Потсдамская конференция. Как решалась послевоенная судьба Германии и других стран Европы

Устав ООН был принят на конференции в Сан-Франциско после длительных дискуссий. В своем повествовании я остановлюсь только на тех аспектах ее создания, которые стали причиной напряженности внутри коалиции.

Как уже упоминалось, вначале существовали опасения, что Советский Союз мог отказаться от участия в конференции. В конце марта, когда обострился вопрос Польши, советское руководство дало знать, что советскую делегацию на конференции в Сан-Франциско возглавит не министр иностранных дел Молотов, но советский посол в Вашингтоне Громыко. Означало ли это решение прямое игнорирование конференции со стороны Советского Союза? Это могло показаться вполне вероятным, тем более что в эти дни Сталин обвинил американское и британское правительства в сознательной его дезинформации о характере ведущихся в Швейцарии тайных переговоров о возможной капитуляции немецких войск в Италии.

Трудно поверить, чтобы кто-нибудь мог желать обязательного присутствия Молотова. Но Рузвельт, не хотевший, чтобы что-либо помешало достижению его великой цели, обратился 24 марта с просьбой к Сталину позволить Молотову приехать в Сан-Франциско хотя бы на торжественное открытие конференции. Если министр будет отсутствовать, сказал президент, это событие не будет иметь столь большого значения. Остальные страны воспримут это как выражение протеста и несогласия. Сталин холодно ответил, что присутствие Молотова требуется в Москве для участия в работе Верховного Совета Советского Союза. Он не допускал мысли о вмешательстве в его решения.

Первым вопросом американской прессы к Трумэну как президенту был вопрос о том, соберется ли конференция, как было намечено, позднее в этом месяце. Он немедленно ответил положительно, потому что она будет иметь «важнейшее значение в деле создания организации, которая обеспечит мир во всем мире». На его намерение провести конференцию не оказало никакого влияния сообщение, полученное от Стимсона, что Соединенные Штаты вскоре получат оружие «небывалой разрушительной силы». В этот же день он решил принять заявление, адресованное союзникам, с выражением его полной поддержки конференции.

На следующий день (13-го числа) Сталин согласился с просьбой Гарримана, идя навстречу пожеланиям Рузвельта, послать Молотова в Сан-Франциско. Трумэн и Госдепартамент были обрадованы этой новостью. Жест Сталина был прочитан как желание сотрудничать с нами. Из Москвы поступило предложение, чтобы Молотов мог сделать остановку в Вашингтоне и провести переговоры о положении в Польше, а также обсудить другие европейские проблемы. Предыдущий опыт говорил о том, что русские будут упорно преследовать свои цели. Американские политики поняли, что Молотов такой же по этой стороне Атлантики, как и по той, только, может быть, более неуступчивый и несговорчивый. Его пребывание в Вашингтоне было тяжелой прелюдией к заседаниям конференции в Сан-Франциско.

Первый конфликт был вызван советским требованием допустить польское Временное правительство, не признанное британским и американским правительствами, к участию в работе конференции и разрешить его членство в будущей организации. Американцы и британцы категорично отвергли это предложение.

Это произошло в первые дни работы конференции, когда южноамериканские республики потребовали разрешить Аргентине приехать в Сан-Франциско. Президент этой страны генерал Эдельмиро Фаррель придерживался нейтралитета в войне, но оказывал нацистской Германии различную помощь. За несколько недель до ее капитуляции он заявил, что объявит войну Германии. Поэтому он был допущен к подписанию заключительного акта Межамериканской конференции по вопросам войны и мира, проходившей в конце февраля — начале марта в замке Чапультепек в окрестностях Мехико. Все республики Южной Америки были полны решимости сохранить существовавшую систему безопасности в Западном полушарии, и они опасались быть поглощенными Организацией Объединенных Наций. 9 апреля Рузвельт признал правительство Аргентины и установил с ней дипломатические отношения. Но одновременно он дал понять, что американское правительство не собирается поддерживать просьбу Аргентины о вступлении в ООН до тех пор, пока она не предпримет дальнейших действий против стран оси и тем самым реабилитирует себя в глазах союзников.

Короче говоря, были объективные причины отложить на некоторое время прием Польши и Аргентины в состав ООН. Советское правительство было готово пойти навстречу пожеланию южноамериканских республик в обмен на получение признания просоветского Временного правительства в Варшаве. Молотов гневно протестовал против принятия Аргентины в новую организацию, объясняя это тем, что страна имеет «фашистское» правительство. В противоположность Аргентине, подчеркивал он, поляки активно боролись с нацистами. Западные союзники подчеркивали, что они не против Польши, но не согласны поддерживать временную польскую администрацию.

Советский Союз и Соединенные Штаты обратились с просьбой к южноамериканским республикам поддержать прием в ООН двух советских республик (Украины и Белоруссии), хотя обе они не были, в полном смысле слова, независимыми. Советский Союз считал, что он должен был иметь по крайней мере три голоса в Генеральной Ассамблее (первоначально Сталин договорился с Рузвельтом в Ялте о том, что в международной организации должны быть представлены все 16 советских республик). Советская делегация полагала, что подобное требование вполне справедливо и уместно, так как считалось, что все шесть стран Британского Содружества, представленные в организации, будут следовать в русле британской политики, а большая часть южноамериканских республик — поддерживать США.

Делегация Соединенных Штатов в Сан-Франциско заявила, что эти республики согласятся на два дополнительных голоса Советского Союза только тогда, когда Аргентине будет даровано членство в организации. США начали проявлять опасение, что Советский Союз, недовольный отказом пригласить Временное правительство Польши, мог отозвать своих представителей и сорвать работу конференции.

Для предотвращения подобного развития событий делегация США поддержала решение пригласить Аргентину в Сан-Франциско, несмотря на советские протесты. Однако критика со стороны Молотова вынудила Стеттиниуса заявить в своем радиообращении к нации о ходе конференции, что голосование за принятие в организацию Аргентины ни в коей мере не означает поддержки аргентинского правительства. Более того, многие аспекты его политики не вызывают у США никакой симпатии.

