Здесь, на самой северной оконечности Большого острова, я не раз вспоминал о схватке с акулами вблизи мыса Уполу, которую наблюдал с берега. В крошечной гостинице селения Капалу, расположенного на севере земли Кохала, местный рыбак вместе с другими дарами моря предложил мне в качестве сувенира челюсти акулы. Отбеленные, они казались декоративными. И все-таки я решил их не покупать, потому что они всегда напоминали бы мне кровавую схватку с морскими хищниками вблизи мыса Уполу, случайным свидетелем которой я оказался.

Однако вернемся к гавайским королям, ради которых я приехал в землю Кохала, на север Большого острова. Первый и самый знаменитый из общегавайских правителей, Камеамеа, родился в селении Капаау. Тут провел он свое детство и по странной прихоти судьбы остался на вечные времена.

Правительство Гавайского королевства как-то заказало американскому скульптору статую основателя государства. Тот изваял статую во Флоренции, затем ее поместили на немецкий парусник, который направился к Сандвичевым островам. Однако вблизи Фолклендских островов парусник потерпел крушение, и весь груз, кроме тяжелой, бронзовой статуи гавайского короля, навсегда исчез в морской пучине. Невероятно, но спустя некоторое время море выбросило бронзовую скульптуру на побережье Фолклендских островов. Однако зачем нужна жителям Фолклендских островов статуя бывшего правителя Гавайев? Исчезнувшую было в океанской пучине, а затем сказочным образом выброшенную на берег скульптуру приобрел владелец местной антикварной лавки.

Прошло еще немало времени, ив Порт-Стэнли зашло американское торговое судно, направлявшееся на Гавайи. Капитану судна пришла в голову мысль, что он мог бы выгодно продать эту статую на родине Камеамеа. Так статуя короля продолжила свой прерванный путь.

Когда наконец бронзовый король добрался до столицы Гавайев, выяснилось; что в Гонолулу уже стоит другая, точно такая же статуя: Гавайи, получив за утонувшую статую большую страховку, заказали тому же скульптору ее копию.

Теперь здесь оказались две статуи основателя гавайского государства. Одна из них прочно стояла на своем месте, но что было делать с другой?

В конце концов решили, что вторую статую, чудом вернувшуюся со дна океана, установят на родине великого Камеамеа. И бронзовая скульптура совершила еще одно путешествие – с острова Оаху на остров Гавайи, где наконец и закончила свой путь – на маленькой площади небольшого селения Капаау, перед зданием окружного суда.

Не прошло и года после экспедиции Кука, как в гавайских водах оказались парусники «Элеонора» и «Прекрасная американка», которыми командовал лихой авантюрист, «король негодяев» капитан Саймон Меткаф. На «Элеоноре» находился сам Меткаф, капитаном «Прекрасной американки» был его восемнадцатилетний сын. Оба парусника бросили якоря на некотором расстоянии друг от друга у побережья острова Мауи, недалеко от деревеньки Оловалу. Экипажи судов расположились на берегу, на парусниках осталась лишь охрана.

На «Прекрасной американке» уснул вахтенный; парусник соскользнул с якорей и, никем не управляемый, поплыл вдоль берегов Мауи. Когда Меткаф проснулся на следующее утро и увидел, что парусник исчез, то он, естественно, решил, что судно украдено аборигенами, а вахтенный убит. Капитан был человеком решительным, поэтому сразу же стал готовиться отомстить ворам. Причем месть он задумал весьма «цивилизованную». Он попросил жителей деревни Оловалу подплыть ко второму паруснику – «Элеоноре» – якобы для того, чтобы одарить их железными изделиями, привезенными для местных жителей с далекой родины белых людей.

Гавайцы пришли в восторг. Сотни и сотни лодок сгрудились у бортов «Элеоноры» в ожидании даров. И гавайцы их получили! Жадный Меткаф на этот раз «расщедрился». Его люди расчехлили орудия большого калибра, которыми были оснащены «торговые» парусники, и открыли огонь по флотилии полинезийских лодок. Стрельба велась всем, что имелось на борту, вплоть до гвоздей и ржавых звеньев якорных цепей!

Гавайцы «получили» свое железо. Более сотни жителей деревни Оловалу заплатили за «подарок» Меткафа своими жизнями. Вскоре после этого «Прекрасную американку», разумеется, нашли. Меткаф, конечно, понимал, что после подобной «коммерции» ни о какой торговле с жителями, острова Мауи речи быть не может. И он отправился к Большому острову. «Прекрасная американка» бросила якорь в заливе Каваихаэ, по соседству со святилищем Пуу Кохала. «Элеонора», в свою очередь, вошла в «залив Кука» – Кеалакекуа.

