Потсдамская конференция. Как решалась послевоенная судьба Германии и других стран Европы

Трумэну подобный подход к решению имевшейся проблемы показался мудрым и предусмотрительным. Как позднее он заметил, комментируя свои переговоры со Стимсоном о будущем Германии, слишком много договоров о мире основывалось на чувстве мести.

Черчилль после разговора с Эйзенхауэром о положении дел в Германии сказал, что его политику в отношении этой страны можно определить двумя словами: «Разоружить и воссоздать!» Он полагал, что союзники не должны брать на себя полную ответственность за судьбу Германии, но постараться добиться того, чтобы она не смогла начать новую войну.

Но как русские воспримут изменение в подходе Запада к Германии? Действительно ли они готовы более терпимо относиться к тем немцам, которые не были отравлены идеологией нацизма, и дать им еще один шанс мирного развития после того, как будет уничтожена немецкая военная промышленность? Или Советы заподозрят западные страны в намерении противопоставить в будущем Советскому Союзу Германию, используя ее как постоянный источник угрозы для него? И если это так на самом деле, не захотят ли русские добиться для своей безопасности еще большего контроля над всеми государствами Центральной и Восточной Европы?

В Ялте Сталин и Молотов занимали непреклонную позицию в отношении Германии и не скрывали своего намерения покончить раз и навсегда с ее военной мощью. По их мнению, они имели несомненное право на отмщение; было вполне справедливым, что немцы должны были нести ответственность перед жертвами их агрессии. Однако в последующие месяцы риторика высказываний в отношении Германии явно смягчилась, что нашло отражение в советской пропаганде и прессе, и угрозы наказать звучали все реже. Предстать перед судом должны были только сознательные нацисты. Советские политики, казалось, приняли решение более позитивно и даже отчасти с большей симпатией отнестись к народу Германии, хотя и с известной долей критики и со всяческими оговорками. Советское правительство в целом поддержало основные положения американского плана помощи. Хотя оно не давало повода заподозрить его в намерении заставить страдать немецкий народ или поддержать немецких коммунистов, кто мог сказать, была ли подобная терпимость искренней, или это было чистой воды притворством с целью ввести в заблуждение как западных союзников, так и самих немцев.

Еще предстояло решить спорный вопрос о сумме репараций, которые должна была выплатить Германия. Это был конфликт интересов — сможет ли Советский Союз настоять на своих требованиях, которые он считал справедливыми и оправданными, и какую цену придется заплатить при этом западным союзникам?

Американское правительство отказывалось от репараций; вместо этого оно хотело потребовать конфискации немецких активов в Соединенных Штатах. Британское правительство надеялось получить немецкое промышленное оборудование для более быстрого преодоления послевоенной разрухи.

В Ялте были разработаны основные принципы программы репарационных платежей. Несмотря на их широкую и неоднозначную трактовку, Рузвельт, Черчилль и Сталин пришли к общему мнению, что Германию следует принудить к выплате репараций для компенсации тех потерь, что понесли союзные державы в течение войны. Предварительный план, принятый ими, предполагал, что его следовало осуществить по трем направлениям. Во-первых, намечалось все демонтированные фабрики, заводы и электростанции, подвижной состав и паровозы, гражданские и военные суда, станки, оборудование железных дорог и многие другие виды промышленного оборудования передать странам-победительницам. Они получали также часть акций промышленных, транспортных и других предприятий Германии. Эту часть плана предполагалось реализовать за два года со времени окончания войны. Во-вторых, в последующие годы должны были осуществляться ежегодные поставки в эти страны товаров, производимых в Германии. В-третьих, предполагалось использовать немецкую рабочую силу, в основном военнопленных.

Была также достигнута договоренность об оценке репараций в основном в натуральных показателях, то есть столько-то тонн стальных изделий, столько-то сотен оптических линз и столько-то человеко-дней. Но Сталин настаивал и на оценке в денежном выражении. Рузвельт и Черчилль уступили его требованиям. Затем возникли расхождения в вопросе об окончательной сумме репараций. Сталин назвал сумму в 20 миллиардов долларов, из которой половина приходилась на долю Советского Союза. Рузвельт согласился, что такая цифра может послужить в качестве «предмета обсуждения» при более детальном обсуждении программы по выплате репараций. Он утверждал, что, пока продолжается война против Германии, было бесполезно оценивать нанесенный ею ущерб. Кто мог сказать, насколько будет разрушена промышленность и транспорт страны к концу войны? А как быть с областями Германии, которые она теряла на востоке и западе? Ведь это тоже могло сказаться на ее возможностях выплачивать репарации. В протоколе конференции были отражены оба мнения, но отсутствовало итоговое решение. В итоге была принята предложенная Советским Союзом приблизительная сумма в 20 миллиардов долларов.

Все эти не проясненные до конца и запутанные вопросы давали повод для самых противоположных аргументов, неискренности и недоверия. Для того чтобы решить все назревшие проблемы, было принято решение создать в Москве Союзный комитет по репарациям.

Однако в последующие месяцы комитет так и не собрался. Советское правительство было крайне раздосадовано возникшей задержкой. Когда Молотов был в Сан-Франциско незадолго до капитуляции Германии, он задал вопрос Эдвину Поли, представителю Соединенных Штатов в комитете, в чем была причина, и призвал к немедленному началу работы комитета. Поли заверил Молотова, что американское правительство тоже желало этого, но было озадачено некоторыми аспектами вопроса. В частности, другие европейские страны также требовали своей части немецкого промышленного оборудования и различных товаров. Возникли сложности и с оценкой стоимости демонтированных промышленных предприятий. Необходимо было также принять во внимание потребности немецкого гражданского населения. Молотов считал, что эти проблемы вполне решаемы при желании сотрудничать.

Молотову во время беседы с Поули был задан вопрос относительно последних сообщений о уже начавшемся вывозе сырья и оборудования из советской зоны оккупации в Россию. На что он ответил, что эти поставки были необходимы для ведения войны. Поули заметил, что в таком случае не может быть никаких возражений, если командующие в американской и британской зонах оккупации поступят таким же образом. Этот неконтролируемый вывоз различного вида продукции из Германии (в качестве военных трофеев; военного оборудования, которое можно было использовать в войне с Японией) вскоре вызвал настоящий скандал среди победителей. Западные союзники заявили протест против действий русских, поскольку они забирали себе некоторые виды оборудования, потребного для жизнеобеспечения немецкого населения, проживавшего в западных зонах оккупации. Все это создавало дополнительные препятствия в работе оккупационной администрации. Советские власти полагали, что протесты западных союзников свидетельствовали о полном пренебрежении к житейским нуждам русского народа. В свою очередь, они жаловались на бесконтрольный вывоз продукции из западных зон оккупации.