Хопкинс, прибыв в Москву, обнаружил, что Сталин все еще испытывал неудовольствие, так как его возражения по этому вопросу учтены не были.

Дискуссия о принятии Аргентины не обошлась без последствий. Как уже говорилось выше, другие страны Западного полушария хотели иметь гарантию, что они смогут обеспечить себе безопасность, несмотря на право вето Советского Союза в Совете Безопасности.

После длительных обсуждений была принята статья 51 Устава ООН, которая гласила: «Настоящий Устав ни в коей мере не затрагивает неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону, если произойдет вооруженное нападение на Члена Организации, до тех пор, пока Совет Безопасности не примет мер, необходимых для поддержания международного мира и безопасности».

Члены делегации США, особенно республиканцы сенатор Ванденберг и дипломат Даллес, были уверены, что Советский Союз был настроен решительно против принятия данной статьи. Но возможно, что это было не так. Статья допускала трактовки. Вполне можно поверить, что власти в Москве предвидели, что в будущем она будет полезна для них, как и для США. Советский Союз уже формировал свою собственную систему региональных соглашений со своими слабыми соседями.

Развернувшаяся дискуссия о том, каким образом можно наиболее эффективно скоординировать региональные соглашения и новые мировые договоры, касалась вопроса, который в наибольшей степени разделял основных участников коалиции, — какой должна быть процедура голосования в Совете Безопасности. Это был вопрос права вето.

Главы трех союзных держав покидали Ялту в феврале, уверенные, что проблема решена, но они ошибались. Они быстро договорились о том, что единодушное одобрение всех трех постоянных членов (за исключением воздержавшегося) требуется для каждого постановления Совета Безопасности, когда возникала угроза миру или мир уже был нарушен; и что принятие такого единодушного одобрения необходимо, прежде чем совет предпримет какие-либо конкретные действия для исполнения решения. Но они не могли решить вопрос, стоит ли совету действовать точно таким же образом, прежде чем предпринимать какие-либо предварительные действия, то есть начать рассматривать вопрос и попытаться решить его мирными средствами.

Рузвельт предложил на рассмотрение Сталина три основных принципа принятия решений. Во-первых, решения «процедурных вопросов» должны приниматься семью из одиннадцати членов Совбеза; во-вторых, необходимо согласие всех его постоянных членов при рассмотрении всех других вопросов. В-третьих, пока Совет прилагает усилия, чтобы добиться мирного соглашения, прибегая к различным мерам убеждения, каждый член совета, включая постоянных членов, которые принимали участие в обсуждении, должен был воздерживаться от голосования.

Еще до встречи в Ялте советское руководство выразило неудовольствие последним пунктом этого предложения, ведь даже великие державы лишались шанса выступить против инициативы совета в ходе обсуждений, в которых они принимали участие. Советские вожди желали сохранить правило, при котором несогласие любого постоянного члена совета могло заблокировать принятие окончательного решения по тому или иному вопросу. Подход советской стороны, по словам Молотова, заключался в том, что «с самого начала дискуссий должно было сохраняться единство действий; от него никогда не следует отказываться, и не должно быть никаких исключений; иначе главный организационный принцип будет выхолощен».

В Ялте Сталин пытался всеми силами убедить Рузвельта, что это было самое здравое положение проекта будущей организации, так как ключевой их задачей, как глав государств, так и создаваемой организации, должно было стать предотвращение возможных в будущем конфликтов между великими державами. Рузвельт прежде думал так же, но госсекретарь Халл и другие государственные деятели убедили его принять другую концепцию, согласно которой мир можно гарантировать самым надежным образом, если все страны получат возможность быть его хранителями.

Совершенно неожиданным образом, возможно благодаря неоднократным разъяснениям Черчилля, русские изменили свое мнение на переговорах в Ялте. И Сталин, и Молотов согласились с тем, что американское предложение обеспечит единство великих держав. Их заявление заставляло думать, что вопрос был наконец-то решен.

В преддверии конференции в Сан-Франциско госсекретарь Стеттиниус и его заместитель Грю объяснили основные принципы работы международной организации, предложенные в Думбартон-Оукс и рассмотренные в Ялте. Госсекретарь сделал это 5 марта на одной из сессий конференции в Чапультепеке. 24 марта подобное заявление сделал Грю, объяснив оставшиеся необъясненные вопросы.

Государственный секретарь намеревался заручиться поддержкой южноамериканских республик при создании международной организации по безопасности. Он давал им понять, что великие державы не собираются каким-то образом препятствовать работе Совета Безопасности. Рассказав о предлагаемых правилах принятия им решений, он продолжил:

«Это означает, что все члены Совбеза, принимающие участие в общей дискуссии, будут иметь равные права перед Советом. Ни одна страна мира не будет лишена права подать на обсуждение Совета свой запрос; всем будет гарантировано соблюдение их прав.

Если спорный вопрос не будет решен в результате переговоров, тогда перед Совбезом встанет большая проблема — следует ли в таком случае прибегать к помощи силы. Санкцию на ее применение можно будет получить только в случае единодушного решения постоянных членов совета. Страны, их представляющие, должны обладать достаточной индустриальной и военной мощью, чтобы иметь возможность предотвратить агрессию».

Еще до начала конференции в Сан-Франциско появились явные признаки недовольства со стороны отдельных стран, таких как Австралия, Новая Зеландия и ряда американских республик, тем фактом, что три основополагающих принципа позволяют великим державам осуществлять больший контроль над действиями Совбеза. Вследствие этого на первых сессиях малые страны предложили несколько поправок. Все они были различны в деталях, но едины в главном. Они требовали предоставить Совбезу право принимать решения по мирному урегулированию любого вопроса, основываясь на большинстве в семь голосов.

Развернувшаяся оживленная дискуссия по этому вопросу выявила тот факт, что четыре ведущие державы — США, Великобритания, Советский Союз и Китай — придерживались разных точек зрения. Для изучения этого вопроса был создан подкомитет.