Великий Камеамеа, правитель Большого острова, которому сообщили о безжалостном расстреле островитян, по-своему подготовился к встрече незваных гостей. Он отправил, как бы мы сейчас сказали, группу захвата на «Прекрасную американку», стоявшую в заливе Каваихаэ. Вылазка оказалась удачной, и парусник попал в руки Камеамеа. Во время этой операции был истреблен весь экипаж «Прекрасной американки», за исключением одного человека – Исаака Дэвиса.

Второй парусник – «Элеонора» – покинул залив Кеалакекуа и поспешил убраться из гавайских вод. Из членов его экипажа на берегу остался один моряк – Джон Янг. Теперь эти два белых оказались во власти гавайцев. И согласно традиции, их следовало пожертвовать гавайским богам в святилище Пуу Кохала в отместку за полинезийскую кровь, пролитую безжалостным Меткафом в Оловалу. Однако мудрый, прозорливый Камеамеа принял другое решение. Он поселил обоих пленников в Каваихаэ и поручил им строить такие суда, какими пользуются европейцы.

Таким образом, Каваихаэ (теперь здесь лишь разгружают говядину) во времена Камеамеа стал главной базой гавайского флота. Под руководством Янга и Дэвиса полинезийцы начали строить суда европейского типа. В Каваихаэ были сооружены и доки, где ремонтировали поврежденные в боях корабли Камеамеа, тут же размещались главные армейские склады, добывалась из морской воды соль и находились ее основные хранилища. Всем этим сложным хозяйством разросшегося «комбината» управляли два белых моряка. Камеамеа произвел их в алии, они стали принадлежать к знати, превратились в верных сторонников и советников своего патрона, а заодно и в могучее «оружие» в руках Камеамеа. Уже через год после того, как их захватили в плен, они командовали флотом Камеамеа в битве против кораблей правителя острова Мауи, который пытался высадить десант на северном побережье Кохалы. В этой же битве участвовала и захваченная у Меткафа «Прекрасная американка».

Вторжение самого опасного и упорного врага Камеамеа, Кахекили, было отражено в 1791 году. В течение следующих четырех лет оба враждующих правителя собирали силы. Прежде чем наступил час решающего сражения, владыка Мауи, старый Кахекили, умер. Произошло это в 1794 году. Перед тем как уйти в мир иной, непримиримый враг Камеамеа значительно ослабил свои ряды. Он разделил свое владение между двумя правителями – братом Каэа и сыном Каланикипуле. Как и следовало ожидать, между кровными родственниками сразу же началась междоусобица. В этой мини-войне (одном из многочисленных эпизодов общегавайской междоусобной борьбы) Каланикипуле оказали помощь белые наемники – экипажи захваченных гавайцами судов «Шакал» и «Принц Ли Буо».

Благодаря белым волонтерам победил Каланикипуле. Своего дядю он убил и стал, как и его отец, властителем Мауи и прилегающих к нему островов.

В отличие от мудрого Камеамеа Каланикипуле обращался с пленными англичанами почти как с рабами. Когда представилась возможность, белые пленники нового правителя Мауи, убежав из-под стражи, покинули остров. Но они остались на Гавайях: попав в Каваихаэ, рассказали белым вождям Дэвису и Янгу и их правителю Камеамеа о том, что происходит во враждебном лагере, и добровольно присоединились к военному флоту Большого острова. Не теряя времени, пользуясь благоприятными обстоятельствами, флот двинулся против Мауи. На этот раз главный остров врагов Камеамеа быстро сдался, и Камеамеа направил свои корабли под командой белых людей на захват острова Молокаи, Эта десантная операция прошла также успешно. Затем флот Камеамеа двинулся к острову Оаху – в наши дни главному острову архипелага.

Войска Камеамеа высадились на знаменитом пляже Вайкики и, продвигаясь в сторону гор, одержали решительную победу над армией Каланикипуле в долине Нууану. С вершин Нууану Пали бросились вниз последние воины Каланикипуле: они предпочли смерть постыдному плену.

Эта победа над войсками Каланикипуле в горах Оаху положила конец многолетней гражданской войне на архипелаге. Власть Камеамеа теперь распространялась на все Гавайские острова, кроме двух самых западных – Кауаи и маленького Ниихау. Естественно, что Камеамеа готовился к захвату и последних, еще неподвластных ему частей архипелага. При подготовке этой десантной операции, которая должна была завершить планы завоевателя, Камеамеа, опять же с помощью своих белых кораблестроителей, собрал флот, в который входило более восьмисот боевых единиц. Однако десант осуществлен не был, потому что среди экипажей распространилась холера, завезенная сюда европейцами. Эпидемия совершила то, чего не удавалось ни одному из противников Камеамеа: она убила более половины его воинов.

Когда эпидемия кончилась, Камеамеа стал готовиться к новому вторжению. Однако Каумуалии, правитель самого западного из Гавайских островов, осознававший бессмысленность сопротивления огромной армаде Камеамеа, признал владыку Большого острова королем всего архипелага, согласился подчиниться ему и платить все налоги, которые тот потребует.