Вскоре у американцев появилась новая причина для беспокойства, когда стало известно о тяжелом экономическом положении в странах Западной Европы. Придется ли вновь Соединенным Штатам оказывать ей материальную помощь, с Германией включительно, как это было после Первой мировой войны? Эта обеспокоенность вылилась в инструкции, данные Поули 18 мая, в которых говорилось следующее: «Основополагающим принципом политики Соединенных Штатов является полная ликвидация военного потенциала Германии и предотвращение его возрождения, насколько это было возможно, путем демонтажа или разрушения немецких заводов, оборудования и другого имущества». Также подчеркивалось, что Поули должен выступать против «любых планов выплаты репараций, которые основываются на том, что Соединенные Штаты или любая другая страна будут финансировать прямо или косвенно восстановление экономики Германии». Придется ли США вновь заплатить подобным образом за нашу победу? Американские официальные лица задавали этот вопрос друг другу после капитуляции Германии.

Вопрос был тем более провокационным, учитывая, что русские передали полякам контроль над многими районами советской зоны оккупации, не сообщив об этом западным союзникам. Сталин оставил без внимания их протесты по известным только ему практическим соображениям. И американцы, и британцы понимали, что, если эти районы будут освобождены от выплаты репараций и от обязанности предоставлять помощь остальной Германии, все расходы должны будут принять на себя Советский Союз и западные союзники.

Глава 8

Политические разногласия в отношении бывших стран оси

Другим источником разногласий между союзниками был вопрос, какой политики следует придерживаться в отношении бывших стран оси и таким государствам-сателлитам, как Болгария, Румыния и Венгрия. Возник он еще в 1944 г., когда с их территорий под натиском Красной армии быстро отступали немецкие армии. Советское руководство понимало, насколько важны были для него отношения с этими странами, так как это были соседи Советского Союза и от их поддержки Германии он пострадал больше всего. Поэтому она с мрачной решимостью начала с ними, втайне от западных союзников, вести переговоры о заключении перемирия.

Подозрения союзников вскоре получили подтверждение, когда были освобождены эти три страны. Лидеры их компартий при поддержке местных сторонников и советских советников, военных и гражданских, пришли к власти, не считаясь ни с чем. Советское правительство не терпело никакой критики своего политического курса. Разве не мелкие и эгоистичные группировки, оказавшиеся во власти еще до войны, привели эти страны к национальной катастрофе? Почему бы более ответственным политическим деятелям не дать места в правительстве?

В соответствии со своими идеологическими взглядами и целями советские власти настаивали на том, чтобы их представители, которые заняли места председателей Контрольных комиссий, согласно условиям перемирия с этими странами, имели реальную власть. Подобные действия были поставлены под сомнение, однако советское правительство отвергло требования американских и британских членов этих комиссий о предоставлении им больших возможностей в принятии решений.

Рузвельт, воспользовавшись наработками государственного секретаря К. Халла, сумел во время Ялтинской конференции убедить советское правительство подписать Декларацию об освобожденной Европе. В ней говорилось об общей обязанности помочь народам, отвоевавшим свою свободу, восстановить в своих странах внутренний мир и путем свободных выборов сформировать правительства, выражающие волю народа.

Историк должен с сожалением констатировать, что исторический опыт вышеупомянутых трех стран свидетельствует о том, что у них было мало шансов установить режим представительной демократии, являющейся идеалом политической доктрины Запада. По крайней мере две из них никогда не имели подобного опыта, их правительства никогда не заботились о народном благе. Все они имели бурное прошлое, управляли ими военные и монархические кланы, тесно сотрудничавшие с Гитлером, беспощадно расправлявшиеся с политическими оппонентами и национальными меньшинствами. Подытоживая сказанное, можно сделать вывод, что возвращаться к прошлому не имело никакого смысла.

Однако то, что делалось, вызывало в народе недовольство и непонимание. Усилия граждан этих стран избавиться от отжившей политической системы и продажных политиков имели своим результатом установление власти коммунистов. При этом они не брезговали никакими средствами для достижения своей цели. Коммунисты преследовали не только реакционные группировки, но и подлинно демократические элементы; жестоко подавляли индивидуальные свободы.

Еще до того, как окончилась война, советское правительство заключило мирные договоры с созданными при его поддержке режимами в этих странах-сателлитах. Однако американцы и британцы заявили, что коммунистические правительства были навязаны этим странам, не считаясь с волей народа. Они отказались признать их законность и не собирались подписывать с ними никакие мирные договоры.

О плачевном положении дел в этих странах свидетельствовали отчеты американских представителей Объединенной контрольной комиссии в Румынии (генерал Шайлер) и Болгарии (генерал Крейн). Оба подтверждали в личной беседе с президентом 2 мая, что коммунисты, хотя и находясь в меньшинстве, смогли обеспечить свой контроль над местными правительствами благодаря помощи и поддержке России. Они были убеждены в том, что советское правительство осуществляет свой жесткий контроль над этими странами через посредство полностью зависимых от него политических группировок. Генералы, члены Контрольных комиссий, подробно рассказали о том, как их мнение полностью игнорировали советские председатели комиссий.

Первым импульсивным решением Трумэна, который не желал участвовать в непрерывной политической борьбе на Балканах, о чем говорили его разногласия с Тито, было отозвать американских представителей в Контрольных комиссиях. Однако Грю убедил его, что в интересах Соединенных Штатов было более активно заявлять о своем несогласии и что американское правительство должно и дальше пытаться оказывать влияние на политическую жизнь этих стран.

Черчилль был расстроен происходившими событиями в большей степени, чем американцы. Однако он был стеснен в своих действиях, потому что в октябре 1944 г. в Москве согласился с тем, что, пока продолжается война с Германией, Советский Союз должен оказывать решающее влияние на положение дел в Румынии и Болгарии, в то время как в зону интересов Британии попадает Греция. Было также достигнуто соглашение о равных сферах влияния в Венгрии.

Короче говоря, американское и британское правительства поставил в тупик захват коммунистами власти в странах-сателлитах оси. Они не знали, что можно было предпринять для предотвращения этого. Но они преисполнились решимости дать надлежащий ответ в случае, если Москва проигнорирует их решительный протест.

Глава 9

Вопрос Австрии

Австрийский вопрос был источником не меньшего беспокойства. Несмотря на возникшие сомнения в отношении будущих границ страны, союзники не колебались в своем решении воссоздать Австрию как независимое отдельное государство. Задачи, стоявшие перед ними, были, по их мнению, совершенно иного характера, чем в Германии. Их основной целью было возрождение нации, а не перевоспитание народа. Они верили, что свободная Австрия обязательно обратится к подлинной демократии, возможно, с тенденцией к социализму.