Этот подкомитет принял решение составить охватывающий целый ряд тем вопросник и предложить его четырем державам-спонсорам и Франции, которым предстояло принять по его результатам совместное заявление и представить предложения на конференцию, что и было сделано. Но как только специалисты начали рассматривать ответы на предложенные вопросы, сразу же возникли разногласия. Все пять держав согласились рассматривать решение, принятое ими и поставленное для обсуждения на повестку дня совета, в качестве процедурного вопроса. Решение принималось простым большинством голосов. Они также были единодушны в том, что необходимо одобрение всех постоянных членов для того, чтобы совет принял решение расследовать и представить свои рекомендации по мирному урегулированию спорного вопроса.

Представители Великобритании и США полагали, что может случиться так, что совет, в соответствии с положениями Устава, исполняя свои обязательства, будет вынужден принимать решения, имеющие далекоидущие последствия. Поэтому они были убеждены, что решение предпринять то или иное действие должно приниматься, как обычно, большинством голосов. Однако Громыко — к этому времени Молотов вернулся в Советский Союз — заявил, что прежде, чем он даст согласие на это, ему необходимо проконсультироваться с Москвой. Это стало полной неожиданностью для американского правительства, так как оно принимало как само собой разумеющееся, что советское руководство уже давно было готово принять подобное предложение. Об этом и Стеттиниус, и Грю уже не раз упоминали в публичных заявлениях, и у русских отосительно этого не было никаких возражений.

Конференция терпеливо ожидала ответа. Получив указание из Москвы, Громыко 1 июня заявил, что советское правительство полагает, что единственно правильным решением в данной ситуации было бы провести «отвечающее всем требованиям» голосование (при единодушном согласии всех постоянных членов совета), чтобы решить, обязан ли совет рассматривать и обсуждать спорный вопрос. Рассуждение советской стороны было привычным и неизменным: необходимо обеспечить единство действий великих держав. Возможность дискуссии только ослабит эффективность работы совета. Если дискуссия не выльется в какое-то действие, отношения между великими державами могут обостриться. Или если дискуссия, несмотря на возражения, все же начнется, она может запустить целый ряд событий, которые потребуют от совета предпринять ответные действия. Подобное может привести к опасным разногласиям. Причина отказа советского правительства от своего прежнего решения позволить Совету Безопасности прислушиваться к различным мнениям при рассмотрении любого спорного вопроса в отношениях между странами была тогда и остается сейчас загадкой. Возможно, упорное сопротивление Запада советским намерениям поставить под свой контроль Польшу и другие соседние малые страны заставляло Кремль думать, что западные державы в союзе с Советом Безопасности не будут принимать во внимание советские интересы.

Не только американская, но также британская и китайская делегации не приняли аргументы советской стороны. 2 июня Стеттиниус дал понять, что американское правительство никогда не согласится на подобное ограничение прав Совбеза. Не даст своего согласия и конференция в Сан-Франциско, предсказывал он.

Конференция оказалась в глубоком кризисе. До тех пор пока советскую делегацию не удастся уговорить изменить свою точку зрения, не будет принят Устав, не будет образована сама международная организация. Более того, провал в Сан-Франциско мог обострить все имевшиеся на тот период времени проблемы в отношениях с Советским Союзом. В американском правительстве сознавали, что положение становилось все более критическим. Поэтому было направлено обращение к Хопкинсу в Москву с настоятельной просьбой — сделать все, что в его силах, чтобы Сталин осознал всю серьезность вопроса, и убедить его действовать заодно с Соединенными Штатами.

Глава 15

Переговоры Хопкинса и Сталина: первые результаты

Вечером 25 мая Хопкинс, посетив штаб-квартиру Эйзенхауэра, прибыл в Москву. Первый раунд переговоров со Сталиным был назначен на вечер следующего дня.

В них должны были также принять участие Гарриман и Молотов.

Военное и Военно-морское министерства кратко напомнили Хопкинсу об основных проблемах, которые имеются во взаимоотношениях с советским правительством. Знал он или нет о новом грозном американском оружии, неизвестно, но о нем упомянуто не было.

Первый и второй раунд переговоров касались ухудшения американо-советских отношений; взаимные обвинения вели от дружбы к разделению.

Прежде чем заявить о цели своего визита в Москву, Хопкинс решил прибегнуть к шутливому тону в первом разговоре с Молотовым, что он обычно делал, чтобы разрядить обстановку перед началом трудного дела. Он спросил его, восстановил ли он свои силы после битвы под Сан-Франциско. Молотов не поддержал шутку. И ответил, что он не припомнит в Сан-Франциско никаких битв, были только споры и ничего больше. Тогда Хопкинс стал рассказывать о последних размышлениях Рузвельта, о его кончине; о том, как Рузвельт часто обсуждал с ним результаты Ялтинской конференции, как вернулся с нее с глубокой верой в будущее мирное сотрудничество между США и Советским Союзом, как это было во время войны. Однако недавно эта уверенность была поколеблена. Вот почему президент Трумэн попросил его полететь в Москву и обсудить со Сталиным пошатнувшиеся отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Вот что Хопкинс сказал Сталину:

«Два месяца назад у американского народа была искренняя симпатия к Советскому Союзу, и он полностью поддерживал политику президента Рузвельта… Эта симпатия и поддержка основывались на блестящих успехах Советского Союза в войне, отчасти на репутации президента Рузвельта и, конечно, на замечательном сотрудничестве двух стран, которое привело к разгрому Германии. Американский народ тогда надеялся и верил, что две страны смогут мирно совместно трудиться, как они делали это во время войны… В действительности в последние шесть недель общественное мнение настолько сильно изменилось в худшую сторону, что это повлияло на отношения между нашими странами… Сторонники политического курса Рузвельта и Советского Союза были озабочены и встревожены текущими событиями и не могли понять причину этого. Однако им предельно ясно, что если современные тенденции продолжатся, то вся система международного сотрудничества и взаимоотношений с Советским Союзом, над выстраиванием которых столь упорно трудились президент Рузвельт и господин маршал, будет разрушена. Накануне моего отъезда президент Трумэн выразил мне свою глубокую обеспокоенность сложившейся ситуацией и заявил, что он намерен продолжить политику сотрудничества с Советским Союзом президента Рузвельта и придерживаться всех договоренностей, официальных и неформальных, между президентом Рузвельтом и маршалом Сталиным. Мой визит не состоялся бы, если бы я не верил, что нынешнее положение возможно изменить и заложить основы общего пути в будущее».