Камеамеа вышел из междоусобной войны победителем. Впервые за весь долгий период гавайской истории архипелаг был объединен под властью одного человека. Камеамеа создал действительно общегавайское государство и сумел сделать это в тот момент, когда «в дверь» прекрасных островов «постучались» первые европейцы. В то время почти повсюду, например в Америке, приход белых означал упадок или уничтожение аборигенных государств (империи инков или ацтеков), общегавайское королевство образовалось фактически уже после прихода сюда первых европейцев и, вопреки попыткам его разрушить, сохранилось до конца XIX столетия. Вождь из Кохалы, «Наполеон Южных морей», король Камеамеа, к титулу которого позже прибавили слово «Первый», основал поистине процветающее государство, которым он правил до самой смерти. Умер он в Каилуэ в 1819 году.

БЫТЬ ВОЖДЕМ НА ГАВАЙЯХ

Камеамеа, по крайней мере в моих глазах, был самым выдающимся представителем господствующего класса – алии. На нижней ступени общественной лестницы находились простые люди – макааинана.

Макааинана – люди, которые обеспечивали общество продовольствием. Они были связаны с землей, возделывали ее. К ним относились те, кто занимался рыбной ловлей, охотой, а также ремесленники. Большая часть этих работ – обработка земли, охота, рыболовство, приготовление пищи, сортировка птичьих перьев – считалась мужским делом. Женщины заботились о детях, плели циновки и корзины, изготовляли тапу.

Макааинана составляли подавляющее большинство гавайского общества. Еще ниже этих людей были каува. Возможно, каува становились те, кто нарушил какое-нибудь из священных табу. Быть может, наследственными рабами стали потомки первых обитателей Гавайских островов – легендарных пигмеев менехуне. Во всяком случае, у каува на этих райских островах была отнюдь не райская жизнь. Ведь рай остается раем лишь для избранных, а на Гавайях таковыми являются алии, вожди. Образ жизни гавайской знати привлекателен, интересен и для многих до сих пор остается завидным. Это картина примитивной, но своеобразной элитарности. Того, кто попытается найти в «полинезийском раю» подобие демократического равенства, ждет горькое разочарование.

Камеамеа создал на архипелаге поистине феодальное государство. Однако строгое деление на «господ» и «вассалов» существовало на Гавайях задолго до того, как великий король железной рукой объединил все острова. Так же как и повсюду в Полинезии, алии и простой народ являли собой два совершенно различных мира. Одни пользовались всеми правами, другим доставались лишь обязанности.

К гавайскому обществу вполне применима поговорка «Родился под счастливой звездой». Здесь действительно надо «уметь родиться». Мужчины тут всегда имели преимущества перед женщинами, а сыновья – перед дочерьми. Важнее всего было родиться первенцем.

Человеку, «сумевшему родиться» на Гавайях, лучше всего быть не только перворожденным сыном, но и потомком весьма знатного происхождения, ведь не все алии стояли на одной ступени иерархии. Известно, что в Европе существовала разница между бароном и графом, князем и великим князем, королем и императором. Так и гавайские алии знали одиннадцать таких подразделений. К какой из этих «ступеней» полинезийской знати принадлежал гаваец, целиком зависело от того, кем были его родители.

Наиболее высокопоставленное положение среди гавайской знати занимали, разумеется, те, чьи родители принадлежали к семье правителя или верховного вождя острова, особенно если посчастливилось иметь отцом правителя, а матерью – его кровную сестру. Тут мы встречаемся с традицией заключать брак между родным братом и сестрой, который в понятии европейца считается кровосмесительством. На Гавайях же подобная связь – идеальная для потомства. Все полинезийское общество жаждало, чтобы новый правитель родился в результате именно такого брака. Перед заключением такого союза, несмотря на господствующие здесь вольные нравы, помолвленных родственников отделяли друг от друга. Встретиться они могли лишь в определенный день в «свадебной» хижине, точнее, в «свадебной» палатке из тапы.

Вокруг палатки, поставленной на открытом месте, собирались зрители – и алии и простой народ. Новобрачных отправляли в шатер, где вдоль стен стояли изображения богов, а присутствующие жрецы молились за удачу любовной связи. Под этот аккомпанемент молодые старались сделать то, что от них ждало все общество, – зачать сына, который стал бы святым «на все сто процентов».

Как только любовная связь новобрачных заканчивалась, они покидали «свадебную» хижину, которую тут же разбирали. Все жители острова в течение девяти месяцев в нетерпении ожидали рождения знатного потомка.

Перворожденный сын брата и сестры «голубых» кровей был самым знатным среди одиннадцати категорий гавайских алии. Задолго до его появления на свет в честь него слагались песни. В течение всего периода беременности сестры и одновременно жены правителя танцовщицы исполняли специально предназначенные для этого хулы. Танцы должны были магическим образом способствовать развитию плода в материнском чреве.