Союзники пришли к соглашению о необходимости сотрудничества в деле восстановления послевоенной Австрии, как это было и в Германии. Для этой цели были заключены соглашения о зонах оккупации и контролирующих органах. Однако предполагалось, что оккупация продлится относительно недолго, пройдут свободные выборы и будет сформировано новое правительство Австрии.

Не желая обременять себя решением политических вопросов Центральной и Восточной Европы, американцы не намеревались брать на себя ответственность за оккупационную зону Австрии вне Вены. Но в декабре 1944 г. Рузвельта убедили изменить первоначальное решение. К тому времени американская зона оккупации была создана на юго-западе Германии. И тогда намеченная американская зона оккупации в Австрии (земля Зальцбург и примыкающие районы Верхней Австрии по обоим берегам Дуная) стала продолжением их зоны в Германии.

Но даже после того, как американцы приняли окончательное решение, дискуссии в Межсоюзнической контрольной комиссии о границах оккупационных зон продолжились. В марте британцы представили окончательный план раздела зон ответственности. Вскоре вслед за этим русские, не согласившиеся с британским предложением, выдвинули свой план. Советское руководство претендовало не только на северо-западный сектор Австрии, но также на отдельные районы в западной, центральной и южной части страны. Объединенный комитет начальников штабов намеревался уступить русским два сектора зоны, которые ранее были выделены для Соединенных Штатов. Это была часть федеральной земли Верхняя Австрия, лежащей к северу от того места, где Дунай делает крутой поворот в своем течении, и та часть земли Бургенланд, что граничила с Венгрией. Но русские также потребовали выделить для них сектор на крайнем юго-востоке Австрии, который ранее в результате переговоров должна была получить Великобритания. Подобные претензии союзники сочли чрезмерными. Американское правительство в этом вопросе поддержало британцев. Однако границы оккупационных зон так и не были определены к концу войны.

В итоге все же было принято следующее соглашение о секторах в Вене. Советская военная администрация брала под свой контроль весь район вокруг столицы. Советская сторона требовала включить город в общую зону ответственности только в границах 1938 г. Американцы и британцы планировали включить в его состав все прилегающие районы, как это было во времена рейха. Они объясняли это тем, что данный анклав слишком мал по площади. Здесь, в пределах старых границ, имелся всего лишь один аэродром, да и тот находился в советском секторе. Западные союзники не имели достаточно места для размещения своих гарнизонов, тренировочных площадок и комнат отдыха для личного состава; отсутствовали также необходимые средства коммуникации, в том числе и воздушные.

9 апреля на очередном заседании Межсоюзнической контрольной комиссии по Австрии американский представитель решительно потребовал расширения границ Венского района. Если же этого не будет сделано, то в таком случае под американский контроль следует передать один из самых больших полевых аэродромов, расположенных в советской зоне близ Вены. Британский представитель предложил, чтобы каждой оккупирующей стороне был предоставлен свой аэродром в пределах Большой Вены. Оба представителя предложили не разделять Внутренний город (Вены) на секторы в целях более эффективного управления, которое поручалось союзнической администрации. Советский представитель дважды и трижды отрицательно покачал головой.

В течение следующих недель американский и британский послы в Москве пытались убедить Сталина и Молотова дать разрешение небольшим инспекционным миссиям посетить Вену. Американская и британская военные администрации полагали, что это сделать необходимо для оценки ситуации в столице. В письмах, которые Гарриман и Кларк Керр послали Молотову, выразив свою поддержку этой просьбе, содержался намек, что эти миссии, прибыв в Вену, могли поспособствовать своевременной отправке промышленного оборудования из Австрии в Россию. Но советское Министерство иностранных дел отказало в этой просьбе, заявив, что отправка миссий союзников не приветствуется, пока не будут заключены соглашения, касающиеся как всей Австрии, так и Вены. Таким образом, западные союзники были поставлены перед выбором или попытаться договориться с Советским Союзом, или примириться с тем, что им придется отложить на неопределенный срок свое вступление в Вену и отказаться от попыток установить совместный с ним контроль над Австрией.

То, что Сталин дал задний ход, вскоре стало ясным из его ответов на личные просьбы обратившихся к нему в начале мая Черчилля и Трумэна разрешить группам инспекторов посетить Вену. В письме к Кеннану от 6 мая (накануне капитуляции Германии) Вышинский объяснял, что, когда Сталин соглашался на подобный визит, советское руководство было уверено, что соглашение о зонах оккупации в Австрии и о районах Вены будет заключено еще до того, как миссия союзников прибудет в Вену. Затем, представляя в искаженном свете намерения просителей, он также заявил, что советское руководство не может рассматривать договоренность о зонах оккупации, принимавшуюся в Вене, поскольку это находилось в компетенции Межсоюзнической контрольной комиссии. И в конце письма он утверждал, что советское руководство не видит необходимости в этих предварительных инспекционных поездках. К тому же разве не Межсоюзническая контрольная комиссия устанавливала границы зон для Германии и Берлина еще до того, как армии западных союзников вошли в город?

Черчилля с каждым разом все больше охватывало возмущение из-за творящегося произвола в отношении страны, перед которой у западных союзников были особые обязательства. Он сообщил Трумэну (12 мая), что, хотя он и надеется на то, что Межсоюзническая контрольная комиссия по Австрии все-таки урегулирует вопрос с границами секторов в Вене, он все же настаивает, что американцы и британцы должны рассмотреть сложившуюся ситуацию непосредственно на месте. Он спросил президента, не отправить ли им вместе еще одно, более категоричное и требовательное послание Сталину по этому вопросу. Трумэн дал свое согласие. Вновь они обратились к этому человеку в Кремле, указывая на то, что, раз немцы изгнаны из Австрии, повторный отказ на их просьбу не может быть понят.

После этого демарша Сталин пошел на одну из своих необъяснимых уступок Западу, который верил, что, несмотря на несгибаемость советского вождя, его было возможно уговорить. Подтвердив прежнее заявление, что вопрос находится в компетенции Межсоюзнической контрольной комиссии по Австрии, он сообщил Трумэну следующее: «У меня, однако, нет возражений против того, чтобы представители США и других союзных держав отправились в Вену с целью лично ознакомиться с обстановкой в городе и высказать свои предложения по установлению оккупационных зон. Соответствующие инструкции будут даны маршалу Толбухину. Военные представители Соединенных Штатов могут посетить Вену в конце мая или начале июня, когда маршал Толбухин, который сейчас находится на пути в Москву, вернется».