Сталин не прерывал Хопкинса, а тот говорил, что нелегко объяснить, почему произошло охлаждение во взаимоотношениях Советского Союза и Соединенных Штатов, но основной причиной была «наша неспособность реализовать на практике ялтинское соглашение по Польше».

Как только в процессе переговоров речь зашла о Польше, — а этой теме было уделено особое внимание, — Сталин впервые высказался крайне критично. Объяснение было весьма простым. Советский руководитель стремился иметь своим соседом нейтральную страну. Однако британские консерваторы были намерены восстановить с Польшей союзнические отношения, иначе говоря, вновь возвести на границах Советского Союза «санитарный кордон». Хопкинс заверил Сталина, и сделал это дважды, что у американского народа и правительства Соединенных Штатов совершенно нет намерений, подобных британским, в отношении границ Советского государства, что американцы хотят видеть его соседями только дружественные страны. Если это так, сказал Сталин, то тогда появляется возможность достичь соглашения с Польшей. Хопкинс заметил, что он был рад услышать, что господин маршал тоже поддержал его.

В разговоре между Сталиным и Хопкинсом были затронуты другие актуальные вопросы. Во-первых, было заявлено о необходимости встречи Трумэна и Сталина, обсуждались время и место ее проведения; предстояло обсудить вопросы послевоенной ситуации в Европе. Во-вторых, требовалось рассмотреть вопрос создания Контрольного совета для Германии; в-третьих, обсудить план ведения войны на Тихом океане и будущие отношения США и Советского Союза с Китаем.

Перечислив основной круг вопросов для обсуждения, Хопкинс заявил о готовности рассмотреть и другие предложения, в частности выдвинутые господином маршалом. Сталин ответил, что у него их несколько. Однако он намеревался рассмотреть только один вопрос, остальные предпочитал обсудить позже. Это касалось проведения мирной конференции об устройстве послевоенной Европы. Этот вопрос, по словам Сталина, буквально стучался в дверь. Его нерешенность могла привести к плохим последствиям. Время и место проведения конференции нужно наметить заранее. Версальская конференция была плохо подготовлена, и в результате было совершено много ошибок. Трудно было сказать, какие ошибки имел в виду Сталин. Хопкинс попросил его объяснить, в чем они заключались. Со своей стороны он заявил, что намечаемая встреча глав трех держав будет первым шагом в подготовке мирной конференции, что он знает мнение о ней Трумэна и готов рассказать о нем Сталину.

В разговоре с Хопкинсом следующим вечером в ответ на его вопрос, что особенно беспокоит его в отношениях с Соединенными Штатами, Сталин сказал, что он не будет ссылаться на советское общественное мнение. Он расскажет о том чувстве, что проявилось в советских официальных кругах, которое стало реакцией на недавние действия американского правительства. Возникло ощущение того, что американцы начали уделять меньше внимания связям с Советским Союзом, как будто уже больше не нуждались в русских теперь, когда Германия была разгромлена. Список претензий был значительным. Упомянем здесь о трех основных.

Во-первых, разрешение для Аргентины принять участие в Сан-Францисской конференции. Сталин заявил, что он не может понять, почему этой стране пошли навстречу, поскольку было принято решение, что только те государства, которые объявили войну Германии до 1 марта, получат приглашение на конференцию. Подобными действиями ценность соглашения между тремя великими державами была поставлена под вопрос. Чего они стоили, если на их решение могли повлиять голоса таких стран, как Гондурас и Пуэрто-Рико?

Во-вторых, отношение США к польскому вопросу. Сталин заявил, что в Ялте была достигнута договоренность о признании существующего в Польше правительства. Каждый здравомыслящий политик понимал, что на его основе должно было быть сформировано новое польское правительство. Другой интерпретации этого соглашения не существовало. Несмотря на то что русские были людьми простыми, признать их ограниченными было нельзя; это было довольно часто встречавшейся ошибкой. Не были они и слепы, они прекрасно понимали, что происходило на их глазах.

И в-третьих, это касалось предпринимаемых мер по свертыванию помощи по ленд-лизу. Они были достаточно жесткими и достойными сожаления. Так, суда, направлявшиеся в Советский Союз, разворачивали и возвращали в порты приписки, где их разгружали. После быстрой отмены этого распоряжения у советской стороны все же осталось чувство обиды. Если, продолжил свою мысль Сталин, отказ от дальнейшего осуществления программы ленд-лиза означал попытку оказать давление на русских, «чтобы сделать их более уступчивыми», это было большой ошибкой. Репрессивные меры могли вызвать только противоположный эффект.

Хопкинс, внимательно выслушав Сталина, попытался убедить его, что за этими и другими действиями американцев не скрывалось никаких недружественных намерений, ничего такого, о чем Сталин мог сожалеть.

Поскольку Хопкинс не был на конференции в Сан-Франциско, он обратился к Гарриману с просьбой объяснить причину принятия решения по Аргентине. Гарриман кратко пояснил, что представители США сочли необходимым поддержать южноамериканские республики в обмен на свое согласие на участие в конференции делегаций Украины и Белоруссии. Когда Гарриман затем предположил, что Молотов, возможно, ответствен за подобный ход событий, ему ответили в резкой манере, что ничего подобного не было. Сталин быстро закончил разговор, сказав, что в любом случае вопрос уже принадлежит прошлому.

Американское правительство решило пересмотреть программу ленд-лиза после капитуляции Германии. Распоряжение о возвращении и разгрузке судов, которые направлялись в Советский Союз, было немедленно отменено. Хопкинс опроверг утверждение о том, что помощь по ленд-лизу может быть использована в качестве средства давления. Было подтверждено, что военные поставки Советскому Союзу для войны с Японией будут выполнены.

Сталин признал право Соединенных Штатов сократить поставки по ленд-лизу. Единственное, на чем настаивала советская сторона, так это на необходимости своевременного предупреждения об этом со стороны американцев и постепенности их отмены. В итоге, сказал Сталин, соглашение между двумя правительствами было отменено неожиданно, сделано это было в резкой манере, и, естественно, этот акт нарушил советские планы. Однако Сталин заметил, что он верит Хопкинсу и удовлетворен его объяснениями.