Наконец рождался ребенок, зачатый знатными родителями. Если это была девочка, ее появление на свет не сопровождалось особыми торжествами. Если же сын, то его медленно несли в святилище, принадлежащее правителю, и лишь там верховный жрец отрезал новорожденному пуповину бамбуковым ножом. Затем ее навеки прятали в скалах. В честь знатного младенца вырезали новую скульптуру бога, и новорожденного посвящали всем четырем великим богам гавайцев, а затем еще персонально одному из них, чаще всего богу войны Ку, покровителю всех гавайских вождей. Ребенка забирали у матери и отдавали кормилицам, которые менялись почти каждый месяц, потому что страшная кара ждала женщину, осмелившуюся коснуться знатного младенца в период, когда она бывает «нечистой».

Спустя некоторое время ребенка приносили в трапезную для мужчин. С этого момента малыш уже не мог питаться вместе с женщинами. В семь лет мальчику торжественно делали обрезание. После этого половой орган молодого наследника получал собственное имя, о нем слагали песни, его превозносили в бесконечных молитвах. Гениталии его становились священными – табу.

Именно табу, распространявшимся на алии, ла части их тела, одежду, жилища и предметы, которыми они пользовались, представители высшей касты отличались от двух других классов гавайского общества. В гавайской легенде рассказывается, что там, где ступает нога алии, появляется радуга. Как головы святых украшает нимб, так и над головами представителей гавайской знати горела семицветная естественная корона. Красочные накидки из перьев, судя по всему, тоже символизировали священную радугу.

Как я уже говорил, среди алии, людей, увенчанных радугой, тоже существовали различия. Еще в Микронезии, на острове Понапе, где я недавно побывал, мне пришлось познакомиться с иерархией тихоокеанской элиты.

Самым знатным был ниаупио, перворожденный сын правителя и его сестры. Вторым по знатности и святости был сын, зачатый в браке правителя и дочери его сестры – племянницы. За ними идут следующие категории алии. Каждая более низкая ступень означает определенную потерю табу и сверхъестественной силы – маны.

Чем выше степень их знатности, тем большим было табу, святость. Капу правителей и верховных вождей были очень велики. Они, например, предписывали простым людям при встрече с алии падать перед ним ниц. На носителя подобного табу простые люди не имели даже права смотреть. Они должны были падать на землю даже перед вещами, принадлежавшими знатному алии. Кто этого не делал, того тут же убивали. Подобное наказание ждало каждого, кто касался самого алии, его вещей и одежды или оказывался на участке, где стояла хижина знатного гавайца.

Многие капу касались жен алии. Им, например, строго запрещалось есть в обществе своих мужей, накладывалось табу и на многие продукты – мясо акул, черепах, свинину. Эти женщины не имели права прикасаться к бананам и очень распространенным ца островах кокосовым орехам.

Знатные мужчины обязаны были соблюдать одно-единственное табу – во время каждого новолуния две ночи проводить в особой хижине, стоявшей на территории их святилища. В это время алии не смели трогать руками пищи, поэтому их кормили слуги. В такие ночи они вынуждены были отказываться от радостей любви. Женщину, к которой в такое время прикасался знатный мужчина, немедленно убивали.

Годы перед приходом первых белых людей на Гавайи напоминали отношения, царившие в Перу во времена инков. Там вся власть сосредоточивалась в руках одного человека – Солнца нового мира, – рожденного от священного союза брата и сестры, и в этом Гавайи очень похожи на империю инков.

Если бы не Дж. Кук, наверняка вскоре на архипелаге начались бы первые проявления недовольства среди народа. Однако в период, предшествовавший прибытию «белых богов» на берег залива Кеалакекуа, гавайцы воспринимали существующий порядок как установленный божеством свыше и навечно. Они не видели в своих алии, а тем более в самом знатном из них – своем правителе жестоких эксплуататоров, узурпаторов власти, паразитирующих на широких слоях гавайского народа. Простые люди гордились своими вождями, верили в их сверхъестественное, священное могущество и добровольно подчинялись многочисленным табу.

ИНТЕРМЕЦЦО В СЕДЛЕ

Знакомство с землей Кохала я закончил в Каваихаэ, где все напоминает о последних гавайских королях и первых европейцах, посетивших Большой остров. До того как распрощаться с этим островом, мне захотелось еще раз побывать в селении Камуэла, расположенном неподалеку от Каваихаэ. Дважды я проезжал его, но ни разу у меня не было времени там задержаться. Меня интересовало не столько само селение, сколько те, кто там обитает, кого называют словом паниоло.

Паниоло – это искаженное «эспаньоло». Жители Камуэлы считают себя испанцами, но, судя по их смуглой коже, они – коренные гавайцы. История селения связана с поворотным в гавайской истории периодом последних королей и первых белых людей.

