
Глава 19
Визит Дэвиса в Лондон
Черчилль не разделял этих ожиданий. Он продолжал опасаться планов и намерений Советов и иногда испытывал глубокий пессимизм в отношении будущего Европы. Великий воин, который воевал в одиночестве до 1940 г., осознавал, что ему снова придется отстаивать свои взгляды перед пассивными соратниками. Кроме того, ему предстояло проводить выборы.
Дэвис был направлен в Лондон, чтобы довести до сведения премьер-министра, что американское правительство не собиралось предпринимать те меры, на которых он настаивал; американцы не были расположены не доверять России. Американский посланник должен был уговорить Черчилля быть более снисходительным к русским.
Черчиллю дали понять, что Трумэн хотел лично встретиться со Сталиным в одной из стран Европы. Президент считал, что положение было серьезным, потому что советские руководители подозревали Великобританию и США в «сговоре» против Советского Союза, и необходимо было разубедить их в этом. Этого можно было добиться, только если бы обе стороны согласились на открытые переговоры, чтобы узнать намерения друг друга. В этом вопросе президент оказался в невыгодном положении, так как Черчилль и Иден имели прежде частые контакты с Молотовым и Сталиным. Президент, ощущая взятую на себя большую ответственность, «желал бы немедленно встретиться с маршалом еще до назначенной встречи».
Какой план был у Дэвиса до начала переговоров между Трумэном и Сталиным, неизвестно. Черчилль мог только догадываться, что Трумэн намеревался провести продолжительные личные беседы, а не официальные протокольные встречи глав государств, которые имели место перед началом конференций в Тегеране и Ялте.
Должно быть, Черчиллю, который беспрестанно предупреждал о том, что Россия может стать новым угнетателем Европы, было тяжело слушать объяснения Дэвиса об источнике существовавшей напряженности в международных отношениях. Дэвис возлагал вину на американское и британское правительства, утверждал, что их политический курс вызывает враждебное отношение к Западу Советов и их подозрительность. При этом указывал на Черчилля как основного злоумышленника или, по крайней мере, как на наиболее активного проводника такой политики, которая вызывала резкие изменения в действиях советского руководства.
Черчилль был шокирован такими заявлениями Дэвиса. В то время как он полагал, что Соединенные Штаты и Великобритания объединили свои усилия в деле защиты мира, важные американские официальные лица вовсе не придерживались такого мнения и считали, что президент должен соблюдать дистанцию. Можно было сделать вывод, что премьер-министр понимал, что Дэвис был намерен сказать президенту, Лихи и другим деятелям: «Премьер-министр — очень великий человек, но нет никакого сомнения, что он „раз и навсегда великий англичанин“. Я не могу избавиться от впечатления, что он в большей степени обеспокоен сохранением позиции Британии в Европе, чем в сохранении мира. Во всяком случае, он убедил себя, что, служа Англии, служит делу мира». Среди других впечатлений, о которых Дэвис рассказал президенту, были и такие: «Премьер-министр выглядел усталым и нервным, работая под большим стрессом. Надо обязательно принимать это во внимание, выслушивая его страстные и горькие замечания.
Он был глубоко разочарован решением президента и тем фактом, что американские войска уже отводились из Европы на Восточный театр военных действий, и их предстояло разместить в зонах оккупации, о границах которых была достигнута договоренность. Его целью было использовать присутствие американских вооруженных сил в качестве средства давления на Советы, чтобы добиться от них уступок. Его политика базировалась на „жестком подходе“, и он был готов пойти на большой риск ради достижения своих целей.
Премьер-министр был крайне враждебен Советам… Вероятно, советское правительство подозревало или даже знало о таком его отношении. Подозрение вызывали телеграфные переговоры о капитуляции немецких войск в Италии; положение в Австрии; возможные секретные соглашения, заключенные с союзниками на Западном фронте за счет русских на Восточном фронте, и другие запутанные ситуации. Все это, несомненно, объясняло агрессивность и так называемые односторонние действия советской стороны, начиная со времен Ялты… Советы защищают свои позиции».
Как сообщил Дэвис, в завершение переговоров Черчилль заявил, что, во-первых, он не будет выступать против американской политики в отношении России и, во-вторых, он полностью согласен с тем, что необходимо использовать все имеющиеся в распоряжении средства, чтобы разрешить все противоречия в отношениях трех держав.