В результате Хопкинс высказался о польском вопросе, и Сталин наконец ему ответил. Обмен мнениями прошел в дружественной атмосфере, и перед тем, как визитеры ушли, Сталин заявил им, что он готов к встрече с американским президентом в любое время, и обещал назначить советским представителем в контрольном совете по Германии маршала Жукова, чтобы этот орган мог начать работу как можно быстрее. Очередная встреча была назначена на следующий день.

Глава 16

Переговоры Хопкинса и Сталина о Польше и союзниках

Хопкинс, заявив о том, что среди всех вызвавших наибольшее раздражение вопросов, возникших в процессе переговоров между двумя странами, самым острым стал вопрос о Польше, во время своей второй беседы со Сталиным высказал американскую точку зрения. Хопкинс заявил, что правительство и народ США понимают причины того, почему Советский Союз так стремится иметь дружественное правительство в Польше. Американская сторона не намерена мешать реализации этого плана. Однако ее искреннее желание заключается в том, чтобы позволить полякам выбрать собственное правительство и свой общественный строй, чтобы страна обрела подлинную независимость. С точки зрения США, советское руководство, опираясь на правительство в Варшаве, видимо, не собиралось предоставлять им такие права. Появится ли возможность с помощью плана Маршалла решить польскую проблему и рассеять подобные сомнения?

Сталин, оправдывая советскую политику, начал свои рассуждения с исторического экскурса. Нет необходимости говорить, что в нем не было никакой отсылки к пакту Молотова — Риббентропа, который в 1939 г. открыл путь к разделу Польши между Советским Союзом и Германией. Дважды за четверть века, сказал Сталин, русским пришлось пережить ужасные вторжения, проходившие через территорию Польши, которые были подобны набегам гуннов. Немцы всегда использовали эту страну в качестве открытого пути проникновения на Восток, потому что «так сложилось исторически, что целью европейской политики было иметь в Польше правительства, враждебные России». Польша была или слишком слаба, чтобы сопротивляться Германии, или просто позволяла ее войскам пройти. Этот опыт, заключил он, заставил сделать вывод, что необходимо воссоздать могучую и одновременно дружественную Советскому Союзу Польшу. Однако «со стороны Советского Союза нет намерения вмешиваться во внутренние дела Польши; страна будет иметь парламентскую систему, как в Чехословакии, Бельгии или Нидерландах, и любое утверждение о намерении советизировать Польшу было глупостью. Польские политические лидеры, среди которых были и коммунисты, настроены против советской системы, потому что польский народ не желал идти в колхозы и был против других аспектов советской системы. В этом польские лидеры были правы, потому что советская система не могла прийти извне; она должна была сложиться в самой стране, однако благоприятные условия для нее в Польше еще не созрели».

Сталин признавал за Соединенными Штатами и Великобританией право проявлять беспокойство о судьбе Польши. Но советское правительство было вынуждено действовать без их согласия, поскольку они отказались признать правительство в Варшаве, а Красная армия крайне нуждалась в его поддержке. Если бы советское правительство создало свою собственную администрацию в Польше, это выглядело бы как оккупация, и местное население ее бы не приняло. Сталин допустил одно замечание, разоблачившее его тайные помыслы, сказав, что ничто не заставит советское руководство прибегнуть к репрессивным мерам в Польше, к каковым прибегло британское правительство в Греции.

Эти объяснения должны были удовлетворить Хопкинса. Они апеллировали к его вере в народную демократию, заставляли положительно думать о намерениях Советского Союза, а британскую международную политику подозревать в пристрастности. Но предложение, сделанное Сталиным в такой манере, будто он предлагает нечто новое, поколебало его надежды. Это было то самое предложение, которое он с завидным постоянством выдвигал на протяжении всех предыдущих недель изматывающих переговоров.

Почему бы, спрашивал он, не принять то же соглашение, что было подготовлено для Югославии? Если бы оно состоялось, то из 18–20 постов в польском правительстве 4 или 5 постов было бы предложено представителям демократических фракций, не представленных в действующей администрации. Тогда можно было бы обсудить конкретных кандидатов на эти посты. Вероятно, было бы правильным вызвать политических лидеров из Варшавы в Москву, пока там находился Хопкинс. И снова, как и в Ялте, он понимал, что соглашение было временным. Хопкинс ответил, что ему необходимо время, чтобы обдумать предложения Сталина.

Хопкинс связался с Трумэном, и полученный им из Вашингтона лаконичный ответ побудил его продолжить отстаивать свою точку зрения. Четвертая встреча состоялась 30 мая. Хопкинс предпринял еще одну попытку убедить своего собеседника. Если в отношении Польши будет достигнуто всеобщее соглашение, оно будет выгодно и России. Но если Россия навяжет свое решение, проблема так и не будет разрешена, и вопрос останется открытым. Сталин признал, что общее решение всех трех договаривающихся сторон будет более весомым. Хопкинс, комментируя предложение Сталина, указал на необходимость соблюдения основополагающих принципов выстраиваемой в Польше системы парламентской власти (сочетавшей в себе положения американской конституции и Билля о правах). Он сделал вывод, что, если обе страны признают эти принципы, которые помогут в будущем провести свободные выборы, тогда можно будет найти пути и средства для реализации поставленных задач.

Ответ Сталина заставил Хопкинса подумать, или он хотел так думать, что Сталин согласен с его мнением. Однако для советской стороны сохранялись возможности действовать по своему усмотрению. Как писал Хопкинс, маршал Сталин ответил ему, что принципы демократии не вызывают никаких возражений со стороны советского правительства. Он был уверен, что польское правительство, придерживавшееся в своей декларации подобных принципов, не только не имеет ничего против них, но и поддерживает их. Однако он заметил, что «те свободы, о которых упоминает Хопкинс, могут быть реализованы в полной мере только в мирное время, да и то с известными ограничениями». Несомненно, фашистским партиям, чьей целью было подорвать власть демократического правительства, не могла быть предоставлена свобода действий. Чтобы проиллюстрировать необходимость принятия в отдельных случаях ограничительных мер, он вспомнил эпизод из времен революции, когда патриарх Русской православной церкви возгласил анафему советскому правительству и призвал всех верующих сопротивляться ему всеми возможными средствами. У советского правительства не оставалось иного выбора, как объявить войну церкви.