Уже через пять лет после памятной экспедиции Дж. Кука к берегам Большого острова подошел парусник под командованием еще одного европейского мореплавателя, который научился понимать гавайцев лучше любого из белых людей, побывавших к тому времени на архипелаге; капитана Джорджа Ванкувера. Среди подарков, преподнесенных им королю Камеамеа, было несколько быков и коров. Могущественный король принял дары с благодарностью, но провозгласил по отношению к крупному рогатому скоту строгое капу. И коровы, охраняемые грозным запретом, стали бурно размножаться – им понравились чудесные Гавайские острова. Вскоре поголовье скота настолько увеличилось, что одичавшие коровы не только стали угрожать самим островитянам, но и нарушили экологическое равновесие гавайской природы. В конце концов король вынужден был издать приказ соорудить высокие каменные стены, чтобы как-то защититься от коров Ванкувера, которым так полюбились горные склоны Кохалы и долина Мауна-Кеа. Однако стены не помогли, тогда он отменил священное табу на коров. Кроме того, пришлось искать человека, который обуздал бы одичавшее стадо.

Выбор пал на матроса Джона Паркера из Ньютауна (штат Массачусетс). Ему по горло надоела арестантская жизнь на новоанглийских парусниках, и он был рад заняться чем-либо другим. Правитель архипелага спросил его, не поможет ли он им избавиться от «дара» белых людей, который превратился в несчастье для островитян. Джон Паркер, не колеблясь ни секунды, вызвался помочь королю и вскоре превратился в охотника на одичавших коров. Позднее он занялся коммерцией – продавал кожу и жир – и не только снискал расположение гавайского правители, но и сколотил себе неплохое состояние. Затем Джон купил у короля большой участок земли на склонах Мауна-Кеа и основал ранчо, которое до сих пор носит его имя.

Сыновья и внуки бежавшего с парусника матроса продолжили семейную традицию, они неустанно расширяли свое ранчо, пока оно не стало самым крупным землевладением одной семьи в Соединенных Штатах Америки. Мне сказали в Камуэле, что в наши дни территория ранчо Паркера превышает триста двадцать пять тысяч акров. Итак, вовсе не на широких пространствах Техаса или Нью-Мексико, а на Большом острове Гавайского архипелага раскинулось крупнейшее американское ранчо. Хотя я не в Техасе, а на Гавайях, тем не менее окрестности Камуэлы живо напомнили мне Техас и другие южные и юго-западные штаты Америки.

Естественно, Джон Паркер не мог в одиночку переловить весь одичавший скот. Еще труднее оказалось выращивать стадо, когда он превратился во владельца-первого гавайского ранчо. Говорят, будто бы по распоряжению наместника Большого острова Куакини из Калифорнии привезли трех ковбоев-мексиканцев. Они научили гавайцев всем премудростям своей профессии.

Ранчо расширялось, и вместе с ним росло число работающих на нем полинезийцев. Правда, теперь на работу сюда нанимались исключительно местные жители, тем не менее все они называли себя испанцами – паниоло. И для «своих», гавайских испанцев внук Джона Паркера Самуэл Паркер построил селение, которое назвал своим именем. Но так как в гавайском языке отсутствует «с», то имя Самуэл превратилось здесь в Камуэл.

Камуэла, где живут гавайские «испанцы», вовсе не похожа на полинезийское селение. Она напоминает скорее маленькие городки Новой Англии во времена детства Джона Паркера: деревянные домики за высокими заборами с небольшими палисадниками, полными магнолий, азалий и камелий. В центре – магазин «Паркер Рэнч Стор», там можно купить все, что необходимо настоящему ковбою, – от широкополого «стетсона» до серебряных шпор.

В магазине и во время встреч с гавайскими ковбоями больше всего меня поразило влияние, оказанное «мексиканскими учителями» на местных жителей. Прожили они среди гавайцев недолго, но тем не менее островитяне многое унаследовали из мексиканской культуры, начиная с песен и музыкальных инструментов и кончая седлом и широким красным ковбойским поясом, которые паниоло до сих пор надевают по праздникам.

В такие дни гавайские ковбои гордо и смело гарцуют на своих лошадях, действительно во многом напоминая знаменитых наездников гаррос, которых я видел во время мексиканских фиест. Но ведь это Гавайи, и здешние ковбои носят не только широкополые шляпы и серебряные шпоры, не только восседают в замечательных седлах, привязав сбоку лассо, но и украшают себя венком-леи. Но Гавайи есть Гавайи, и, кроме всадников-ковбоев, есть здесь и амазонки – «ковбойки». На них длинные платья по моде, заведенной здесь миссионерами, и широкая шляпа. И, конечно же, шляпы и шеи всех амазонок украшены леи. Более того, прекрасные венки уложены на головах лошадей, цветочные гирлянды прикреплены к их гривам.