31 мая Черчилль направил Трумэну короткое послание после окончания переговоров с Дэвисом: «У меня остались приятные впечатления после бесед с Дэвисом, о которых он расскажет Вам после своего возвращения. Однако я должен сразу же заявить, что я не готов прибыть на встречу, которая будет продолжением конференции между Вами и маршалом Сталиным. Я полагаю, что мы должны собраться одновременно и все вместе на равных условиях для обсуждения вопросов, которые будут иметь большие последствия».
Прежде чем ответить, Трумэн решил дождаться возвращения Дэвиса и лично переговорить с ним. 7 июня он отправил сообщение Черчиллю с благодарностью за его согласие с датой конференции, назначенной на 15 июля, и одновременно он подтвердил, что главы трех держав должны встретиться все вместе за столом переговоров.
Визит Дэвиса в Лондон, видимо, помог Черчиллю понять, какие его предложения беспокоили гражданских членов американского правительства, которые считали сотрудничество с Россией важным условием поддержания мира, и какие — военных членов правительства, которые стремились к подобному сотрудничеству с целью как можно быстрее закончить войну с Японией. Возможно, он мог изменить свое мнение в каких-то вопросах, которые предстояло обсудить на будущей конференции. Однако с другой стороны, влиятельные круги американского общества, которые принимают решения, познакомившись с интерпретацией Дэвиса намерений Черчилля и рассказами о его эмоциональном состоянии, начали испытывать подозрения касательно намерений и мотивов премьер-министра.
Глава 20
Расхождения с генералом де Голлем
В то время как Хопкинс в Москве подписывал протокол о встрече глав правительств, а Дэвис в Лондоне предъявлял упреки Черчиллю, генерал де Голль намеревался нанести визит Трумэну. Генерал имел несколько целей. Прежде всего, он хотел посетить запланированную конференцию, которая была призвана обозначить контуры будущей Европы. Его просьба об участии во встрече в Ялте была отклонена, что заставило его сделать вывод, что был нанесен урон чести Франции и ее интересы были ущемлены. Не окажется ли он вновь за бортом общеевропейской политики, если в этот раз решались жизненно важные вопросы для Франции, ничуть не меньшие, чем те, что стояли перед Германией?
Де Голль, должно быть, знал, что, получит он приглашение или нет, зависело от того, смогут ли Трумэн и Черчилль повлиять на Сталина, который с презрительной усмешкой утверждал, что Франция не заслуживает участия в предстоящей конференции, на которой будут приняты важные решения. И премьер-министр, и президент полагали, что де Голль ослеплен ложной гордостью, когда он просит столь многого для Франции. Все же их раздражение, вызванное поведением де Голля и выдвинутыми им претензиями, перевешивалось чувствами традиционной дружбы с Францией и желанием ее возрождения как могучей державы.
Попытки получить для Франции приглашение на конференцию были предприняты по всем дипломатическим каналам в Вашингтоне, Лондоне и Москве. Президент США заявил 18 мая французскому послу, что он обязательно напомнит Сталину при встрече о просьбе де Голля участвовать в этой конференции. 29 июня де Голль сообщал в ответном письме, что он будет рад прибыть в Вашингтон для обсуждения важных проблем, касающихся интересов обеих стран. Вначале Трумэн с некоторым неудовольствием воспринял намерение де Голля посетить США в связи со своей большой занятостью. Однако Грю убедил его не откладывать встречу с этим настойчивым просителем. Разве президент не мог сказать ему, что этот вопрос невозможно решить без согласия двух других участников? Была достигнута договоренность, что президент сообщит де Голлю, когда он будет готов с ним встретиться. Послание было подготовлено в Государственном департаменте. Но оно так и не было отослано. Непредвиденные обстоятельства заставили Трумэна отказать де Голлю в визите.