В этом месте переговорного процесса обсуждение основополагающих вопросов было завершено, и началось обсуждение «деталей». Сталин опять заставил Хопкинса оправдываться, заявив, что британское правительство не желало решать польский вопрос. Как это можно было объяснить, если британцы настаивали на включении в новое правительство одного из ведущих представителей реакционной польской группировки в Лондоне Янковского, который стоял во главе подполья в Польше. Хопкинс отрицал, что американское правительство имеет намерение ввести в состав польского Временного правительства членов правительства в изгнании в Лондоне. Это, как сказал Сталин, было «очень хорошей новостью». Хопкинс продолжил развивать тему. Он убеждал Сталина, что Трумэн не собирался назначать даже для консультаций кого-либо, кто был против решений Ялты. Более того, «президент Рузвельт и президент Трумэн всегда выступали за то, что члены нынешнего варшавского правительства должны составлять большинство нового Временного польского правительства». Это было так. Но, признав это, Хопкинс, должно быть, надеялся, что Сталин пойдет на уступки.

Хопкинс обратился к Сталину с предложением не решать заранее, какое количество новых кандидатов, не принимавших участие в работе правительства в Варшаве, могут быть избраны в польское Временное правительство. Пусть этот вопрос, настаивал Хопкинс, будет решен в процессе консультаций на заседании трехсторонней комиссии (Молотов, Гарриман, Кларк Керр). Тем самым он отказывался признавать югославский прецедент, но намеревался спасти от роспуска комиссию, занимавшуюся формированием Временного польского правительства. Сталин заявил, что на следующей встрече будет предпринята попытка договориться о будущих кандидатах.

Хопкинс поспешил сообщить президенту, что «дело выглядит так, что Сталин готов вернуться к выполнению крымских соглашений и разрешить группе польских представителей приехать в Москву, чтобы провести консультации с комиссией».

Основываясь на заверениях Сталина, что Польша, будучи дружественной страной, станет свободной и независимой, и оставив открытым вопрос о распределении постов в реорганизованном правительстве и о властных полномочиях его членов, Хопкинс выдвинул свое предложение в последующих переговорах с Молотовым и Сталиным. На встрече стоял вопрос о независимых польских лидерах, частично лондонских, частично уже находившихся в Польше, которых следовало пригласить в Москву для переговоров с комиссией. Был представлен список видных деятелей. Стремясь обеспечить представительство в правительстве всех польских политиков, придерживавшихся демократических взглядов, Хопкинс обратился за помощью к американскому и британскому послам и в Госдепартамент. 31 мая прошла пятая встреча, и соглашение по кандидатурам было достигнуто.

Хопкинс сразу же телеграфировал президенту: «Это, я полагаю, список, который может удовлетворить всех заинтересованных лиц, и было бы желательно, если бы вы одобрили его. Если вы согласны с ним, то в таком случае должны немедленно обратиться к Черчиллю, чтобы и он одобрил это соглашение, а также организовать встречу американского представителя при польском правительстве в изгнании в Лондоне с его премьер-министром Миколайчиком с целью заручиться его согласием». Следуя рекомендации Госдепа, президент поддержал переданный Хопкинсом список кандидатов в члены правительства, сразу же получив поддержку Черчилля. Соглашение, достигнутое при посредничестве Хопкинса, было, как казалось президенту, шагом в верном направлении. Об этом он сказал премьер-министру, надеясь, что последующие действия будут предприняты как можно быстрее. Но сделает ли Черчилль все возможное, чтобы убедить Миколайчика, которому был также передан список кандидатов, помочь в реализации плана Хопкинса?

Позднее Черчилль вспоминал, что именно Хопкинс, которому была оказана необходимая поддержка, вывел переговоры из тупика. Черчилль и Трумэн отправили послание Сталину, в котором говорилось об их поддержке соглашения.

Ответ Миколайчика был положительным, но настороженным. Он сказал, что принимает приглашение участвовать в московских переговорах под эгидой трехсторонней комиссии. Он высказал свое мнение о кандидатах. Его удивило отсутствие в списке представителей двух наиболее влиятельных политических партий — Христианской трудовой партии и Национально-демократической партии. И он настоятельно потребовал обратиться к Сталину с просьбой включить в список их лидеров. В заключение он сказал, что не надеется на положительный результат проводимых консультаций, так как полагал, что русские под давлением обстоятельств вынужденно пошли на временные уступки. В дальнейшем они намеревались осуществить свои истинные намерения при формировании нового правительства.

В посланиях, отправленных министерством иностранных дел Великобритании в британское посольство в Москве, в которых говорилось о соглашении между Сталиным и Хопкинсом, присутствовала та же нота пессимизма. Было высказано твердое убеждение, что никакого прорыва в предварительных переговорах не состоялось, поскольку советское правительство не позволит, чтобы эти переговоры привели к формированию такого польского правительства, в котором большинство имели бы независимые кандидаты. Тогда они смогли бы проконтролировать проведение выборов. 5 июня, в то время как Хопкинс и Гарриман в американском посольстве обсуждали результаты переговоров, Трумэн обратился к ним с просьбой убедить Сталина согласиться на небольшие изменения в списке, которые вызвали бы положительную реакцию среди польских кругов за границей. Президент полагал, что Хопкинс «сработал на отлично», и сказал ему об этом.

В своей последней беседе со Сталиным Хопкинсу удалось добиться некоторых уступок. Оба собеседника согласились с тем, что комиссии следует выслать приглашения лицам, вошедшим в исправленный список. Хопкинс предупредил, что решения трехсторонней комиссии должны приниматься единогласно.

Президент и Государственный департамент вздохнули с облегчением — наметился выход из польского болота. Они были довольны дружеским расположением Сталина.

Что получил Хопкинс от Сталина? Тот дал заверения в следующем. Во-первых, советское правительство не собирается вмешиваться в польские дела. Во-вторых, оно не против включения независимых политических лидеров в польское правительство. В-третьих, советское правительство вместе с американским и британским правительствами совместными усилиями поможет реорганизованному польскому правительству провести свободные выборы и обеспечить соблюдение личных прав и свобод.

В ответ на это Хопкинс согласился с тем, что, во-первых, только те поляки, кто признали ялтинское соглашение, будут приглашены для консультаций в трехстороннюю комиссию. Во-вторых, советское правительство оставляло за собой право контролировать результат выборов, поскольку все члены трехсторонней комиссии должны были одобрить любое соглашение польской комиссии (в случае если оно не будет достигнуто, Красная армия и коллаборанты варшавского режима могут продолжить осуществлять свой контроль). В-третьих, члены кабинета в Варшаве должны были занять доминирующее положение в реформированном правительстве. Также Хопкинс не стал выступать против двух мероприятий, которые советское правительство предприняло самостоятельно. Это была передача полякам части его зоны ответственности в Германии и подписание договора с варшавским режимом.

Насколько выборы будут свободными и честными, напрямую зависело от доброй воли советских властей. Это был единственный путь, следуя по которому польский народ мог повлиять на состав своего правительства и его политический курс.

Хопкинс делал все, что было в его силах, чтобы убедить Сталина в необходимости освободить арестованных лидеров польского подполья, которые находились под следствием в ожидании суда. Если к ним будет проявлена снисходительность, обращался он к Сталину, то это будет положительно воспринято американским общественным мнением и поможет получить поддержку польской диаспоры в США в деле окончательного решения польского вопроса. Такой шаг позволил бы также отчасти притушить недовольство в эмигрантских польских кругах и в самом польском правительстве в Лондоне в изгнании, среди польских вооруженных сил, сражавшихся в рядах союзников. Ведь все понимали, что узники были участниками отважного патриотического сопротивления. И к тому же, сказал Хопкинс, не выдвигая никаких обвинений, сложилось всеобщее мнение, что было бы справедливым освободить этих людей, которые действовали, а он в этом уверен, без всякого злого умысла.

Вечером 31 мая, после официального обеда, данного Сталиным, Хопкинс попытался убедить его, что ему было бы гораздо легче пригласить в Москву для консультаций кандидатов, входивших в список, если бы советское правительство отпустило на свободу хотя бы тех заключенных, которые были обвинены в незначительных преступлениях. Сталин был неуступчив, сказав, что все заключенные были замешаны, как он назвал это, в «диверсионных» действиях. Вне всякого сомнения знавший о критическом отношении Хопкинса к британцам Сталин заявил, что Черчилль вводит американское правительство в заблуждение относительно имеющихся фактов, заставляя поверить, что заявление польского правительства в Лондоне было правдивым, хотя в действительности все было иначе. С горячностью он подчеркнул, что не намерен терпеть, чтобы британцы занимались польскими делами, а они именно этого и хотели. Когда будут представлены все свидетельства этого, британцы будут выглядеть не лучшим образом. Все же, идя навстречу американскому и британскому общественному мнению, он сделает все возможное, чтобы помочь Черчиллю выйти из неудобного положения. В завершение он сказал Хопкинсу, что, хотя заключенные предстанут перед судом, к ним будет проявлена снисходительность.

И Черчилль, и Миколайчик, хотя и готовясь к проведению консультаций, все же выразили глубокую обеспокоенность тем, что люди продолжают находиться в заключении и их жизни угрожает реальная опасность. Так, 5 июня Хопкинс лаконично сказал Черчиллю: «Я делаю все возможное и невозможное, чтобы вызволить этих людей из тюрьмы. Но наиболее важно, как мне кажется, это собрать всех этих поляков в Москве немедленно».

Ему было разрешено рассматривать отдельно эти два вопроса. Однако в своей последней беседе со Сталиным, отмеченной духом согласия, Хопкинс еще раз стал адвокатом арестованных поляков и снова просил Сталина пойти навстречу американцам. Сталин оставался непреклонным, лишь пообещав, что подумает о словах Хопкинса. Нет никакого сомнения, рассматривая события в ретроспекции, что Сталин был глух ко всем доводам, не желая иметь никаких контактов с польским правительством в Лондоне. Он ненавидел и одновременно боялся его и был намерен с ним покончить.

В то время как Хопкинс пытался разрешить вопрос о будущем Польши, главы правительств обсуждали положение в бывших странах — сателлитах оси. 27 мая Сталин направил послания одинакового содержания Черчиллю и Трумэну. Он напомнил, что прошло восемь месяцев с тех пор, как Румыния и Болгария порвали с гитлеровской Германией и продолжили войну на стороне союзников. С того дня они сумели внести свой вклад в разгром гитлеризма. Поэтому, как он полагал, настало время восстановить дипломатические отношения с правительствами этих стран. Также это касалось и Финляндии, поскольку теперь она «встает на демократический путь», и, возможно несколько позже, придет очередь Венгрии.

Президент 2 июня послал ответ Хопкинсу и Гарриману, чтобы они передали его Сталину. Трумэн хотел бы сократить сроки перемирия. Он также считал, что они должны как можно быстрее вознаградить усилия этих стран, чтобы и они соблюдали принципы сосуществования объединенных наций. Он был готов немедленно восстановить дипотношения с Финляндией, так как ее народ доказал преданность идеям демократии. Президент не видел подобных положительных тенденций в этом вопросе в Румынии, Болгарии или Венгрии. Демократические устремления в этих странах подавлялись, и партии, пришедшие к власти, совершенно не представляли народ и не отвечали на его требования. Однако американское правительство намеревалось немедленно провести совместные консультации с советским и британским правительствами с целью выработки общей политики в отношении этих трех стран. Это могло привести к восстановлению нормальных отношений с этими странами как независимыми государствами.

Хопкинс и Гарриман, обеспокоенные тем, что ответ Трумэна был неоднозначным, попросили разрешения задержать передачу этого ответа до того момента, как завершатся переговоры по польскому вопросу. Им было передано, что они вправе сами выбрать нужное время. Гарриман не затягивал с ответом. 7 июня, как только Хопкинс сел на самолет, улетавший из Москвы, то передал послание президента Сталину.

Глава 17

Переговоры Хопкинса и Сталина о положении на Дальнем Востоке

Сразу же после достижения соглашения о Польше потребность направить Хопкинса в Москву объяснялась желанием выяснить, что Сталин собирался предпринять на Дальнем Востоке. Во время переговоров со Сталиным Хопкинс должен был получить информацию, которая могла помочь дать ответ на вопрос, выгодно ли американцам продолжать соблюдать секретное ялтинское соглашение и следует ли привлекать к этому делу китайцев. Сомнения возникли в отношении двух групп вопросов.

Первая касалась советского вмешательства в дела Китая. Действительно ли русские уважают суверенитет Китая? Будут ли они дружественными к национальному правительству и воздержатся ли от помощи и поощрения китайских коммунистов? Будут ли они сотрудничать с американским правительством в деле обеспечения политического и военного единства в Китае, той цели, на которой сфокусирована политика Соединенных Штатов?

Вторая группа вопросов касалась военных планов советского правительства. Вступит ли Советский Союз в войну с Японией, тем самым спасая жизни американцев? Уклончивые и туманные ответы на американские просьбы предпринять совместные наступательные действия вызывали обеспокоенность и сомнения в советских намерениях. Несмотря на стремительное продвижение наших вооруженных сил к Японии и наши самодостаточные планы ее разгрома, которые были готовы к середине мая, американское военное руководство все еще ожидало советского вступления в войну.

Хопкинс вместе с Гарриманом, который был в курсе всех переговоров до и во время Ялтинской конференции, приведших к достижению этого соглашения, должны были добиться ответов на поставленные вопросы. В своей третьей беседе со Сталиным 28 мая Хопкинс постарался выполнить данное ему поручение (продолжая размышлять над предложениями Сталина относительно Польши). Он заявил, что американское правительство было крайне заинтересовано вопросом обеспечения единства Китая. Но он не знает на данный момент о каком-либо определенном американском плане для достижения этого, и он хотел бы услышать, что Сталин думает о возможности существования единого Китая и при помощи каких действий можно этого добиться. Сталин заявил, что он также считает, что Китай должен быть единым государством и что «мы все должны помочь Китаю достичь единства». И позднее в разговоре он заметил, что «Соединенные Штаты должны сыграть решающую роль в помощи Китаю встать на ноги; Советский Союз будет занят восстановлением своего хозяйства, как и Великобритания».

Таким открытым и дружественным отношением к американскому присутствию в Китае Сталин убедил американского посла в Китае Патрика Дж. Хёрли, что США могут рассчитывать на его помощь.

Гарриман продолжил задавать острые вопросы. Каким будет отношение Советского Союза, если объединения Китая так и не случится, когда советские войска оккупируют Маньчжурию? Посчитает ли в таком случае Маршалл возможным начать договариваться с Чан Кайши? Сталин ответил незамедлительно. Советское правительство не намеревалось посягать на суверенитет Китая над Маньчжурией или любой другой частью Китая; и Советский Союз не имеет никаких территориальных претензий к Китаю, ни в Синьцзяне, ни где-либо еще. Хопкинс писал: «В отношении генералиссимуса… он мало что знает о любом китайском лидере, но он понимает, что Чан Кайши — лучший из многих и предпримет попытку объединить Китай. Он сказал, что не видит другого возможного лидера, не верит, что лидеры коммунистической партии Китая столь же замечательные деятели и что они вряд ли обеспечат объединение Китая».

Собирался ли Сталин просить Чан Кайши организовать гражданскую администрацию в Маньчжурии, когда туда войдут советские войска? Как мы видим, ответ на вопрос был положительным: в Маньчжурии, как и в любом другом районе Китая, куда вошли советские войска, китайская гражданская администрация должна была быть организована при посредничестве Чан Кайши. «Чан может послать своих представителей в Гуандун, в любые районы, где находятся части Красной армии… Советское правительство готово вести переговоры с китайцами, и, если они захотят иметь своих представителей в районах расположения Красной армии, их обязательно примут».

Кто, за исключением закоренелых скептиков, смог бы сомневаться в столь открытых и исчерпывающих ответах и обещаниях? Они были особенно важны для Китая и правительства Гоминьдана в качестве гарантии их участия в ялтинском соглашении, позволявшем Советскому Союзу вступить в войну на Тихом океане. Разве эти обещания не помогали Китаю вернуть себе Маньчжурию и Тайвань? Разве они не означали, что Китай получит защиту от советских сил? Не заставят ли они китайских коммунистов договориться с национальным правительством, став его союзником в политике и в армии?

Если так важно согласие Чан Кайши принять ялтинские договоренности, к чему тогда колебания в их выполнении? Какая остается причина для сомнений в том, что мощная Красная армия сокрушит японскую армию в Маньчжурии и даст возможность американским боевым частям выполнить другие свои задачи и как можно скорее завершить войну?

Сталину непосредственно был задан вопрос, что он намерен предпринять в этом отношении. Он ответил, что Красная армия будет размещена в Маньчжурии и к 8 августа будет готова к наступлению. Но также он добавил, что его окончательная дата зависит от того, когда Китай одобрит ялтинское соглашение. Он намеревался определить сроки наступательной операции после заключения соглашения с национальным правительством Китая. Для этого Сун Цзывэнь (китайский премьер и министр иностранных дел) был приглашен в Москву; его визит должен был состояться не позднее 1 июля.

В своем докладе о долгой беседе 28 мая, направленном в Вашингтон, Хопкинс писал, что в свете сказанного Сталиным о дальневосточных делах он считает желательным, чтобы американское правительство предприняло ряд действий, предложенных главой СССР. Трумэн, воодушевленный докладом, потому что ему уже доложили о возможных боевых потерях американских войск в финальной битве с японцами, с радостью дал свое согласие. Поступая так, он отверг идею ждать ответа Чан Кайши на ялтинское соглашение до получения результатов испытания атомной бомбы и до встречи со Сталиным.