Казалось, это открывало путь к успешному соглашению. Однако Черчилль продолжал сомневаться, захотят ли русские ослабить хватку на горле Австрии и Вены, если только не принудить их к этому.

И была еще одна актуальная проблема, которая вызывала взаимные обвинения в лагере союзников. Доктор Карл Реннер, семидесятисемилетний ветеран социал-демократического движения и его лидер, который стал первым федеральным канцлером Австрийской Республики после окончания Первой мировой войны, прибыл в Вену в сопровождении советского главнокомандующего. Реннер, уйдя на пенсию, жил в небольшом городке у подножия горного перевала Земмеринг в Восточной Австрии. Это было 1 апреля, в день Пасхи, когда он попытался разыскать штаб-квартиру советской оккупационной администрации, чтобы заявить протест против действий русских патрулей, которые проводили повальные обыски в домах простых граждан в поисках спрятанного немецкими солдатами оружия. Советский генерал задал ему вопрос, готов ли он помочь Красной армии приблизить час победы над немцами. Реннер ответил на это согласием, однако поставил условием, что он не будет действовать в качестве советского агента. Он пожелал обратиться к австрийцам, еще помнившим о нем как о политике, разделившем с ними их судьбу. В письме Сталину он сообщал, что он призван «взять на себя обязанность освобождения Австрии от фашизма».

Спустя три недели Вышинский информировал американского и британского послов, что Реннер представил на рассмотрение советского руководства план по созданию временного правительства Австрии, что он имел законное право на эту инициативу и что он намеревался созвать бывших депутатов австрийского парламента и обсудить с ними состав нового правительства. Вышинский добавил, что советское правительство, веря в то, что формирование временного австрийского правительства может помочь окончательному освобождению Австрии, было готово оказать поддержку Реннеру в его усилиях. Получив подобные заверения, австрийские политические лидеры всего лишь за два дня работы конференции приняли и утвердили состав и программу новой администрации.

Однако американское и британское правительства уведомили Москву, что они не собираются принимать поспешных решений. Они попросили советское руководство отложить признание в качестве временного правительства Австрии любых политических группировок, будь то Реннера или какой-либо иной. Тогда Реннер заявил, что новое правительство было подлинно национальным правительством, в которое вошли представители всех австрийских политических партий, за исключением тех, что ранее поддерживали нацистов. Коммунисты получили два поста — министра внутренних дел и министра образования и культуры. Членами правительства также стали Леопольд Фигль (Католическая партия) и Адольф Шерф (Социалистическая партия), которые были избраны канцлером и вице-канцлером Австрии. Реннер обратился к американцам и британцам с призывом открыто выразить свое отношение к происшедшим событиям.

Однако они не собирались давать никаких комментариев, пока у них не появится возможность самим выяснить, является ли самоназначенная группировка представителем австрийского народа и может ли она действовать самостоятельно. Советская сторона не собиралась ждать в данной ситуации и признала группировку Реннера временным правительством.

30 апреля Черчилль и Трумэн после совместных консультаций послали отдельные ноты Сталину, сходные по тону и содержанию. В них содержался упрек в его адрес, что он предварительно не проконсультировался с ними и не прислушался к их пожеланию предоставить им время для выработки совместной политики в этом вопросе. Поспешные шаги советской стороны, пришли к заключению Черчилль и Трумэн, вынуждают их послать немедленно своих представителей в Вену, чтобы быстрее завершить работу Межсоюзнической контрольной комиссии по установлению зон оккупации и формированию контролирующих органов.

Спустя две недели Сталин дал согласие на приезд миссий союзников. В течение этого времени советские официальные лица в Вене продолжали поддерживать и использовать в своих интересах администрацию Реннера. Западные союзники опасались, что Советский Союз будет проводить в Австрии ту же политическую линию на утверждение своего господства во внутренней жизни страны, что и по отношению к странам-сателлитам оси. Разве не получалось всякий раз так, что там, куда приходила Красная армия, сразу же появлялись комиссары?

Часть третья

Время испытаний

Глава 10

Различные подходы в политике по отношению к советскому правительству

Именно в Ялте в начале 1945 г. союзники приняли планы будущей оккупации Германии. Эти планы должны были стать свидетелями веры западных союзников, и особенно американцев, в то, что каждый участник коалиции будет действовать в общих интересах. Предполагалось, что они смогут проводить единую политику в отношении Германии, учитывая местные особенности. Общий боевой опыт и совместные цели должны были иметь основополагающее значение и превалировать над частными интересами. Была достигнута договоренность, что никто из партнеров по коалиции не будет стремиться к доминирующему влиянию в административных органах Германии и не будет допускаться никакое соревнование между капиталистическим и коммунистическим образом жизни.

Когда со временем в политике советских официальных лиц стало все больше просматриваться авторитарное начало и пренебрежение интересами союзников, американские и британские власти предложили разные подходы для решения возникшей проблемы. Как только наступление на Германию перешло в заключительную фазу, Черчилль и его коллеги вернулись к старым методам сдерживания России. Они настаивали на том, чтобы армии на Западном фронте продвинулись как можно дальше вглубь Европы и в окраинные области континента, насколько это было возможно, и укрепили там свои позиции. Они считали, что с помощью англо-американской дипломатии они смогут заставить советских правителей сделать выбор между умеренным политическим курсом и принуждением.

Однако Трумэн вместе со своими коллегами не испытывал большого беспокойства ввиду наметившихся расхождений между участниками коалиции. Они более спокойно воспринимали споры о старых границах и межгосударственных союзах в Центральной Европе. Когда в прошлом европейские страны имели твердые договоры в вопросе о границах? Может, не следует Соединенным Штатам дать вовлечь себя в эти мелкие территориальные споры, чтобы затем они превратились в крупные конфликты? Разве не более благоразумно проявлять терпение и дружеский подход?

Подобная дипломатия и подобные взгляды в столь критический период были в определенной степени попыткой не обращать внимания на расхождение проводимой западными странами политики с практикой советского коммунизма. Когда теория не считается с фактами, результат может быть плачевным; но когда сиюминутные факты довлеют над теорией, шанс на улучшение положения может быть потерян.

Глава 11

Британско-американский диалог

Наступление армий союзников вывело их за границы намеченных для них зон оккупации. Когда война закончилась, войска западных союзников оказались в советской зоне оккупации, простиравшейся почти на 400 миль с севера на юг и на 120 миль с востока на запад в самой протяженной ее части. То, что русские не продвинулись дальше, было заслугой не немецкого сопротивления, а американского командования.