Подобные действия были вызваны большей частью намерением де Голля не отводить французские войска с соседнего с войсками союзников участка фронта в Северо-Западной Италии. Намереваясь сдерживать немецкие дивизии на французско-итальянской границе возможно дольше, Эйзенхауэр в начале апреля отдал французским войскам приказ осуществлять патрулирование на расстоянии до 20 километров вглубь территории Италии. Французы продвинулись гораздо дальше, дойдя до Риволи и Валле-д’Аоста, и даже вышли к Лигурийскому побережью. Франция намеревалась завоевать к себе симпатии итальянских жителей Валле-д’Аоста и присоединить эти области к Франции. Были осуществлены организационные мероприятия для проведения референдума. Добавочные продовольственные карточки выдавались тем, кто имел французские удостоверения личности. Французы считали свои действия справедливыми и оправданными. На первом этапе войны Италия вынудила Францию держать на границе большое количество дивизий. В июне 1940 г., когда Франция терпела сокрушительное поражение, Муссолини присоединился к агрессору и напал на Францию.
Однако правительства США и Великобритании были склонны рассматривать авантюрные действия де Голля как проявление его властных амбиций. Более того, эти действия были серьезной угрозой принципу, который они намеревались применить в отношении Югославии и Советского Союза.
Генерал Александер по приказу Объединенного комитета начальников штабов должен был установить власть Военного правительства союзников в оккупированных областях Италии, граничивших с Францией. Поэтому, в свою очередь, он обратился к Эйзенхауэру с просьбой отдать приказ на вывод всех французских частей из Италии. Верховный главнокомандующий передал просьбу генералу Поль-Андре Дуайену, командующему французским контингентом в Италии. Дуайен ответил, что он не может отвести войска без приказа французского правительства. Тогда Государственный департамент попросил американского посла во Франции Джефферсона Кэффри оказать воздействие на де Голля, чтобы тот заставил Дуайена подчиниться. 6 мая, накануне капитуляции Германии, де Голль уведомил Кэффри, что Франция намерена совсем незначительно изменить итало-французскую границу. Он выразил надежду, что итальянцы, несомненно, согласятся на это.
Однако приходившие с мест сообщения становились все тревожнее. Франция наращивала свои вооруженные силы; французская пропаганда становилась все более наглой; итальянские флаги были спущены с флагштоков; агитационные плакаты убеждали местных жителей выразить свою волю о присоединении своей области к Франции, и их также заставляли принять французскую валюту. Итальянское правительство, обеспокоенное возможностью потери области Венеция-Джулия и перехода ее под власть Тито, с большой тревогой говорило о французском вторжении.
Трумэн понял, что пришло время говорить открыто. Поэтому, когда Жорж Бидо, французский министр иностранных дел, получил 18 мая у президента аудиенцию и собирался представить несколько пожеланий французского правительства, и среди них просьбу де Голля о разрешении принять участие в конференции, Трумэн заявил, что чаша американского терпения переполнилась. Он напомнил министру, что американский народ снабжает продовольствием освобожденные страны Западной Европы, включая Францию, и что американское правительство было готово выделить часть своей зоны оккупации в Германии для Франции. Затем он дал понять Бидо, что он недоволен политикой Франции в Северо-Западной Италии. Он также подчеркнул, что он согласен пойти навстречу желанию Франции принять участие в войне с Японией только при условии, если французские войска будут исполнять приказы американского главнокомандующего, и что он не хотел бы повторения печального опыта, который они получили в Европе.
На следующий день Грю подробно обсудил вместе с Бидо сложившееся положение. Министр иностранных дел попытался объяснить действия Франции проявлением
Уклончивые заявления генерала Дуайена — в это время Хопкинс был в Москве — возмутили Вашингтон. 30 мая генерал обратился к генерал-лейтенанту Уиллису Криттенбергеру, командиру американского IV корпуса в Северо-Западной Италии: «Я был уполномочен временным правительством Французской Республики ввести французские войска на эту территорию и создать там органы управления. Эта миссия несовместима с установлением в этом же регионе административных органов союзников, и я обязан противостоять этому. Любые предпринимаемые активные действия в этом направлении будут рассматриваться как явно недружественные и даже враждебные и могут привести к тяжелым последствиям». Затем 2 июня он сделал дополнительное заявление: «Генерал де Голль поручил мне как можно яснее дать понять Главному командованию союзных войск, что мной был получен приказ предотвратить создание административных органов Военного правительства союзников на территориях, занятых нашими войсками и с нашей администрацией, всевозможными средствами, без каких бы то ни было исключений».