Наездники и лошади, увитые орхидеями, очень живописны. Без них не обходится ни одно более или менее крупное торжество на архипелаге. Однако самый большой свой праздник гавайские ковбои отмечают в Камуэле. 4 июля они устраивают конные coстязания, а в ноябре или декабре проводится настоящее ковбойское родео со всеми его атрибутами – укрощением диких быков, бросанием лассо, скачками. Все точно так же, как в Техасе. Кроме места действия. Правда, здесь в нескольких километрах от зеленых лугов с шумом бьются о берег волны Великого океана и цветут прекрасные гавайские орхидеи, которые украшают участников родео – и наездников и лошадей.

МАУИ КАК МАУИ

Неподалеку от Камуэлы находится аэропорт. Здесь у вывески «Ваимеа – Кохала – Эйрпорт» я окончательно распростился с Большим островом и отправился на соседний Мауи. Для того, кто, подобно мне, путешествуете востока на запад, Мауи – второй по счету остров Гавайского архипелага, он же и второй по величине. По размерам его превосходит лишь Большой остров.

Слово «мауи» знает каждый, кто хотя бы раз побывал на полинезийской земле, знаком с ее мифами, легендами и сказаниями. Остров назван именем самого почитаемого во многих уголках героя полинезийской мифологии. И здесь, на Гавайях, акуа Мауи – один из популярнейших героев, хотя и не входит в сонм великих гавайских богов.

В представлениях полинезийцев Мауи сыграл особую роль в истории Гавайского архипелага. Некоторые мифы утверждают, что именно он был первооткрывателем островов и подарил их людям. Вот как это случилось.

Там, где сейчас плывут в океане восемь прекрасных жемчужин венца Полинезии, когда-то была бесконечная морская гладь. В водах этой части океана водилось много рыбы. Сюда со своими братьями и отправился на рыбную ловлю Мауи. Братья должны были грести, Мауи – ловить рыбу. Много раз Мауи забрасывал в море удочку. Наконец он почувствовал, что попалась необыкновенно большая добыча. Мауи приказал братьям опустить весла, чтобы добыча не сорвалась с крючка. Распоряжение было отдано вовремя, потому что на волшебной удочке Мауи оказался целый материк. Он хотел было вытащить его, но боялся сделать хотя бы одно неосторожное движение: материк мог разломиться. Мауи очень аккуратно вытягивал из воды необычную «рыбу». Однако, его нетерпеливые братья, которым хотелось поскорее взглянуть на невиданный улов, рванули лодку, и материк развалился. Огромный кусок суши превратился в восемь Гавайских островов. Самый красивый и живописный гавайцы и назвали в честь мифологического рыбака, которому удалось «поймать» архипелаг.

Сказания о том, как Мауи открыл полинезийские острова, «достав» их из голубых вод Тихого океанами слышал на многих островах Южных морей. Иногда мне даже описывали «рыбную ловлю» Мауи во всех, подробностях, со многими деталями.

Однако на самом, Мауи местные жители больше чтят своего покровителя за полезную деятельность во имя людей. О благородных поступках Мауи рассказывается в многочисленных мифах, которые как бы представляют собой небольшой законченный цикл. Я записал некоторые предания, повествующие о добрых и полезных делах мудрого Мауи.

В одном из них говорится, как Мауи приподнял небосвод. Много-много лет назад на земле было значительно меньше места, чем в наши дни. Небо висело очень низко, так, что стволы деревьев сгибались, а листья были плоскими. Из-за того, что оно было таким низким, люди не видели ни холмов, ни гор, а солнечные лучи обжигали, словно огнем. Кожа людей обугливалась, поля напоминали готовый вспыхнуть трут. Несчастные островитяне страдали. Тогда Мауи решил помочь людям. Он глубоко вздохнул, выпрямился и увидел, что выпрямились высокие кустарники и деревья. Небесный свод теперь висел над самыми кронами деревьев. Еще раз выпрямился Мауи, и снова небосвод приподнялся. Людям открылись холмы и горы. В третий раз выпрямился Мауи и отодвинул, небо туда, где, оно расположено, сейчас. А солнце, запрятанное им подальше, грело теперь намного слабее, чем раньше.

В другом гавайском предании говорится о том, что сделал Мауи, чтобы вернуть солнце поближе к миру людей: теперь оно стало светить очень слабо – не белее трех-четырех часов в сутки. Оказывается, солнце – я об этом до сих пор не знал – очень любит подольше поспать и понежиться в постели. Вот и стало оно быстрее завершать свой путь по небосклону, что бы поскорее вернуться на свое ложе.

Ложем золотого солнечного диска считается вершина потухшего вулкана Халеакала («Дома солнца»). Вулкан расположен на острове Мауи и взметнулся в небо выше облаков.

Со своего горного ложа солнце поднимается очень медленно. Его диск сначала высовывает одну из шестнадцати ног, и первый солнечный луч лениво выглядывает из-за горной вершины. Потом показывается второй луч. Так постепенно солнце встает на все свои шестнадцать ног.