Черчилль, обеспокоенный советскими намерениями, призвал в начале апреля американское и британское правительства не торопиться с размещением своих воинских подразделений в выделенных для них оккупационных зонах. Эйзенхауэр предположил, что после того, как армии, наступавшие с запада и востока, вошли в соприкосновение, их командующие вправе были ожидать от противоположной стороны отвода своих подразделений из чужих зон и сосредоточения их в своей зоне оккупации. Черчилль объяснил причину своего предложения в меморандуме, направленном 14 апреля британскому генералу Г. Исмею: «Мы полагаем, что прежде, чем англо-американские армии отступят с тех территорий, которые они отвоевали у врага и которые находятся вне предназначенных для них зон оккупации, должны быть обсуждены насущные политические вопросы между главами правительств. Необходимо рассмотреть сложившееся положение в целом и относительно взаимоотношений между советским, американским и британским правительствами». Но в послании Трумэну, отправленном спустя несколько дней, Черчилль не был столь прямолинеен. Он просто предложил не отводить западные войска, пока не будет образован Контрольный совет для Германии и пока русские не поделятся излишками продовольствия в своей зоне с другими зонами.

Эйзенхауэр и Объединенный комитет начальников штабов были недовольны вмешательством премьер-министра в их дела, его желанием «навязать» политическое решение военным вопросам. В итоге Черчилль согласился, что американские и британские войска в Германии и Австрии должны отступить в предназначенные для них оккупационные зоны, как только это позволит сделать военная ситуация. Американцы согласились, что следует воздержаться от подобных действий, пока не будут учреждены Контрольные комитеты для обеих стран и не установлены границы зон оккупации в Австрии.

Черчилль передал Сталину план, который учитывал все эти действия, и Трумэн заявил Сталину, что он согласен с этим планом. Перечитывая это послание от 27 апреля, трудно сказать, были ли два западных союзника откровенны и едины в своих намерениях. Один из параграфов гласил: «Когда боевые действия завершатся, необходимо переходить ко второй задаче — организации Контрольных комитетов в Берлине и Вене и передислокации вооруженных сил союзников с целью размещения их в соответствующих оккупационных зонах. Демаркация этих зон в Германии уже завершена, и теперь необходимо незамедлительно достичь соглашения о зонах в Австрии на предстоящей встрече в Вене».

Идеи премьер-министра нашли свое наиболее полное выражение, возможно, в его послании от 4 мая Идену (который был тогда с визитом в Соединенных Штатах), за три дня до капитуляции Германии. «Во-первых, союзники не должны отводить свои силы с нынешних позиций до линий оккупации, пока не будет решен вопрос с Польшей и подтвержден временный характер русской оккупации Германии. А также пока не будет решен вопрос о власти в странах, расположенных в долине Дуная, в частности в Австрии и Чехословакии, и на Балканах, которые находятся под контролем русских и советизированных».

Спустя два дня в послании Трумэну, первым делом призвав созвать как можно быстрее встречу глав правительств трех держав-победительниц, Черчилль предложил следующее: «Наши армии обязаны и дальше оставаться на тех позициях, которые они завоевали и которые им еще предстоит завоевать. Прежде всего в Югославии, Австрии, Чехословакии, на центральном американском и британском фронтах, на направлении на Любек, с Данией включительно. <…> Я полагаю, что мы должны внимательно пересмотреть наше отношение к Советам и довести до их сведения, какие вопросы мы готовы обсуждать с ними, а какие нет».

В течение последующих дней он неоднократно обращался к Трумэну и снова подтвердил свою точку зрения в известном послании от 12 мая. «Несомненно, в настоящий момент жизненно необходимо достичь взаимопонимания с Россией или хотя бы понять, на какой стадии взаимоотношений мы с ней находимся, прежде чем мы ослабим наши военные усилия и отойдем в зоны оккупации».

Однако американские гражданские и военные лица, ответственные за принятие решений, остались глухи к этим призывам. Никто из них не был готов отказаться от прежнего политического курса, содержать и дальше большие американские воинские контингенты в Европе до тех пор, пока Россия не пойдет навстречу требованиям союзников. Трумэн и его советники считали смелый план Черчилля нерациональным, неэффективным и нецелесообразным. Он был нерациональным, поскольку мог привести к обострению спора с Москвой, вместо того чтобы привести к соглашению. Неэффективным, так как советские армии могли изгнать войска союзников из Берлина и Вены, помешать работе Контрольных советов по Германии и Австрии и принести на штыках советскую власть в Польшу, Венгрию и Чехословакию. Нецелесообразным, поскольку американский народ ожидал быстрого возвращения своих солдат-ветеранов из Европы, а военные рассчитывали на них для продолжения войны против Японии.

Поэтому 14 мая Трумэн отложил в сторону предложения Черчилля и примирительно заметил, что он посмотрит, как будут развиваться события, прежде чем принять курс, предложенный премьер-министром. Такое отношение президента объяснялось тем, что вскоре весь мир, включая Советский Союз, должен был узнать о новом американском мощном оружии.

16 мая Эйзенхауэр, который продолжал оставаться Верховным главнокомандующим войсками союзников в Европе, встретился в Лондоне с Черчиллем и британским Комитетом начальников штабов. Он задал вопрос премьер-министру, возможно ли ускорить учреждение Контрольного совета по Германии, так как ему было трудно исполнять свои обязанности. Эйзенхауэру еще предстояло провести ряд консультаций с советскими командующими, которые должны были каждый вопрос обсуждать с Москвой, на что уходило много времени. Контрольный совет действовал бы более оперативно, и переговорный процесс мог бы идти быстрее и эффективнее. По мнению Верховного главнокомандующего, американские и британские офицеры Верховного штаба экспедиционных сил союзников (SHAEF) были готовы сформировать свои отделы в Контрольном совете, в отличие от русских. Черчилль согласился, что вопрос был срочным. Но он предложил, чтобы Верховный штаб на время взял на себя контроль над теми секторами Германии, которые заняли войска западных союзников. Он был против резких перемен в сложившейся ситуации и не собирался давать шанс русским потребовать немедленного вывода войск из советской зоны.