Так и не подписанное приглашение де Голлю посетить США было сдано в архив. Вместо него была отправлена нота иного характера. Адресованная французскому правительству, она указывала на тот факт, что его действия в Северо-Западной Италии американское правительство может рассматривать как повторение того, что Тито делал в Венеции-Джулии и Триесте; и американская сторона решительно выступает против этого. В Вашингтоне склонялись к тому, чтобы нанести решительный и неотвратимый удар по самому де Голлю в случае, если на ноту не будет обращено должного внимания. Объединенный комитет начальников штабов предложил, чтобы Трумэн и Черчилль открыто осудили его курс в Северной Италии. Но Стимсон выступил против, по его мнению, это могло привести к падению де Голля, политическому кризису во Франции и, в итоге, к противоположному эффекту, то есть сплотило бы французский народ вокруг него. Совместно с Грю он убедил президента подождать некоторое время. Затем Маршалл высказал предположение, что конфликт с Францией может помешать переброске американских войск из Европы на Тихий океан. Стимсон, Макклой и Грю написали письмо и передали президенту, чтобы тот частным порядком отправил его де Голлю. Трумэн подписал это обличительное письмо. Завершало его заявление, что Дуайен выступил с «немыслимыми угрозами», которые глубоко потрясут американский народ, если он только услышит о нем. Президент попросил де Голля подумать, прежде чем о его угрозах станет известно широкой общественности. Заключительная фраза была следующей: «Так как эта угроза со стороны французского правительства направлена против американских солдат, то я с сожалением вынужден заявить, что никакое военное оборудование и боеприпасы не будут передаваться французским войскам». В соответствии с приказом немедленно приостанавливаются все военные поставки для французской армии, за исключением тех, что предназначены для ведения войны с Японией. Снабжение продовольствием и топливом, однако, сохранится, а тем временем Вашингтон продолжит наблюдать за происходящими событиями.
До какой степени французский лидер испытывал терпение премьер-министра, как и президента, видно из послания Черчилля, когда последний узнал, что Трумэн был готов отложить публичное заявление. «Публикация Вашего послания приведет к свержению де Голля, который после пяти долгих лет испытаний является, в чем я убежден, злейшим врагом Франции в обрушившихся на нее бедах… и одной из величайших опасностей миру в Европе». Черчилля в большей степени беспокоил конфликт с де Голлем из-за французской политики в странах Леванта, чем действия Франции в Северо-Западной Италии.
Можно упомянуть о том, что в тот же день, когда это письмо было послано де Голлю (6 июня), Бидо сообщил Грю, что он считает французское вторжение в Италию не только нарушением всех правил, но и глупым поступком. «Я родился неподалеку от тех мест. Свет на них клином не сошелся».
По словам Трумэна, предупреждение «дало результаты». Французский посол передал 8 июня ответ де Голля. В нем преуменьшалась серьезность положения. Разве американские войска не стоят в одном строю с дружественными им французскими частями? Почему союзники Франции должны изгнать ее из этого региона? Но как бы ни было несправедливо и неприемлемо требование, Франция справится с этим. «В любом случае я готов дать Вам удовлетворение, насколько это возможно для нас. Завтра утром генерал Жуэн прибудет в штаб-квартиру фельдмаршала Александера для проведения переговоров в самом широком аспекте для решения проблемы».
Этот ответ завершил конфликт. Трумэн его приветствовал. Однако некоторые его советники высказали сожаление, например адмирал Лихи, который полагал, что если де Голль не уступит, то его политическая карьера закончена. Грю имел иное мнение: де Голль был не в самом лучшем положении и, если публично его унизить, он вновь обретет поддержку.
Несколько дней спустя было достигнуто соглашение о выводе всех французских войск из Италии к 10 июля. Американское правительство ожидало, пока произойдет это событие, прежде чем возобновить поставки военного снаряжения для французских войск. Тем временем очередной конфликт из-за французских намерений восстановить контроль над Сирией и Ливаном продолжал тлеть.
Эти две небольших арабских страны были мандатными территориями Франции согласно решению Лиги Наций, но во время войны контроль над ними был потерян. Были образованы местные национальные правительства, признанные США, Великобританией и Россией. В качестве новых независимых государств они были приглашены на конференцию в Сан-Франциско.