Это учел в своем плане хитроумный Мауи. Он собирался поймать на небе шестнадцать Солнечных Лучей – шестнадцать ног золотого Диска. Для каждой из них Мауи приготовил длинную верёвку с большой петлей на конце. С этими шестнадцатью лассо он отправился охотиться на солнце. Поднявшись на вершину Халеакала, стал ждать момента, когда после первого крика петуха с солнечного ложа поднимется первая нога. Показался луч, и Мауи поймал его первым лассо, привязав к прочному стволу дерева виливили.

Постепенно Мауи связал весь золотой диск, все ноги солнца, и оно совсем не смогло двигаться. Тогда солнце сказало Мауи:

– Прошу тебя, освободи меня.

Мауи поставил условие:

– Я освобожу тебя, если ты выполнишь мое желание.

– Каково же твое желание?

– Спустись, солнце, пониже к земле, двигайся по небосклону помедленней и будь на нем подольше. И не спи так много, не ленись светить, ведь полям людей нужно больше тепла, больше твоих лучей.

Солнцу не вставилось ничего другого, как согласиться; Оно спустилось к краю небосклона и теперь посылает на землю столько лучей, сколько нужно людям. Ни больше, ни меньше. Оно греет, но не сжигает. Светит, но не ослепляет. И движется по небу дольше и медленнее, чем раньше.

Мауи не только подарил островитянам благословенный солнечный свет, но и дал им огонь. Потому что раньше – об этом рассказывается в другом мифе о Мауи – полинезийцы не умели добывать огонь. Мауи, который в то время обосновался около Хило, на востоке Большого острова, каждый день, уходя в море на рыбную ловлю, видел столб дыма, поднимавшийся из одного и того же места в горах. Несколько раз Мауи отправлялся в горы, чтобы понять, что из себя представляет огонь и как его разводят. Но каждый раз он видел лишь черный, мертвый круг от костра, пепел да следы птиц алаэ.

«Что они тут делают?» – думал он.

Лишь через несколько дней Мауи подслушал разговор двух алаэ.

– Сегодня, брат, мы не сможем разжечь огонь, – сказал один алаэ.

– Ты прав, милый брат. Сегодня мы действительно не сможем этого сделать, ведь Мауи не ушел в море ловить рыбу, и он может узнать, как мы разводим огонь.

Мауи понял, что только хитростью ему удастся узнать секрет. Он попросил своего друга назавтра выйти вместо него в море на его лодке, сам же спрятался в кустах и стал ждать, что будет дальше. Алаэ не разгадали его хитрости. Они были уверены, что Мауи, как всегда, уплыл в море, и развели огонь. Однако Мауи снова увидел лишь дым, так и не заметив, как птицы высекали искры. Тогда он схватил одну птицу и пригрозил:

– Я убью тебя, если ты не скажешь, как добывать огонь.

Птица ответила:

– Потри кусок дерева о банановый лист.

Мауи попробовал это сделать, но ничего не получилось. Он страшно рассердился:

– Я буду тереть эту деревяшку о твою голову до тех пор, пока ты не скажешь мне правду, как добыть для людей огонь.

И сделал то, что обещал: у алаэ на голове выступила кровь (и по сей день на головах у всех алаэ есть несколько красных перышек). Птица молила о пощаде:

– Потри, Мауи, сухую ветку о твердую, иссохшую деревяшку, – призналась она.

Мауи так и сделал, огонь загорелся и был подарен островитянам.

Много полезного сделал для людей Мауи: он подарил им острова, поднял для них небо, сделал покорным солнце, заставив его служить людям, научил добывать огонь. Мауи захотел открыть жителям своих островов еще более великую тайну, самую важную и удивительную – тайну вечной жизни, секрет бессмертия. Но за любовь к людям, за мечту даровать им вечную жизнь он заплатил собственной жизнью. Ведь эту величайшую из тайн охраняла богиня ночи. Когда Мауи пытался похитить тайну, то был пойман и убит ее слугами.

Так погиб добрый Мауи, любивший своих полинезийцев больше самого себя, подаривший им огонь и землю.

КРЕСТ ДЛЯ ГАВАЙЦЕВ

Хотя Камеамеа в переводе значит «Одинокий», «Покинутый», на самом деле этот самодержец был не столь уж одиноким. Известно, что у него была двадцать одна жена. Первой была энергичная Кааумана, но самой любимой стала вторая – Кеопуолани, которую он получил в качестве военной добычи. Лиолио, перворожденного сына из одиннадцати детей от Кеопуолани, он назначил своим наследником, а умную Каауману еще при своей жизни объявил регентшей, дав ей право накладывать вето на решения нового короля. Пост верховного жреца Камеамеа отдал своему племяннику Кекуаокалани.

Естественно, что верховный жрец Кекуаокалани чтил полинезийских богов и стремился хранить гавайские традиции и полинезийскую религию. Однако вдовы Камеамеа – регентша Кааумана и царица-мать Кеопуолани придерживались другой точки зрения. Им хотелось как можно быстрее покончить с системой гавайских табу, а заодно и с верой своих предков. Такой была ситуация, сложившаяся на Гавайях после смерти Камеамеа. На другой стороне планеты, в Новой Англии (на северо-востоке Соединенных Штатов Америки), также готовились к борьбе с полинезийскими богами. Это были фанатичные христиане – кальвинисты из Массачусетса и Коннектикута, которые узнали от моряков, что в Тихом океане существуют острова, где живут десятки тысяч язычников, не знающих крещения и не слышавших слова божьего.

Пуритан из Новой Англии просили о помощи сами гавайцы, добравшиеся на утлых суденышках до побережья Северной Америки. Одним из них был Опукахаиа. Первый раз это имя я услышал на берегах, залива Кеалакекуа, где когда-то произошла встреча двух миров – гавайского и негавайского.

Местные жители показали мне неподалеку от деревни Напоопоо скалу, с которой прыгнул в море шестнадцатилетний Опукахаиа, чтобы подплыть к одному из первых парусников чужеземцев, бросивших в заливе якоря. К скале прикреплена мемориальная доска, на которой написано: «В память о Генри Опукахаиа. Родился в 1792 году в Кау. С 1797 по 1808 год жил в Напоопоо, затем до своей смерти в 1818 году в Новой Англии – Корнуолли, штат Коннектикут. Его вера в Иисуса Христа и любовь к людям, помогли основать первую американскую миссию на Гавайях».

Не знаю, насколько эти слова соответствуют истине. Бесспорно одно: юный Опукахаиа принял участие в междоусобной войне на Гавайских островах. Он был свидетелем страшной братоубийственной бойни: на его глазах погибли мать, отец и брат, и поэтому, он решил бежать с Большого острова. Когда в заливе Кеалакекуа бросил якорь парусник капитана Бринтнелла из штата Коннектикут, Опукахаиа прыгнул в воду и поплыл к паруснику. В отличие от своих соотечественников он это сделал не для того, чтобы приобрести у белых людей какие-нибудь вещи, а для того чтобы остаться в мире пришельцев.

Капитан Бринтнелл взял юношу к себе на судно, а затем, уже в Нью-Хейвене, привел в свой дом. В Нью-Хейвене находился один из лучших американских колледжей того времени – Йельский. Тут только у Опукахаиа открылись глаза. Увидев этот храм науки, он зарыдал, поняв, насколько невежественны его соотечественники. Юношей, который принял так близко к сердцу непросвещенность своих земляков-островитян, заинтересовался профессор теологии. Опукахаиа, вскоре овладевший языком белых людей и воспринявший их образ мышления, загорелся идеей нести христианскую правду своим далеким братьям на Сандвичевы острова, тем, кто все еще жил во тьме языческого невежества.

Именно рассказы Опукахаиа о том, какие несчастья приносит гавайцам их незнание веры христовой, способствовали тому, что приверженцы пресвитерианской и конгрегациональной церквей, объединенные в Американском совете уполномоченных по делам зарубежных миссий Бостона, решили основать в Корнуолле учебное заведение для язычников Южных морей с более чем красноречивым названием «Миссионерская школа для некрещеных варваров». Первым учеником корнуолльской школы для «тихоокеанских варваров» стал гаваец Опукахаиа.

Школа, возможно, и помогла Опукахаиа обрести блаженство, однако телу его она пользы не принесла. В 1818 году он заболел тифом и вскоре умер. Так корнуоллская школа лишилась своего удивительного ученика. Во всей Новой Англии не нашлось достаточного количества обитателей Южных морей, мечтавших о крещении, поэтому самозваные крестители «варваров» решили сами отправиться к жителям тихоокеанских островов. Воистину, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Американский совет уполномоченных по делам зарубежных миссий стал готовить экспедицию, призванную донести до земляков Опукахаиа слово божье. 23 октября 1819 года бостонский порт покинул двухсотсорокатонный бриг «Таддеус». На борту парусника находилось семнадцать мужчин и женщин, задачей которых было обратить в веру Христову до сих пор незнакомых с Евангелием аборигенов Сандвичевых островов. Руководили экспедицией миссионеров два духовных отца – Аса Торстон и Хайрэм Бингхем. Последний особенно фанатично верил в спасение, которое он нес «полинезийским варварам». Именно Бингхем в конце концов стал лидером экспедиции.

Среди миссионеров, отправившихся на острова, были также врач Голмэн, два учителя – Уитней и Раглес, крестьянин Даниэл Чемберлен и даже печатник Элиш Луми, с изданиями которого я уже познакомился. Все они были сравнительно молодыми и холостыми. Однако до руководителей Американского совета уполномоченных по делам зарубежных миссий дошел слух о красоте и радушии гаваек, которые к тому же ходят почти нагими. Чтобы оградить мужчин от искуса, ждавшего их на Сандвичевых островах, совет обеспечил своих посланцев женами.