Эйзенхауэр подождал неделю, а затем предпринял еще одну попытку. Он информировал Вашингтон, что не может дальше осуществлять свою миссию, пока не будет официального сообщения об условиях капитуляции Германии и пока, в соответствии с ними, не будет принята декларация о принятии на себя союзниками власти над Германией. Британское правительство признало необходимость подобного шага. 24 мая оно предложило организовать встречу в Берлине четырех главнокомандующих союзных войск не позднее 1 июня, чтобы реализовать на практике эти планы. О чем действительно было необходимо помнить, так это о том, что военные должностные лица были призваны выполнять обязанности Контрольного совета, совершенствовать его работу и решать все вопросы по мере их поступления. Однако одновременно британское правительство вновь потребовало от командующих американскими и британскими войсками не оставлять своих боевых позиций и не отводить войска в предназначенные для них зоны оккупации до тех пор, пока не будут прояснены «насущные вопросы» в переговорах с советским руководством.

Государственный секретарь США и военный министр выступили совместно за принятие декларации и скорейшее начало работы Контрольного совета, памятуя о том сложном положении, в котором находилась Германия, и о грозивших ей рисках. Тем временем союзники усиленно пытались продолжать договориться с Советским Союзом о том, что Германию следует рассматривать как самостоятельную экономическую единицу. Шли также переговоры о контроле над Австрией. Но существовало опасение, что советское руководство, проявляя нетерпение, навяжет свое видение проблемы, а мнение совета не будет ничего значить. И вновь британские интересы не были приняты во внимание. Опираясь на одобрение президента и решение Комитета начальников штабов, Военное министерство США выступило с инициативой распустить Верховный штаб экспедиционных сил союзников.

Но в течение этих недель американские официальные лица, гражданские и военные, все чаще стали задаваться вопросом, следует ли им и дальше скрывать изменение в своих взаимоотношениях с советским руководством и, возможно, даже выйти из заключенных с ним ранее соглашений. Впоследствии они назвали это «мучительной переоценкой» своих взглядов.

Глава 12

Призыв к пересмотру отношения США к Советскому Союзу

Рузвельт, несмотря на свою обеспокоенность экспансионистскими устремлениями Советов, продолжал придерживаться убеждения, что американское правительство должно и дальше неизменно проводить свою политику, сохраняя бдительное спокойствие. Он продолжал лелеять надежду, что возможно рассеять страхи, опасения и недоверие советской стороны. Трумэн, унаследовав бремя нерешенных вопросов в отношениях с Советским Союзом, сохранил курс своего предшественника. Он чувствовал себя обязанным реализовать все намеченное Рузвельтом, следуя его подходу — не отказываться от достижения своей цели, пока имелся шанс на успех. И, как и Рузвельта, его тревожила мысль, что может произойти, если Соединенные Штаты и Советский Союз станут врагами.

Он отказывался разделять мрачный пессимизм Черчилля в отношении советских намерений. Также были настроены ближайшие советники Рузвельта — Хопкинс, Маршалл, Стимсон и Бирнс. Однако были и те, кто открыто выказывал свое раздражение советскими интригами. И среди них — члены американской дипломатической и военной миссий в Москве, возглавляемые Гарриманом и генералом Дином. Они чувствовали, что советские правители, находясь в упоении от своей победы и неограниченной власти, забыли о дружбе с американцами, начали с презрением смотреть на наш образ жизни и наши идеалы и намеревались заставить Восточную Европу и Азию следовать в русле своей политики. Эти официальные деятели знали из своего ежедневного опыта общения с советскими представителями о том множестве накопившихся серьезных проблем, которые будут мешать взаимоотношениям американцев с советским правительством.

В Государственном департаменте мнения об этом разделились. Госсекретарь Стеттиниус, который считал необходимым создание международной организации по безопасности, избегал делать какие-либо выводы, которые привели бы к обострению отношений с советским правительством. В окружении его заместителя Грю были те, кто поддерживал Стеттиниуса, и те, кто верил в то, что судьбы войны и мира решаются в Москве и Вашингтоне, а не в Сан-Франциско. Наиболее подавленно чувствовали себя те сотрудники администрации, которые были обеспокоены отношением Советского Союза к Польше и малым государствам Центральной и Юго-Восточной Европы.

На мнение членов Объединенного комитета начальников штабов влияло участие России в войне на Тихом океане, желание спасти жизни американских солдат. Военный министр Стимсон был горячим сторонником комитета, вот почему он не выражал открыто своего недовольства русской коммунистической системой. В отличие от него Дж. Форрестол, министр военно-морских сил США, к этому времени пришел к выводу, что Советский Союз непременно превратится во врага.

Все эти различные подходы побудили политиков пересмотреть отношения Запада с Советским Союзом. Однако невозможно было предпринимать какие-либо действия, пока не было принято решение — реализовывать или нет секретное соглашение по Дальнему Востоку, которое обсуждалось еще в Ялте.

Премьер-министр Китая и глава китайской делегации на конференции в Сан-Франциско Сун Цзывэнь искал случая для встречи с госсекретарем и президентом США, чтобы обсудить с ними, как следует выстраивать взаимоотношения Китая и Советского Союза. Должен ли был в таком случае президент сообщить ему о наличии тайного ялтинского соглашения? А если да, то была ли необходимость привлекать к его обсуждению и Чан Кайши? Стоило ли американской стороне ставить в известность Сталина о своем намерении внести в текст соглашения некоторые изменения? Если нет, то имелась ли необходимость заручиться поддержкой Сталина, прежде чем добиваться согласия Китая? Случай произвольного толкования советским руководством соглашения в отношении Польши свидетельствовал о том, что следовало быть крайне осмотрительным.

12 мая Государственный департамент представил свои окончательные предложения в письме, адресованном военному министерству и Военно-морскому министерству США. Госдеп заявил, что прежде, чем начать выполнять американскую часть ялтинского соглашения, необходимо получить ряд гарантий от советского руководства. США должны обратиться с просьбой к Советскому Союзу, чтобы он использовал все свое влияние на китайских коммунистов в деле объединения Китая под властью Чан Кайши. И только после этого можно предложить ему сотрудничать в реализации соглашения. США также следует просить русских, чтобы они безоговорочно поддержали Каирскую декларацию и обещали вернуть Маньчжурию в юрисдикцию Китая. И в заключение было сказано, что прежде, чем США дадут окончательное согласие на аннексию Советским Союзом Курильских островов, что предусматривало ялтинское соглашение, было бы желательным, чтобы советское правительство предоставило особые права на владение землей на некоторых островах в целях развития там торговли.