Однако де Голль попытался навязать им свою волю. В марте начались переговоры о заключении нового договора между Францией и странами Леванта. Французский генерал Бейне потребовал от Сирии и Ливана значительных уступок в военных и политических вопросах, в сфере культуры. Во время перерыва в переговорах Франция направила в регион дополнительные войска. Сирийцы и ливанцы восприняли это как непосредственную для них угрозу.
Правительства США и Великобритании были серьезно обеспокоены положением в этих странах. Они заявили французскому правительству, что их тревожит опасность распространения военных действий по всему Ближнему Востоку и что это скажется на ходе войны, которую союзники вели на Дальнем Востоке. Они опасались негативного влияния происходивших событий на работу конференции в Сан-Франциско и возможного проявления недоверия к намерению великих держав поступать в соответствии с теми принципами, которые они торжественно провозгласили.
Все заявления не возымели никакого эффекта. Забастовки и демонстрации протеста ширились. В Алеппо гибли люди. Сирийское правительство объявило мобилизацию. Развернулись боевые действия между французскими войсками и народно-освободительными силами; французы вели артиллерийские обстрелы Дамаска и осуществляли бомбардировки других городов.
Сирийское правительство обратилось к командованию британской 9-й армии на Ближнем Востоке с просьбой добиться перемирия. Черчилль вспоминал позднее об этом решении: «Для нас было невозможно оставаться в стороне». Прежде чем начать действовать, он сообщил Трумэну и Сталину, что намерен предпринять. Он выразил убежденность в том, что война в Сирии усугубит положение на Ближнем Востоке и поставит под угрозу линии коммуникаций с Дальним Востоком. Поэтому он отдал распоряжение британскому главнокомандующему стать посредником в переговорах. Когда пришел положительный ответ от Трумэна, а возможно, решение было принято раньше, генералу британской армии Пэджету был отдан приказ остановить боевые действия.
В то же самое время Черчилль, чтобы предотвратить гнев де Голля, сообщил ему (31 мая): «Перед лицом тяжелейшей ситуации, в которой оказались ваши войска и государства Леванта, втянутые в жестокие бои, мы, с глубоким сожалением, приняли следующее решение. Мы отдали приказ нашему главнокомандующему на Ближнем Востоке вмешаться в боевые действия для предотвращения дальнейшего кровопролития в интересах безопасности всего Ближнего Востока, а также для защиты путей снабжения войск, воюющих против Японии. С целью избежать столкновения между английскими и французскими войсками мы просим Вас немедленно приказать французским войскам прекратить огонь и вернуться в казармы. Как только будет прекращен огонь и порядок восстановлен, мы будем готовы начать трехсторонние консультации в Лондоне».
Следующие два дня были беспокойными. Британские войска могли ввязаться в бои с французами или арабами. С намерением демонстрации соперникам военной мощи британское правительство обратилось к американцам с просьбой направить к берегам этих стран военные суда для поддержки своих вооруженных сил. Адмирал Лихи сообщал: «С этой просьбой обратился сэр Эндрю Каннингем. У меня было столь глубочайшее доверие к этому британскому адмиралу, что я заверил его, что она будет удовлетворена. Президент поручил мне информировать флотское командование, что помощь будет предоставлена».
Но лишь только приказ был получен, — и американский военный корабль был готов отправиться к Бейруту не с военным заданием, но просто для демонстрации американского флага, — когда Грю посоветовал президенту не делать этого. Он полагал, что не следовало упускать шанс и стать, если потребуется, посредниками между Великобританией и Францией. Президент отозвал приказ.
Черчилль предпринимал все возможное, чтобы не задеть французскую гордость и успокоить сирийцев. Он проинструктировал Пэджета, чтобы тот добивался мира «без ненависти», и попросил президента Сирии не усложнять стоявшую перед ним и так уже сложную задачу. Было ли это прямым ответом на британскую инициативу или нет, но де Голль уступил. Он отдал войскам приказ прекратить огонь и покинуть Дамаск, когда британские подразделения вошли в город. Президент Сирии поблагодарил Черчилля и объяснил, что его послание было написано в состоянии стресса во время бомбардировок, что он желает сотрудничать с британцами, чтобы восстановить порядок и безопасность в Сирии.
Даже когда американские и британские официальные лица обрели уверенность, что путь для урегулирования открыт, французы вновь шокировали их. Еще до того, как пришло известие о перемирии, советская сторона попыталась вмешаться в ход событий. 1 июня советское посольство передало в Государственный департамент ноту, в котором подчеркивалось, что происходящее в Сирии и Ливане не отвечает духу новой международной организации — ООН. Советский Союз потребовал предпринять необходимые меры для прекращения боевых действий. В разговоре с Грю советский поверенный в делах намекнул, что советское правительство желает начать консультации о проведении совместной политики.
В любом случае французское правительство, поддержав идею, продвигаемую советским правительством, предложило организовать встречу пяти ведущих держав (пятой был Китай) с целью обсудить положение не только в Сирии и Ливане, но и на всем Ближнем Востоке. Было необходимо присутствие всех участников, предупредил французский министр иностранных дел, потому что было весьма сомнительным, чтобы соглашение могло быть достигнуто в результате прямых переговоров только между Францией и Великобританией. Проблемы Франции в Сирии и Ливане были обусловлены общей обстановкой, сложившейся на Ближнем Востоке, включая Египет, и они могли быть разрешены только с урегулированием всей ситуации в данном регионе.
Было ли это предложение, задавали себе вопрос работники Форин Офис и Госдепа, просто тактической уловкой в переговорном процессе? Или оно продиктовано чувством возмездия? Или же это попытка добиться права принять участие в будущей конференции? Все эти вопросы были вполне обоснованы.
Трумэн не желал заниматься всеми этими проблемами. Поэтому, когда на пресс-конференции 7 июня его спросили, относится ли он положительно к французскому предложению, он ответил: «Нет».
Французское правительство пыталось всеми способами обеспечить себе равное право на участие в оккупации и контроле Германии и Австрии и в выработке политического курса в их отношении. Тем, кто сражался во французском движении Сопротивления, казалось абсолютно несправедливым, что их лидер не примет участие в Потсдамской конференции.
Франции уже обещали выделить в Германии зону оккупации, которую предстояло создать из части британской и американской зон. Но де Голль был огорчен тем, что переговоры об этом прошли без него и без проведения консультаций с его сотрудниками. Это вынудило его отказаться на время от вывода французских войск из захваченного ими Штутгарта, чтобы американские части, согласно договоренности, установили контроль над городом. Когда к нему поступил официальный запрос, переданный через Кэффри, американского посла в Париже, де Голль ответил: «Подобных инцидентов можно было избежать, если бы союзники Франции признали, что такие столь важные для Франции вопросы, как оккупация немецкой территории, должны обсуждаться и решаться только с ее участием».
В течение нескольких недель до и после капитуляции Германии проходили переговоры с французским правительством относительно того, какая часть страны становилась французской зоной оккупации. Франция требовала передачи ей больших территорий по обоим берегам Рейна. Утвердившись там, она могла бы выдвинуть требование об аннексии части территории Германии на западе. Но де Голль был против объединения тех районов, которые намеревалась оккупировать Франция, в единое государство, так как это могло бы привести к тому, что эти районы стали бы центром движения за объединение Германии. Более того, он не хотел, чтобы Советский Союз делил контроль над какой-либо немецкой областью, примыкающей к Франции. Он выступал за принятие трех отдельных договоренностей. Область на западном берегу Рейна от швейцарской границы до Кёльна и один или два плацдарма на противоположном берегу могли быть переданы под французский контроль без международных наблюдателей. Такое предложение прозвучало потому, что именно этот регион часто становился путем вторжения. Во-вторых, Саар должен был иметь связь с Францией, чтобы она могла управлять шахтами, но не захватывать их. И в-треть-их, Рур должен был быть поставлен под международный контроль.
Грю заявил, что он не вправе комментировать эти предложения, поскольку американские планы в отношении территорий на западе Германии еще находились в стадии обсуждения. Это было так. Но он знал, что и американцы, и британцы склонялись к мысли не менять границу Германии на западе. Более того, опыт войны показал отсутствие гарантии, что Франция сможет удержать контроль над любой частью Германии. Хотя западные союзники были готовы временно передать часть территории своих зон французам, они не были намерены обсуждать будущее Германии в свете французских интересов.