Из всех политиков, выразивших свое неодобрение этим предложениям, особенно выделялся военный министр Стимсон, который осознавал всю глубину своей ответственности. Его, председателя Временного комитета, занятого вопросами производства и использования атомной бомбы, его научные советники недавно поставили в известность, что разработка нового оружия будет вскоре закончена. Но Стимсон полагал, что не ранее, чем пройдут его испытания, можно дать окончательный ответ на вопросы Грю. В своем дневнике он писал, что испытания, вероятно, состоятся «еще до заключения перемирия [с Японией], и прольется еще много крови». Он утверждал, что в случае обладания этим удивительным оружием США обеспечат себе более сильную позицию в возможном столкновении с Россией из-за советских претензий на Дальнем Востоке. «Тогда у нас будет на руках козырная карта». Об этом он писал в своем дневнике 14 мая. Он был убежден, что «мы должны восстановить наше лидерство, которое уступили русским». S-1 — это королевский стрит-флеш на руках у американцев, и они должны им правильно распорядиться. Советский Союз не сможет восстановить свою экономическую мощь без помощи США, к тому же они будут обладателями уникального оружия. Америка не должна ввязываться в бесконечные споры, показывая тем самым свою слабость; пусть ее дела говорят сами за себя.

Было бы правильным шагом, полагал он, если бы Гарриман отсрочил свое возвращение в Москву, пока ситуация не прояснится окончательно. Он хотел, чтобы президент Трумэн отложил свою встречу с Черчиллем и Сталиным. Он сомневался в том, что Советский Союз сможет угрожать жизненным интересам США, и предлагал придерживаться дружественной политики во взаимоотношениях с ним, независимо от наличия атомного оружия. Поэтому он не был склонен выходить из договоренностей с русскими, касалось ли это Германии или Дальнего Востока.

Маршалл и Макклой были согласны со Стимсоном, что было необходимо поддерживать баланс во взаимоотношениях с Россией. У Форрестола был более воинственный подход. Об их расхождениях говорят ответы в их письмах, направленных Грю 21 мая. Если убрать всю словесную шелуху, то можно сделать три основных вывода. Во-первых, Советский Союз имеет достаточную военную силу, чтобы получить все, что ему было обещано в Ялте, вне зависимости от того, последует на это одобрение или нет. Возможно, за исключением Курильских островов; но любая попытка США высадиться на них будет стоить жизни американцев и скажется на других наших планах. Во-вторых, по чисто военным причинам нет необходимости в пересмотре секретного ялтинского соглашения со Сталиным, пока не будет достигнуто более ясного понимания вопроса. И в-третьих, было бы желательным добиться того, что Советский Союз ранее обещал Госдепартаменту.

В результате сложных переговоров в американском правительстве удалось прийти к компромиссному решению. Американское правительство не будет выходить из соглашений, заключенных с Советским Союзом. Но прежде чем приступить к их выполнению, Соединенные Штаты постараются убедиться в истинности советских намерений, в том, поддерживает ли Сталин те основополагающие принципы, которые помогут урегулировать проблемы как в Европе, так и на Дальнем Востоке. С этой целью президент направил Гарри Хопкинса в Москву с трудной специальной миссией.

Глава 13

Пролог миссии Хопкинса в Москве

Была и другая причина. Трумэну, пытавшемуся выяснить для себя, как и почему возникают разногласия между Соединенными Штатами и Советским Союзом и насколько они серьезны, не раз намекали о необходимости его личной встречи со Сталиным и Черчиллем.

За несколько часов до капитуляции в Реймсе Черчилль, памятуя о последнем послании Сталина, касавшегося вопроса о Польше, отправил радиограмму Трумэну. В ней говорилось о том, что решать все актуальные вопросы посредством корреспонденции было уже невозможно и нужно как можно быстрее организовать встречу глав трех держав. 9 мая Трумэн ответил, что такая встреча была бы желательной и он хотел бы просить о ней Сталина. Возможно, премьер-министр знает, как этого добиться. Сталин, добавил он, уже не может привести убедительную причину, почему бы ему к нам не приехать.

В других последующих посланиях премьер-министр вновь возвращался к необходимости встречи со Сталиным в каком-либо городе в Германии. Он писал, что время на стороне Сталина и по мере того, как «он усиливается, мы теряем решимость». Черчилль также подчеркивал, что если Соединенные Штаты и Великобритания продолжат выводить свои войска из Европы, то шансы убедить Сталина пойти навстречу желаниям союзникам будут с каждым днем таять.

Но Трумэн не был намерен торопиться со встречей. Его занимали вопросы внутренней политики: вскоре в конгрессе должно было состояться представление бюджета. Ему было необходимо время для уяснения всех вопросов повестки будущей встречи. Он хотел дождаться итоговых результатов конференции в Сан-Франциско. Трумэн намеревался также назначить нового госсекретаря Бирнса вместо Стеттиниуса, как только будет завершена конференция. И хотя об этом нигде не говорилось, весьма вероятно, что Трумэн желал отложить встречу в верхах, потому что он, как и Стимсон, полагал, что решения будут приняты быстрее, когда станет известно о наличии атомного оружия у Соединенных Штатов.

Кроме того, президенту пытались объяснить причину спешки Черчилля. Находившиеся в окружении президента Лихи, Дэйвис и Маршалл уверили его в том, что премьер-министр был чаще озабочен британскими интересами, чем достижением мировой гармонии. Он сомневался в том, что отношения союзников с советскими правителями наладятся, если американцы первыми начнут с ними переговоры. Трумэн уклонился от дружественного приглашения Черчилля посетить вначале Англию; предполагалось, что после намеченного визита они могут вдвоем отправиться в Германию. В своем ответе, написанном в таком стиле, словно его рукой водил сам Рузвельт, он выразил свое мнение такими словами: «Если эта встреча состоится, то мне кажется, что во избежание обвинений нас в „сговоре“ было бы полезно для нас обоих проследовать к месту встречи по отдельности».

Таковы были факторы, вынудившие Трумэна взять небольшую паузу перед встречей с двумя, наряду с ним, великими личностями. Таков был план — подождать до июля, а затем переговорить со Сталиным один на один, прежде чем начать работу трехсторонней конференции.

Но двухмесячная отсрочка ничего не дала. Каждое изменение в политической и военной обстановке внезапно могло обернуться для американского правительства в худшую или лучшую сторону, и потому больше было невозможно откладывать принятие жизненно важных решений. Трумэн старался получить максимум полезной последней информации о советских намерениях; он полагал, что стоило попробовать убедить советское руководство в разумности наших предложений.

Ни один американец, за исключением Рузвельта, не сделал столько полезного для Советского Союза во время войны, как Хопкинс. Вероятно, Сталин и его коллеги по достоинству оценили его вклад и были убеждены в его искренней расположенности к их стране. Так что выбор его кандидатуры для участия в специальной миссии был вполне объяснимым, несмотря на его нездоровье. 19 мая после возвращения Гарримана из Сан-Франциско Сталину был послан запрос, готов ли он принять миссию Хопкинса. Ответ был быстрым и положительным.

Государственный департамент во главе с Грю отчасти испытывал опасения, что Хопкинс будет склонен благоволить интересам русских. Президент предусмотрительно предложил Хопкинсу, до того как он уедет, обсудить вместе с Госдепартаментом все последние события в России и дать им оценку.

Трумэн не искал поддержки Черчилля в деле миссии. Не считал он и полезным, чтобы советник премьер-министра присоединился к Хопкинсу для ведения переговоров со Сталиным, которые свидетельствовали бы о единой линии в политике. Однако перед отлетом Хопкинса президент сообщил премьер-министру о начале миссии. Он также попросил Гарримана, к которому Черчилль относился с большой симпатией, сделать остановку в Лондоне на пути в Москву и объяснить премьер-министру цель командировки Хопкинса. Гарриман прибыл в Лондон 22 мая. Во время обеда вечером в тот же день он сделал все от него зависящее, чтобы убедить премьер-министра, что, если Хопкинс удачно завершит свою миссию, британские интересы будут соблюдены в такой же мере, как и американские. Премьер-министр не высказал открыто свое недовольство американской инициативой. Но, как выяснилось позже, он был огорчен тем, что к британским взглядам и интересам не было проявлено должного внимания, а возможно, и к его личному мнению. Он выразил свои чувства в сдержанной форме только после того, как миссия была завершена. А тем временем он пережил еще один неприятный момент, когда Джозеф Э. Дэвис, бывший американский посол в России, чрезмерно расхваливал в разговоре с ним эту страну. Трумэн расценивал миссию Дэвиса в Лондон, вероятно, как параллельный шаг в подготовке встречи в верхах трех глав правительств.

Прежде чем нам последовать за Хопкинсом с его драматической миссией в Москву, а за Дэвисом в Лондон, необходимо в панораме событий мая рассмотреть самое важное из них, которое обсуждало все американское общество, — конференцию в Сан-Франциско. Конференция была созвана для создания постоянной международной организации, получившей название ООН, которая была призвана поддерживать мир совместными усилиями стран-участниц. Большинство американских государственных деятелей вместе с американским народом были едины во мнении, что это событие имеет гораздо большее значение, чем дискуссии о послевоенных границах в Европе и о судьбе малых европейских государств. История делалась здесь, рождалась новая форма международной ассоциации, основанная на принципах справедливости и гуманизма, которой было предначертано стать хранительницей мира.

Вклад Советского Союза в создание международной организации был значительным. В напряженные недели после капитуляции Германии американское правительство старалось воздерживаться от действий или принятия заявлений, которые могли бы помешать участию Советского Союза в этой конференции. Группа опытных советских дипломатов во главе с Молотовым принимала активное участие во всех обсуждениях и дискуссиях на протяжении всей конференции. Однако отстаивание русскими только собственных взглядов и требований вызвало острую и взволнованную критику американской делегации. Они видели, что русские навязывают свой проект при рождении новой политической организации. Надежда на то, что Хопкинс, встретившись со Сталиным, сможет изменить мнение советского вождя, была еще одной причиной его московской миссии.

Глава 14

Сотрудничество и разногласия на конференции в Сан-Франциско

Основополагающей целью тех, кто проводил американскую внешнюю политику, было создание международной организации, все государства-участники которой были бы призваны совместными усилиями защищать мир на планете. Мы не смогли обеспечить мирного будущего после Первой мировой войны; теперь нам был предоставлен новый шанс, возможно последний, дающий надежду на исправление исторической ошибки. Если все нации объединятся в одну организацию, то каждая получит надежную защиту и обеспечит себе безопасность. Вопросы границ и союзов будут решаться без риска втянуть мир в новую войну. Иными словами, некоторые восторженно настроенные американцы были склонны рассматривать новую международную организацию, как заметил историк У. Х. Макнил, в качестве своего рода «талисмана, который станет действенным средством для улаживания любых споров между нациями». Большинство людей в Великобритании и в странах Содружества, а также многие работники Форин Офис были охвачены тем же чувством надежды. Однако Черчилль выразил сомнение в том, что новая организация сможет покончить с напряженностью во взаимоотношениях с Советским Союзом ни в настоящем, ни в будущем. В ноте от 3 апреля, отправленной им государственному секретарю по делам доминиона, он писал: «Если ответы [речь идет об ответах Сталина на предложения Запада о реорганизации польского Временного правительства] откровенно враждебны, то я думаю, что Россия, по всей видимости, не поедет на конференцию в Сан-Франциско. Она предпочтет и дальше сражаться на стороне поляков Люблина. Тогда возникает вопрос, стоит ли вообще проводить конференцию в Сан-Франциско. Мы еще не пришли к единому ответу. Но Энтони Иден и я, мы оба сознаем, что это будет большой удар по нашему делу и престижу, а также делу свободной Польши, если нежелание России не позволит созвать мировую конференцию. Русские тогда почувствуют, что им достаточно просто воздержаться, и одно это парализует все мировые усилия. Хотя я никогда не стремился к проведению этой конференции, в данном случае я очень желаю, чтобы она состоялась».

В действительности Сталин и его советники были не то чтобы против предложения создать международную организацию. Хотя по-прежнему негодовали и были против, как они считали, злонамеренных действий Лиги Наций, не сумевшей защитить Россию от фашистского нападения. Им больше импонировала идея Рузвельта о тесном союзе между тремя великими державами антифашистской коалиции, на который была бы возложена обязанность поддержания мира во всем мире, чем предложение о создании большой и рыхлой организации. И все-таки они были готовы стать ее членами, однако при том условии, что она не будет настроена против Советского Союза.

Вместе с тем, даже в случае ее создания, они намеревались и впредь опираться, прежде всего, на русскую военную мощь, проводить политику расширения границ России и осуществлять контроль над соседними странами. Более того, советское руководство не собиралось идти на риск и принимать те решения международной организации, которые ему откровенно не нравились. Оно постоянно было начеку и готово было отказаться от любой резолюции, которая оставляла бы Советский Союз в меньшинстве.

На конференции в Думбартон-Оукс в 1944 г. были приняты основополагающие принципы международной организации. Правительства всех стран, включая Советский Союз, казалось, единогласно поддержали их. Однако было внесено много изменений. Необходимо было достичь согласия по трем основным пунктам. Какими полномочиями должна была обладать организация? Каков должен быть баланс между большими и малыми странами в пределах организации? Но наиболее актуальным был вопрос: какими путями при принятии решения добиться согласия на него каждой великой державы, постоянного члена Совета Безопасности?