В это время еще не были определены место расположения и площадь оккупационного сектора в Берлине, который должен был быть передан Франции. Советское правительство дало свое согласие на это при одном условии — сектор будет выделен из американского и британского секторов. Советские члены Европейской консультативной комиссии утверждали, что это справедливое требование, поскольку советский сектор имел большие разрушения. Западные союзники не сожалели о передаче Франции части своих обязанностей в Берлине. Однако границы секторов еще не были окончательно определены.
Существовал еще один вопрос: должна ли была Франция войти в комиссию по репарациям. Сталин был решительно против, хотя он и согласился на образование французской зоны оккупации в Германии и предоставлении Франции места в Контрольном совете. Когда Стеттиниус попытался выяснить у Молотова его мнение об этом на конференции в Сан-Франциско, он был удивлен ответом. Молотов сказал, что советское правительство не имело бы возражений, если Польше и Югославии предоставили бы те же самые привилегии. Разве они не сражались отважно и не понесли потери и тем самым обрели право на получение репараций? Американское и британское правительства ничего не могли возразить на это верное замечание. Но они поддержали просьбу о принятии Франции в комиссию по репарациям, объясняя это практической необходимостью. Франция, имея свою зону оккупации и состоя в Контрольном совете, в любом случае могла бы выступить консультантом при принятии программы репараций. Когда Хопкинс во время второй встречи 27 мая пытался настойчиво получить ответ от Сталина, тот пожаловался на американское давление. Принимая во внимание тот факт, сказал он, что Франция заключила сепаратный мир с Германией и открыла свои границы немецким армиям, пожелание американцев предоставить Франции место в комиссии по репарациям, то есть равноценное месту Советского Союза, значило бы попытку унизить русских. Хопкинс примирительно заявил, что он не думает, что американцы будут настаивать на этом.
В это же самое время министерство иностранных дел Великобритании обратилось к Государственному департаменту с просьбой отложить поездку в Москву американских и британских представителей в комиссии по репарациям, чтобы тем самым побудить Сталина изменить свое решение. Грю и Клейтон сообщили Роджеру Макинсу, советнику посольства Великобритании, что, хотя американское правительство также желало предоставить Франции членство в комиссии, оно не верило, принимая во внимание ялтинское соглашение, что переговоры можно затягивать бесконечно долго в попытке получить согласие советской стороны.
Все накопившиеся в процессе подготовки конференции проблемы подтвердили точку зрения Вашингтона и Лондона, что присутствие на ней де Голля будет скорее препятствием для осуществления их планов, чем поддержкой, даже если удастся убедить Сталина пригласить французского руководителя. Его присутствие усложнит переговоры, а возможно, и заведет их в тупик. Поэтому ни Трумэн, ни Черчилль не поддержали просьбу де Голля. К тому же Трумэн, вероятно, опасался того, что если они будут настаивать, то Сталин может заподозрить три западные демократии в намерении создать против него коалицию на конференции.
Когда было решено де Голля не приглашать, президент подумал, что его все же следует ободрить. Он пригласил де Голля приехать в Вашингтон после окончания Потсдамской конференции. Де Голль сделал вид, что доволен его признанием. Но в день отплытия в Германию президента и государственного секретаря французский посол снова посетил Белый дом, чтобы заявить протест против исключения главы его правительства из участников конференции. Его обращение было искренним и звучало как предупреждение. Он выразил надежду, что не будет принято какого-либо окончательного решения, затрагивающего интересы Франции, без предварительных консультаций с французским правительством, особенно относительно вопроса репараций и территориальной целостности Германии. Трумэн не мог ничего обещать, но сказал, что, по его мнению, так и будет.
Время и место проведения конференции были определены. Но список договоренностей, которые должны были быть достигнуты на встрече глав трех держав, еще не был окончательно составлен. Необходимо было также подписать договоры о дислокации национальных вооруженных сил в выделенных для них оккупационных зонах в Германии и Берлине. До начала встречи все эти ключевые вопросы должны были быть решены.
Поделиться книгой: