В экспедиции приняли участие и четверо земляков умершего Опукахаиа, которые тоже учились в корнуолльской школе для «тихоокеанских варваров»: Кануи, Хопу и Джордж Каумуалии. Имя последнего мне хорошо известно по истории Гавайев. Этот юноша – сын правителя острова Кауаи Каумуалии, единственного из гавайских правителей сумевшего до конца жизни Камеамеа сохранить определенную независимость жителей острова. Он доверил своего шестилетнего первенца бостонскому капитану, чтобы тот отвез его в Новую Англию и научил полезным ремеслам. В Новой Англии сын гавайского владыки, удрав от своего наставника, стал бродяжничать, был чернорабочим, во время войны 1812 года служил в американском флоте и, наконец, попал к служителям культа, вернувшись вместе с ними на родную землю.

Вся эта разношерстная компания молодых миссионеров, их жен и четырех гавайских юношей отправилась вдоль берегов Северной, Центральной и Южной Америки к самой южной точке – мысу Горн, а затем через весь Тихий океан снова на север, на Сандвичевы острова.

Парусник оказался неудобным, почти все страдали от морской болезни, нехватки питания, миссионеры часто ссорились друг с другом. Таким стал медовый месяц для наспех созданных супружеских пар.

Пока пассажиры брига «Таддеус» преодолевали огромное расстояние, равное тридцати трем тысячам километров, обе вдовы Камеамеа, регентша Кааумана и Кеопуолани, мать престолонаследника Лиолио, желали, как и миссионеры из Новой Англии, покончить с властью полинезийских богов над гавайцами, уничтожив всякие запреты и «ветхозаветные» табу, все еще действующие на архипелаге.

Уже в день смерти Камеамеа обе вдовы приступили к исполнению своей воли. Однако новый король Лиолио, воспитанный в традиционной вере, воспротивился их желанию. Недели через две королева-мать осмелилась публично разделить трапезу с мужчиной – своим сыном Кауикеаоуили. Это считалось тяжким преступлением и каралось немедленной смертью. Но ничего не случилось: земля не разверзлась, и гром не обрушился на головы грешников. Еще через несколько недель вдовам Камеамеа удалось переубедить нового короля, и он на глазах у пораженных придворных сел за стол вместе со своей матерью и теткой. Этим символическим актом Лиолио упразднил одно из самых древних табу на Гавайях и потряс устои системы гавайских традиционных запретов.

Разумеется, далеко не все гавайцы были готовы отказаться от веры и порядков, установленных предками. На защиту старых обычаев встал прежде всего племянник короля – верховный жрец Кекуаокалани. Он собрал войска и начал вооруженную борьбу за старую веру. Поборники полинезийского образа жизни и веры отцов сражались мужественно. Однако армия обеих вдов была вооружена европейским огнестрельным оружием, и довольно скоро военное счастье склонилось на их сторону. Верховный жрец отчаянно дрался. Раненный, он продолжал борьбу, упав на колени и, наконец, уже лежа на земле. В этом бою погибла и его отважная жена Маноно.

После поражения Кекуаокалани и разгрома защитников гавайских богов были уничтожены и сами боги – их деревянные скульптуры. Регентша Кааумана прежде всего распорядилась сжечь изображение личного бога ее умершего мужа, а затем еще сто две статуи в Каилуа и Хило. По ее приказу стали разрушать и каменные гавайские святилища – хеиау, которые, как поется в песне, были гордостью, драгоценностью полинезийской земли.

Языки пламени уничтожали не только полинезийские алтари, но и нечто более важное – гавайский образ мышления, гавайскую общественную систему, опиравшуюся на табу и регулируемую ими. В жизни гавайцев, их мировоззрении и представлениях неожиданно образовался вакуум. Как это часто бывает, старое было уничтожено, но не заменено новым. Насколько я знаю, ничего подобного не случилось ни в одной другой части Океании. Гавайскую веру, гавайские традиции, гавайских богов, гавайские святилища уничтожили не чужеземные миссионеры, не колониальные ландскнехты, не захватнические экспедиции. Это сделали сами гавайцы, побуждаемые двумя королевскими вдовами.

Характерно, что надругательство над традиционными богами происходило тогда, когда на Гавайи плыла экспедиция миссионеров из Новой Англии, ставившая перед собой точно такую же задачу. При этом миссионеры, огибая мыс Горн и борясь со штормами, не знали, что в тот момент происходило на архипелаге. Когда их изнурительное морское путешествие длиной тридцать три тысячи километров подошло к концу и судно бросило якорь в Каилуа, проповедники с удивлением и радостью узнали, что гавайцы сами расправились с собственными богами. Разумеется, в «идолоборчестве», в сожжении полинезийских святилищ кальвинисты из Новой Англии усмотрели перст собственного бога, помощь, которую им оказал в их благородном деле всемогущий господь. Они воздали хвалу господу богу и, чувствуя близкую победу, исполнили сочиненный еще в Бостоне религиозный гимн, в котором говорилось: «Пробудитесь, о острова юга! Ваше спасение близко».

Весть о спасении, обещанном миссионерами обитателям тихоокеанских островов, с особой радостью восприняли обе вдохновительницы гавайского «идолоборчества», вдовы Камеамеа – Кааумана и Кеопуолани. Рядовые же обитатели островов куда больше заинтересовались женами провозвестников новой веры. Гавайцы уже много раз видели белых мужчин, но еще ни разу не встречали белых женщин. Особенно островитян удивили их одежды, полностью закрывавшие тело, причем верхняя часть одежды сильно стягивала грудь. Полинезийцам понравились белая кожа и особенно, как им показалось, длинные шеи миссионерских жен, поэтому они сразу стали звать их «длинные шеи».

Больше всего заинтересовалась одеждой «длинных шей» регентша Кааумана. Она сразу заказала у миссионеров платье. Белые женщины выполнили ее просьбу, и на островах появилось длинное, закрытое платье, которое по традиции носят здесь и в наши дни.

«Длинные шеи» и их мужья постепенно рассредоточились по всему архипелагу. Пастор Торстон и врач Голмэн остались при королевском дворе. Через несколько месяцев к первой группе миссионеров прибавилась вторая экспедиция из Новой Англии. Теперь уже миссии были основаны в Хило, Гонолулу, Каилуа и, конечно, в Лахаине, которая до 1845 года была столицей архипелага. Здесь появились новые здания – результат деятельности миссионеров: «Дом Болдуина», миссионерская школа Лахаиналуна, основанная Ричардсом, типография «Хейл Пай», а также миссионерское кладбище Ваинеэ.

С приходом миссионеров в Лахаине и на всех Сандвичевых островах произошли значительные перемены. Над землей, над мыслями и душами гавайцев, знавших до этого лишь полинезийских богов, вознесся далеко не всегда служивший их благу крест. Привезли его из Новой Англии и подняли над островами кальвинистские миссионеры.

НА БОРТУ КИТОБОЙНЫХ СУДОВ

Стоит сказать несколько слов о том, какую роль сыграли Гавайи в истории китобойного промысла и как повлиял сам промысел на историю Гавайев и особенно Лахаины – китобойной столицы Тихого океана. Прежде всего обратимся к экспонатам музея, который устроил на борту своего парусника капитан Томсон. Здесь собраны все предметы, использовавшиеся при ловле страшных тихоокеанских кашалотов, показано, в каких условиях трудились китобои на своих судах. Кроме того, выставлены документы, рассказывающие о жизни китобоев в Лахаине.

Я пожертвовал семьдесят пять центов и не пожалел об этом, так как провел на борту «Карфагенянина» несколько очень интересных часов. Всюду вокруг меня были китообразные. Не только кашалоты, но и синие киты, полосатики, касатки, нарвалы на картинах, гравюрах, эстампах, даже на старых дагерротипах. Здесь выставлен полный скелет кита. Между костями скелета можно ходить как по детскому лабиринту. И, конечно, есть тут все то, чем пользовались местные китобои для отлова и хранения морских гигантов. Это прежде всего гарпуны, которые китобои всаживали в тела несчастных жертв, всякого рода топорики и горшки для китового жира. В музее имеется полное снаряжение китобоя прошлого века. Я осмотрел трюм, где располагался экипаж судна. Места рядовых матросов находились на носу и корме, а офицеры и гарпунеры размещались в центральной части. Здесь же выставлены навигационные приборы – секстанты и компасы. В конце осмотра прямо на палубе показали фильм, рассказывающий обо всех этапах охоты на китов.

Парусник выходил в море в поисках стада кашалотов. Когда стадо обнаруживали, с «Карфагенянина» спускали небольшую шлюпку с шестью или семью охотниками на борту, и она почти вплотную подходила к кашалоту. Затем с очень близкого расстояния в кашалота метали гарпун. Доставляли кашалота на парусник, из его тела вырезали огромные куски жира, тут же на палубе вытапливали, разливали по бочонкам и опускали в трюм.

На Гавайи заходят главным образом крупнейшие из гигантских морских млекопитающих – хищные кашалоты. Как известно, они приплывают в мае из района Алеутских островов, чтобы здесь, в теплых гавайских водах, произвести на свет свое потомство. У кашалотов рождается только один детеныш. Самка кашалота носит в себе плод шестнадцать месяцев. Целый год она кормит детеныша своих молоком.

Я приехал сюда в мае, а в это время инстинкт гнал морских гигантов в воды Гавайев. Разумеется, я собираюсь охотиться на них не с гарпуном, как это прежде делали китобои. Моя цель «поймать» нескольких хороших кашалотов объективом своего фотоаппарата, поэтому я готовился к своеобразному фотосафари, подобному тем, в которых я участвовал в странах Восточной Африки, собирая в свою фотоколлекцию местных животных. Насколько я знаю, еще никто не устраивал фотосафари на китов. Почему бы мне не стать первым?

Наступило ясное гавайское утро. Теплые лучи тропического солнца, обитающего, по преданию, на вершине горы Халеакала, задорно светили в окна «Пайонир Инн». Пора идти на охоту. Я обошел номера, где жили мои друзья, разбудил их, и вскоре все четверо, включая нашего гида, владельца скоростного катера из местных жителей, собрались в холле гостиницы.

Несколько шагов, и вот мы уже на берегу океана. Здесь, вблизи «Карфагенянина», нас ждало «китобойное судно» и приключение, о котором я мечтал с детства, – охота на китов!

Наш гид завел мотор, катер рванулся вперед, и Лахаина осталась у нас за кормой. Город виднелся на фоне гор, а над всем этим возвышалась зеленая вершина Пуу Кукуй. Впереди, на противоположной стороне залива, из моря поднимался ананасовый остров Ланаи. А слева, далеко у горизонта, проплывал необитаемый, печальный восьмой остров Гавайского архипелага – Кахоолаве.

Шумно работал мотор нашего небольшого катера. Мы быстро плыли по морю. Я пристально всматривался в поверхность океана в поисках знаменитого фонтана – знака, свидетельствующего о присутствии кашалота. Прикидывая, я оглядел наш катер: его длина – не более семи метров, в то время как местные кашалоты достигают в длину двадцати метров и более. Я испугался от одной мысли, что может произойти, если лодка столкнется с кашалотом или разъяренное животное само бросится на нас.

Конечно, я читал роман Германа Мелвилла о белом кашалоте, напавшем на китобойное судно и потопившем его вместе с его фанатичным капитаном. Я поинтересовался у нашего гида, который в тот момент одновременно исполнял обязанности капитана и моториста, может ли подобный факт иметь место в действительности.

Оказывается, кашалоты не раз нападали на китобоев в Южных морях. Так, в период наибольшего расцвета китобойного промысла в Тихом океане раненный гарпуном кашалот бросился на парусник «Арабелла» и разбил несколько шлюпок. Почти в то же время другой кашалот (утверждают, что он был необыкновенных размеров) напал на китобойное судно «Альбатрос», которым командовал капитан Смит. Получивший тяжелые повреждения, «Альбатрос» затонул за каких-нибудь пять минут. Экипаж китобоя спасся в четырех шлюпках. Пути шлюпок разошлись. Две направились к Маркизским островам, а две другие – к архипелагу Хуан-Фернандес. Первые две шлюпки так больше никто никогда и не видел. На двух других за пятнадцать дней умерло десять человек, а в живых осталось только четверо. Им не оставалось ничего другого, как питаться трупами своих товарищей. Несчастных подобрал парусник, который по счастливой случайности тоже направлялся к островам Хуан-Фернандес.

Одно из знаменитых нападений кашалотов на суда связано с китобойным парусником «Эссекс», оно и легло в основу замечательного романа Германа Мелвилла о Моби Дике. Водоизмещение «Эссекса» превышало шестьдесят тонн, а длина его была почти тридцать метров. Тем не менее кашалот несколько раз бросался на парусник. После первого удара годовой в борт «Эссекса» морской гигант еще четырежды повторял нападение. Экипажу удалось благополучно покинуть тонущий парусник, разместившись в трех шлюпках. Имевшие минимальные запасы продуктов и воды, шлюпки потеряли друг друга из виду. Одна исчезла, а на двух оставшихся умирающие от голода моряки питались трупами.

Я так мечтал о счастливом исходе нашей охоты! В сотый раз я проверял телеобъективы фотоаппаратов, измерял экспонометром освещенность. Я был готов к охоте, но охотиться все еще было не на кого. Долгие часы снова и снова мы всматривались в голубые воды пролива, пока далеко, почти у самого горизонта, я не заметил один, а потом и второй фонтан высотой метров десять. Поднявшись на поверхность, примерно в течение десяти минут кашалот должен сделать около шестидесяти вдохов и выдохов. В это время из дыхательных отверстий под огромным давлением вылетают струи воды.

Я страшно обрадовался. Наконец-то исполнилось давнишнее мое желание. И я выкрикнул те слова, с которыми долгие столетия обращались к капитану китобойного судна матросы, обнаружившие кита:

– Там брызжет!

Я почувствовал себя настоящим китобоем. Будто я один из тех, кто плавал на «Карфагенянине» или «Эссексе», «Арабелле» или «Альбатросе» или других таких же парусниках.

Оба кита покачивались на волнах. Но уж слишком они были далеко, сфотографировать их я не мог, любуясь великолепными китовыми фонтанами, угловатыми головами и пятнами на темных телах океанских гигантов.

В наши дни кашалоты в гавайских водах – это лишь еще одно развлечение для туристов. Уже нет тех китобоев, которые добывали себе хлеб насущный столь жестоким и тяжелым путем. Давно уже Америка освещается иным способом, а не с помощью китового жира. Так что начиная со второй половины прошлого века китобойные парусники, подобные «Карфагенянину», стали выходить из игры, а в 1925 году в Нью-Бедфорде закончил свое существование последний из них – «Маргарет».

Вот почему китобои больше не заходят в Лахаину, а киты продолжают посещать ее все так же регулярно. Ежегодно в мае сюда съезжаются сотни любопытных со всех уголков планеты. Сотни, тысячи людей прибывают в Лахаину также для того, чтобы принять участие в самом главном местном празднике. Так как это мир китобоев, то и праздник здесь, разумеется, китобойный. Называется он «уэйлин спри». С помощью словаря я перевел это название как «китобойная кутерьма». Надо сказать, уж слишком нежное название для дикой вакханалии лахаинского карнавала.

Билетом для участия в «китобойной кутерьме» служат усы и борода, и, чем пышнее, тем лучше. Так что мужчине, у которого на лице нет растительности, на празднике китобоев в Лахаине делать нечего. «Уэйлин спри» проводится в мае. Правда, усов я не ношу, но тем не менее мне хочется принять участие в этом празднике. Я все-таки решил рискнуть и проверить, чем радует своих гостей этот уникальный праздник, напоминающий о китобойных традициях Лахаины.

Первый номер программы имел самое прямое отношение к билету: это был конкурс на самые пышные бороду и усы. Победителем конкурса и обладателем круглой суммы стал тот, у кого усы и борода оказались самыми длинными и по китобойной традиции самыми «дикорастущими». Проводился и такой смотр: у кого наиболее интересный наряд, пригодный для ловли китов. Первые места на этой своеобразной демонстрации мод заняли люди, наряженные в лохмотья.

Во время «китобойной кутерьмы» я побывал на соревнованиях по серфингу и регате – состязаниях гавайских гребцов. Я заглянул и во множество лавок, палаток и киосков, выставивших массу китобойных сувениров – от деревянных фигурок гарпунеров и кашалотов до довольно дорогих, но популярных изделий из китовой кости.

Те, кто не скользил на досках по волнам или не участвовал в соревнованиях по гребле, кто не выставлял напоказ свои усы и бороду или оборванный китобойный «костюм», танцевали, пели и кричали в «Пайонир Инн» или в подобных ему заведениях, во всяком случае, все вели себя как можно развязнее и шумливее. Ведь в многочисленных рассказах китобои из Лахаины представляются решительными парнями, которые ни перед чем не останавливаются. Однако ни в одном из них не удалось передать атмосферу этого удивительного городка так ярко, как в кличе «Женщины или жизнь!».

«ЖЕНЩИНЫ ИЛИ ЖИЗНЬ!»

Неподалеку от «Пайонир Инн» находится исторический памятник, о котором нельзя не упомянуть. На гавайском языке эта достопримечательность называется Хале Паахао, по-английски prison – «тюрьма». Подобно другим зданиям Лахаины, построенным во времена миссионеров и китобоев, Хале Паахао сооружено из мощных блоков кораллового известняка. Я осматриваю и этот исторический памятник, заглядываю в отдельные арестантские камеры.

В наши дни в них тихо, ибо бывшая тюрьма, как и многие другие сооружения той эпохи, превращена в музей. Однако более ста лет назад Хале Паахао было весьма полезным, совершенно необходимым учреждением для городка, в котором одни белые люди (миссионеры из Новой Англии) раньше всех других мест на Гавайях стали читать проповеди о спасении души, а другие, их соотечественники, китобои из Нью-Бедфорда, показали островитянам пути, ведущие прямо в ад.

Один из жителей Лахаины писал в те времена: «Этот городок является средоточием разврата, здесь самое выгодное дело – проституция и продажа алкоголя. В Лахаине голые девушки исполняют для китобоев бесстыжие танцы, а мужчины, у которых нет совести, поставляют китобоям своих дочерей и жен». Все написанное соответствовало действительности. Китобойный промысел способствовал экономическому процветанию Лахаины. Она стала для китобоев тихоокеанской столицей, но для обитателей городка так и не наступили благословенные времена, обещанные первыми посланцами белой цивилизации. Скорее наоборот: экономическое процветание способствовало тому, что островитяне погрязли в страшных грехах, подвергавшихся суровому осуждению миссионера Болдуина и его коллег.

Из окна моего номера в «Пайонир Инн» виден лишь один парусник – «Карфагенянин», а, во времена наивысшей славы гавайских китобоев в Лахаину заходило более четырехсот судов в год. Абсолютный рекорд был поставлен в 1846 году – четыреста двадцать девять судов. В те времена здесь обитало около трех тысяч человек, имелись восемьсот восемьдесят две гавайские хижины и пятьдесят девять каменных или деревянных домов.

На каждом из четырехсот китобойных парусников находились парни, которые до появления здесь много месяцев скитались в океане. Впереди их ждали долгие странствия по морским дорогам. Это был сброд, принадлежащий к низшим слоям люмпен-пролетариата. Ни один капитан более или менее приличного торгового судна не взял бы их себе на борт. Правда, встречались среди них и «белые вороны». Однако исключения лишь подтверждают правила. Эти суровые люди, не знавшие угрызений совести и правил хорошего тона, не признававшие законов, здесь, на Гавайях, и вовсе руководствовались девизом: «К западу от Горна бога нет». К западу от мыса Горн все дозволено. Первой и часто единственной землей к западу от этого мыса для китобоев оказывались Гавайи – Лахаина, та самая Лахаина, о которой китобои грезили как о рае, полном женщин удивительной красоты.

Если эти парни и мечтали о чем-то, то мечтой их были Гавайские острова. И вовсе не потому, что здесь красивая природа или замечательный, мягкий климат, их манили горячие объятия островитянок. Каждый моряк, когда-либо побывавший на архипелаге, вспоминал прекрасных девушек, которые без приглашения подплывали к парусникам, не стыдясь, поднимались на них и не только не сопротивлялись, но и сами предлагали себя членам экипажей. Они не могли забыть, как пели и танцевали гавайки, украшенные венками из душистых цветов. Такое представление о полинезийском рае долгое время соответствовало действительности. Однако скоро все в Лахаине переменилось. Причем конец горячим объятиям островитянок, которых так жаждали китобои, положили их соотечественники – миссионеры из Новой Англии.

В 1825 году, как всегда в мае, парусники охотников на кашалотов бросили якоря у Лахаины, но ни одна местная девушка не раскрыла своих объятий навстречу китобою: миссионер Ричардс, возглавлявший миссию в Лахаиналуна, сумел убедить местных вождей и наместника острова Мауи наложить табу на связи местных женщин с китобоями. Гавайки, естественно, подчинились запрету, зато резко воспротивились ему китобои.

Первыми, кому отказали в удовольствии поразвлечься с аборигенками, стали моряки английского парусника «Даниэл». Бесстрашные ловцы кашалотов, разумеется, не обратили внимания на какое-то там полинезийское табу. Они решили взять силой то, в чем им было отказано по наущению миссионеров.

Их капитану Уильяму Баклу следовало бы образумить своих моряков, но у него самого рыльце было в пушку. Во время промысла, пока его ребята постились, он развлекался в каюте с молоденькой островитянкой Леолики, бывшей ученицей миссионера Ричардса, удравшей из его школы. Бакл тайно купил ее за пятьдесят долларов для «постоянного использования» во время прошлогоднего посещения Лахаины. Теперь его ребята хотели получить такое же удовольствие. Они вышли на улицы города, чтобы самим на вести здесь порядок. У дверей здания миссии они настигли Ричардса и, приставив нож к его горлу, потребовали: «Женщины или жизнь!»

Я знал из детективных романов, что грабители в похожих выражениях требуют от своих жертв деньги, но возглас «Женщины или жизнь!» услышал впервые, изучая историю городка Лахаины.

Миссионер Ричардс не сдавался. Видимо, вспомнив христианских мучеников, брошенных в римском цирке на растерзание львам, он с достоинством ответил морякам: «Наши жизни (он имел в виду себя и супругу) вы взять можете, но наших женщин – никогда!»

Казалось, Ричардсу действительно придется заплатить жизнью за «ущерб», нанесенный китобоям, но в тот момент миссию окружила толпа возбужденных гавайцев, сторонников Ричардса. Они бросились на английских моряков с ножами и пиками. Бунтари были рады, что им удалось унести ноги. На следующий день «Даниэл» покинул Лахаину.

Вскоре из-за местных женщин разразился новый конфликт. Экипаж английского китобойного парусника «Джон Палмер» тайком пригласил к себе на борт группу гавайских девушек. Наместник острова Мауи Хоапили потребовал от капитана Уолтера Клерка, чтобы женщины вернулись на берег. Капитан отказался выполнить это требование. Тогда местные власти стали угрожать, что будут мстить всем, кто украл их жен и дочерей. Рассерженный Клерк воскликнул:

– Никто не смеет отказывать англичанам в женщинах!

И вслед за китобоями «Даниэла» провозгласил:

– Женщины или смерть!

В подтверждение того, что он серьезно относится к слову «смерть», Клерк приказал обстрелять Лахаину из корабельных орудий. Островитянам не оставалось ничего иного, как капитулировать. И «Джон Палмер» вместе со своей добычей отправился в более спокойные воды.

В память об этих драматических событиях в Лахаине хранят ядро – одно из тех, которыми охотники на кашалотов бомбили миссию Ричардса. В наши дни здесь царят тишина и покой. Из четырехсот парусников, ежегодно приплывавших сюда во времена гавайской китобойной лихорадки, а Лахаине остался лишь один-единственный – «Карфагенянин», а от экипажей – некоторые предметы, выставленные в музее, да здание тюрьмы – заведение, без которого городок обойтись не мог. История помнит также грозные слова, раздававшиеся на улицах Лахаины: «Женщины или жизнь!»

КАЛАУПАПА – ПОЛУОСТРОВ ПРОКАЖЕННЫХ

Есть на свете слово, услышав которое человек немеет от ужаса. Это слово – «проказа», «лепра». Точно так же на людей наводила панику чума. Однако времена этой средневековой болезни давно ушли в прошлое, оставив после себя лишь чумовые столбы на площадях европейских городов. Проказа, к сожалению, встречается до сих пор. Только те, кто, как я, видел изъеденные лепрой, скрюченные, парализованные человеческие тела, изуродованные лица, называемые здесь, в тропиках, «львиной мордой», руки игроков в карты, лишенные пальцев, ноги, обглоданные язвами, словно крысами, поймут, почему люди испытывают перед этим заболеванием такой панический страх.

И все-таки я добровольно вступил в мир прокаженных, в самый знаменитый лепрозорий, считавшийся когда-то опаснейшим из всех существующих в Океании, в лепрозорий на полуострове Калаупапа, столь надежно изолированный самой природой. Он представляет собой естественную крепость в полном смысле этого слова. С южной стороны лепрозорий защищен неприступными, необычайно крутыми скалами высотой до тысячи метров. Стоит посмотреть вниз, как начинает кружиться голова, словно игрушечный волчок. С севера, востока и запада Калаупапа охраняем океаном. Но самая надежная защита – страшные рассказы о нечеловеческой, чудовищной болезни. Преодоление страха – одна из достойнейших человеческих черт. Чтобы узнать, – что такое Калаупапа, я обязан был преодолеть страх, который, естественно, испытывают перед проказой, и продолжить свой путь. По узкой пустынной тропинке, на которой я так и не встретил ни одного прохожего, мне надо было спуститься на ровный полуостровов селение, которое тоже называется Калаупапа; здесь живут прокаженные гавайцы.

Разрешение посетить лепрозорий я получил от Отдела болезни Ганзека медицинского департамента штата Гавайи, в ведомстве которого он находится. Разумеется, я должен был дать расписку, что отправляюсь в лепрозорий по собственному желанию и на свой страх и риск, а также пообещать, что я буду там фотографировать только строения, море и скалы, но ни в коем случае не самих прокаженных. С этим вполне понятным мне условием я согласился, после чего мне было разрешено посетить Калаупапу. С официальной бумагой на руках я отправился в самый трагичный, по крайней мере таким он был когда-то уголок Гавайев.

Прежде всего я представился женщине-врачу, директору лепрозория. Как ни странно, доктор Ли – китаянка. Ей помогает ассистент, тоже врач. Я познакомился с медицинской сестрой – монахиней Марией Гаденцией из католической конгрегации «Сестры третьего ордена святого Франциска». Гаваец, пациент лепрозория, заметив, что я не всматриваюсь в его изъязвленное проказой лицо и не боюсь подать ему руку; охотно сопровождал меня по селению прокаженных и по всему довольно обширному полуострову.

Сначала мы осмотрели три больших здания, где живут больные. В так называемом «доме Бишопа» поселены женщины, в «доме Мак-Вейга» – мужчины, в третьем, ироническое название которого – «Вид на залив» – возникло как-то само собой, живут слепые прокаженные и те несчастные, которые кроме лепры больны еще какой-либо тяжелой болезнью. Мы вместе зашли и в небольшие домики вроде простейших бунгало, в которых тоже обитали больные, причем не только гавайцы, но и жители других островов Океании.

Сегодня в Калаупапе живет около двухсот человек. Не все эти люди больны. Говорят, кое-кто из них уже вылечился. Однако они решили остаться здесь, в привычных им местах, где не чувствуют на себе пристальных взглядов окружающих. Именно здесь я узнал, что сейчас лепра считается излечимой болезнью. Во всяком случае, течение ее можно затормозить.

Доктор Ганзен обнаружил возбудитель проказы, а в 1946 году было получено лекарство, содержащее сульфоновую кислоту, которое способно останавливать развитие болезни и исцелять больного. Скоро проказа исчезнет с лица земли, так же как почти ушедшая в прошлое чума, и это будет великой победой человека, но сегодня эта болезнь продолжает терзать Гавайи. Поэтому все еще существует в Калаупапе печальная колония.

Мой проводник повел меня на противоположную, восточную сторону полуострова, к развалинам селения Калавао. Жалкие строения, лачуги, среди которых я бродил по опустевшему ныне Калавао, были первым прибежищем прокаженных, а Калавао – их первым селением сразу после того, как в 1866 году была открыта эта резервация – место принудительной ссылки гавайцев, страдающих проказой.

Декрет о создании на полуострове лепрозория вышел по распоряжению короля Камеамеа V в 1863 году. 6 января следующего года судно доставило на север Молокаи первых несчастных, страдавших страшной болезнью. Проказа оказалась одним из «даров цивилизации», завезенных сюда иностранцами. Вскоре после того как в заливе Кеалакекуа побывал капитан Дж. Кук, на архипелаг на одном из английских кораблей прибыли первые китайцы. Они-то и завезли из Поднебесной империи проказу, до тех пор здесь неизвестную. Гавайцы стали называть ее «китайской болезнью», указывая тем самым родину тех, кто их столь щедро одарил.

«Китайская болезнь» нашла на Гавайях благодатную почву. Таким образом, сразу после принятия Камеамеа V закона о выселении прокаженных на полуостров к берегу Калаупапы стали подходить суда, привозившие все новых и новых прокаженных.

Через несколько лет после открытия лепрозория впервые была проведена перепись, показавшая, что уже тогда в Калавао жило шестьсот пятьдесят три прокаженных гавайца. Проказой в те времена болел примерно каждый сотый житель гавайского королевства. Учитывая число детей в полинезийских семьях, можно сказать, что в каждой десятой семье кто-то был заражен «китайской болезнью».

История свидетельствует, что проказа была самым страшным и коварным из всех «благ цивилизации», носители которой являлись на острова без всякого приглашения. И этот поистине данайский дар более, чем что-либо другое, способствовал истреблению гавайского населения островов.

«ПОТОМУ ЧТО Я БОЛЕН ПРОКАЗОЙ»

Лепрозорий на полуострове Калаупапа был создан для того, чтобы изолировать прокаженных от других жителей гавайского королевства. Надо сказать, что место принудительного пребывания больных выбрано правильно. Однако впоследствии королевство не слишком заботилось о своих подданных, изгнанных на полуостров на севере Молокаи. Само собой разумеется, что люди, которые, как и большинство гавайцев, занимались дома земледелием (а для архипелага это в первую очередь разведение таро), должны были вести на «полуострове прокаженных» прежний, образ жизни и обеспечивать себя пропитанием.

Однако на полуострове таро не рос, а кучка бататов, которым удавалось здесь вызревать, не могла накормить тысячу голодающих. Несчастные изгнанники страдали не только от ужасной болезни, но и от голода и даже жажды: в Калавао, так же как и на большей части территории Молокаи, всегда ощущалась нехватка питьевой воды. Поэтому никто не считал Калаупапу приютом или оазисом для прокаженных гавайцев: они боялись его больше, чем своей страшной болезни и чувства отвращения, которое они вызывали у здоровых людей.

В представлении кандидатов на принудительное выселение такая мера приравнивалась почти к смертному приговору, не подлежащему обжалованию. История архипелага знала целый ряд примеров отчаянной и вместе с тем трогательной борьбы гавайцев, волей властей осужденных на высылку по болезни. О наиболее трагичном из них (основываясь на действительных событиях) поведал великий мастер слова, один из двух писателей, некогда посетивших остров прокаженных, – Джек Лондон. Вторым знаменитым гостем Калаупапы был большой друг полинезийцев Роберт Льюис Стивенсон. Подобно Стивенсону, Джек Лондон был совершенно очарован Гавайями. Впервые он появился здесь в 1907 году на своей яхте «Снарк», на которой отправился в путешествие в Южные моря на несколько лет.

Впечатление от первого посещения архипелага было настолько велико, что Джек Лондон решил обосноваться здесь на продолжительное время. И действительно, в 1915 году, в период громкой славы, он прожил на Гавайях почти год. Позже истории, услышанные и записанные им на архипелаге, вошли в две книги гавайских рассказов – «Храм гордыни» и «Кулау-прокаженный». В одном из них он повествует о судьбе гавайца по имени Кулау, жителя острова. Кауаи, заболевшего проказой. Решив избежать медленной смерти в принудительной ссылке на севере Молокаи, вместе с тридцатью прокаженными он бежал на остров Кауаи, где они скрылись в горном ущелье. Я вовсе не собираюсь пересказывать историю Кулау, прекрасно описанную Джеком Лондоном. Мне только хочется привести слова, вложенные писателем в уста этого «прокаженного партизана», ибо они точно отражают чувства того, кто их произносит, более того, великолепно воссоздают социальный климат Гавайев того времени.

Кулау, обращаясь к товарищам по несчастью, скрывающимся вместе с ним в горах Кауаи, говорит: «Оттого что мы больны, у нас отнимают свободу. Мы слушались закона. Мы никого не обижали. А нас хотят запереть в тюрьму. Молокаи – тюрьма. Вы это знаете. Вот Ниули, его сестру семь лет как услали на Молокаи. С тех пор он ее не видел. И не увидит. Она останется на Молокаи до самой смерти. Она не хотела туда ехать. Ниули тоже этого не хотел. Это была воля белых людей, которые правят нашей страной. А кто они, эти белые люди? Мы это знаем. Нам рассказывали о них отцы и деды. Они пришли смирные, как ягнята, с ласковыми словами. Оно и понятно: ведь нас было много, мы были сильны, и все острова принадлежали нам. Да, они пришли с ласковыми словами. Они разговаривали с нами по-разному. Одни просили разрешить им, милостиво разрешить им проповедовать нам слово божье. Другие просили разрешить им, милостиво разрешить им торговать с нами. Но это было только начало. А теперь они все забрали себе – все острова, всю землю, весь скот. Слуги господа бога и слуги господа рома действовали заодно и стали большими начальниками. Они живут, как цари, в домах о многих комнатах, и у них толпы слуг. У них ничего не было, а теперь они завладели всем. И если вы, или я, или другие канаки голодают, они смеются и говорят: „А ты работай. На то и плантации“[5].

Так рассуждал герой рассказа Джека Лондона, встречавшийся с несчастными изгнанниками на полуострове прокаженных. Дж. Лондон так описывает обитателей Молокаи: «Их было тридцать человек, мужчин и женщин, тридцать отверженных, ибо на них лежала печать зверя... Когда-то они были людьми, но теперь это были чудовища, изувеченные и обезображенные, словно их веками пытали в аду, – страшная карикатура на человека. Пальцы – у кого они еще сохранились – напоминали когти гарпий; лица были как неудавшиеся, забракованные слепки, которые какой-то сумасшедший бог, играя, разбил и расплющил в машине жизни. Кое у кого этот сумасшедший бог попросту стер половину лица, а у одной женщины жгучие слезы текли из черных впадин, в которых когда-то были глаза. Некоторые мучились и громко стонали от боли. Другие кашляли, и кашель их походил на треск рвущейся материи. Двое были идиотами, похожими на огромных обезьян, созданных так неудачно, что по сравнению с ними обезьяна показалась бы ангелом. Они гримасничали и бормотали что-то, освещенные луной, в венках из тяжелых золотистых цветов. Один из них, у которого раздувшееся ухо свисало до плеча, сорвал яркий, оранжево-алый цветок и украсил им свое страшное ухо, колыхавшееся при каждом его движении»[6].

И все же эти страшилища, или, как называет их Лондон, «монстры», люди, почти утратившие человеческий облик, может быть, лучше, чем кто-либо другой в то время, понимали не только причины своего собственного «личного» несчастья, но и причины, по которым в конце концов было уничтожено все гавайское государство.

Кулау вопрошает: «Братья, не удивительно ли? Нашей была эта земля, а теперь она не наша. Что дали нам за нашу землю эти слуги господа бога и господа рома? Получил ли кто из вас за нее хоть доллар, хоть один доллар? А они стали хозяевами... Теперь, когда нас поразила болезнь, они отнимают у нас свободу»[7].

И прокаженные, потерявшие человеческий облик, боролись за нее не только в горах Кауаи, но и на всех других островах Гавайев, сражались с оружием в руках против тех, кто высылал их на полуостров.

В истории островов Карибского моря известны маруны – негры, бежавшие от порабощения в глубь островов. Такими же марунами были и эти прокаженные. Чтобы не лишиться свободы и избежать смерти, неизбежно подстерегавшей их в Калаупапе, несчастные с оружием в руках уходили в горы, ибо даже те, кто был поражен лепрой и утратил всякую надежду на выздоровление, мечтали сохранить свободу до конца своего земного существования.

Кулау, историю которого так ярко и трогательно описал Джек Лондон, был одним из десятков гавайских «прокаженных партизан» (пожалуй, по-другому их и не назовешь) – мужчин, женщин и даже детей, которые восставали против изгонявших их в ненавистный лепрозорий.

Философию, смысл этой особенной вооруженной борьбы объясняет в рассказе Лондона гаваец Капалеи, бывший когда-то важной фигурой гавайского королевства – судьей гавайского государственного суда. Но и его настигла проказа, и он, по выражению Кулау, стал «затравленной крысой». Когда-то высокий представитель своей страны, теперь он – «человек вне закона, превратившийся в нечто столь страшное, что он был теперь и ниже закона и выше его»[8]. Капалеи, «идейный вдохновитель» партизанской борьбы кауаийских прокаженных, говорит: «Мы не затеваем раздоров. Мы просим, чтобы нас оставили в покое. Но если они не оставляют нас в покое, – значит, они и затевают раздоры и пусть понесут за это наказание. Вы видите, у меня нет пальцев. Но вот от этого большого пальца еще сохранился сустав, и я могу нажать им на спуск так же крепко, как в былые дни. Мы любим Кауаи. Так давайте жить здесь или умрем здесь, но не пойдем в тюрьму на Молокаи. Болезнь эта не наша. На нас нет греха. Слуги господа бога и господа рома привезли сюда болезнь вместе с китайскими кули, которые работают на украденной у нас земле. Я был судьей. Я знаю закон и порядок. И я говорю вам: не разрешает закон украсть у человека землю, заразить его китайской болезнью, а потом заточить в тюрьму на всю жизнь»[9].

Так говорили умудренный опытом Капалеи и гаваец Кулау, воспетые великим Джеком Лондоном: осужденные болезнью на смерть, они все-таки боролись за свою жизнь, за родину, за свободу с оружием в руках. Лепра действительно беспощадна к тем, кого раз коснулись несущие смерть персты, но и сама ссылка на полуостров прокаженных означала смерть. И все-таки в этот мир прорвался луч надежды. Веру в то, что нет на свете ничего безнадежно обреченного, принес в Калаупапу бельгиец. Он стал первым белым, поселившимся на «полуострове прокаженных». Имя его – Жозеф Дамье де Вестер. В историю Гавайских островов он вошел как «отец Дамье», ибо, так же как и другие миссионеры, прибыл на острова, чтобы обратить местных жителей в христианство. Не будучи горячим проповедником той или иной веры, он прислушивался только к голосу своего сердца, своей совести, чем отличался от других миссионеров. Отец Дамье (его называют еще «молокаийским мучеником») внял голосу сердца и совести, поступив по их велению.

В Калаупапе бельгийский проповедник оказался случайно. Увидев, в каких ужасающих условиях живут прокаженные, он решил поселиться среди них. По мере сил отец Дамье пытался улучшить условия существования несчастных, по принуждению изгнанных на полуостров.

Дамье подавал петиции, требовал у властей и отдельных лиц помощи жителям Калаупапы, помогал им строить хижины и даже лично участвовал в сооружении первого водопровода, по которому в эти засушливые края впервые пришла питьевая вода. Он строил церковь – все-таки он оставался католическим священником – и, принимая во всем деятельное участие, заразился от калаупапских обитателей проказой. Став с тех пор одним из них, Дамье перестал обращаться к своим прихожанам «Братья мои!» и во время торжественной мессы называл их «Прокаженные мои!», ибо с этой минуты его связывало с паствой нечто очень значительное – опасная болезнь с неизбежным трагическим исходом. Через несколько лет отец Дамье сам скончался от проказы.

Я стоял на маленьком кладбище в Калавду, которое основал сам Дамье, рядом с церковью святой Филомены, в строительстве которой он участвовал. На кладбище сохранился лишь небольшой памятник, гроб с прахом покойного в 1936 году с большими почестями был перевезен на родину, в Бельгию.

На кладбище осталась могила без умершего. Лишь после своей смерти Дамье – прокаженный Дамье – посмел покинуть Калаупапу. Но «молокаийский мученик» оставил после себя в Калавау нечто большее – свой завет, который не имеет ничего общего с религией, призыв: «Если ты человек, помогай другим людям. Особенно помогай тем, кому, как этим прокаженным, уже неоткуда ждать помощи. Ибо умирает не тот, кому отказано в лекарствах, врачебной помощи, хорошем уходе. Умирает тот, кому отказано в надежде. Уходит тот, кто не чувствует рядом протянутой руки помощи. Эта рука, готовая бросить спасательный круг, и есть человечность, истинная гуманность».

ПО КАНЬОНАМ И РЕКАМ ОСТРОВА КАУАИ

Я снова вернулся на остров Кауаи, самый западный из островов архипелага, на котором я уже был недавно. Тогда я искал следы его загадочных древних обитателей – полинезийских карликов менехуне. Цель моего нового путешествия – познакомиться с другими полинезийскими легендами острова, а также полюбоваться его знаменитыми пейзажами. Так же, как и на Молокаи, значительную часть кауаийского побережья занимают скалистые утесы дивной красоты, через которые, к счастью, не удалось прорубить ни одного шоссе. Вот почему невозможно объехать остров за один раз – путешествие распадается на два, и дороги ведут в разные концы Кауаи.

Из административного центра Лихуэ я отправился на север острова и остановился на этот раз в весьма необычном месте. В зарослях кокосовых пальм, бывших когда-то священной рощей кауаийских правителей, некто Лайл Гуэлендер построил уникальный отель «Коко памз» («Кокосовые пальмы») – несколько зданий, оформленных в чисто полинезийском стиле. В приятной, романтической, типично гавайской обстановке я прожил несколько дней.

Буквально за порогом отеля меня ждали сюрпризы. Во-первых, очередное полинезийское хениау – святилище Хохолоку в честь бога войны Ку (об этом говорит его название), требовавшего, чтобы именно на этом месте ежемесячно делались человеческие жертвоприношения.

В хениау Хохолоку я видел камень, на котором убивали несчастных. В непосредственной близости от места, на котором приговоренные гавайцы прощались с жизнью, я нашел так называемые «родильные камни»: здесь должна была рожать своего знатного потомка королева острова, причем на глазах у публики.

Как я уже писал, пуповину гавайских принцев и принцесс, произведенных на свет на королевских «родильных камнях», прятали в скалах. Есть здесь еще и камни, выполнявшие третью функцию: под ударом они издавали выразительный звук. Так сообщали о рождении очередного потомка гавайских королей.

Отель «Коко памз» и святилище построены в устье Ваилуа, единственной на всем архипелаге судоходной реки. По ней регулярно курсируют теплоходы, направляясь вдоль живописных зеленых равнин к «Папоротниковой пещере».

Согласно преданиям, которые пересказывают туристам местные гиды, в этой прекрасной пещере, по стенам которой как бы стекают заросли папоротника и хвоща, заключали брачный союз гавайцы. Разумеется, велеречивые проводники не демонстрируют путешественникам свадебных обрядов. Однако они исполняют долгую благозвучную песню, которую пели, вероятно, друзья жениха и невесты, пока новобрачные за зеленым занавесом папоротника скрепляли свой супружеский союз.

Это необычное место, исполненное особой красоты, пока еще не разорили туристы, среди которых немало любителей пошлых шуток.

Я решил свернуть от многоводной Ваилуа и продолжить путь на север, через поселки Капаа и Анахоладо, в долину Ханалеи, местность, которую многие считают красивейшей на архипелаге. Не раз и не два привлекала она внимание кинематографистов, искавших для своих фильмов натуру, соответствующую привычным представлениям о Южных морях. Здесь, в Ханалеи, был снят известный фильм «Саут Пэсифик» о Бали Хаи, который я никогда не забуду хотя бы из-за прозвучавшей в нем песни. Потом здесь было снято еще несколько картин примерно на ту же тему.

Фильмы о Южных морях, особенно если они делались в Голливуде, зачастую передают чисто субъективные впечатления их создателей. Мне захотелось увидеть острова и их обитателей своими глазами. История Кауаи и его природа действительно во многом отличаются от других Гавайских островов. Я неоднократно слышал об этом, но нигде я не ощутил этого так явственно, как на краю великолепного гигантского кауаийского каньона Ваимеа («Красная вода»), крупнейшего во всей Океании.

Такой каньон скорее всего увидишь где-нибудь в Аризоне или Колорадо, там, где я восторгался знаменитым Большим каньоном и другими ущельями, а он оказался посреди Тихого океана! Вот уже более пяти миллионов лет каньон Ваимеа украшает гавайский остров Кауаи.

Почти в конце каньона, ползущего к южному берегу острова, где возле города Ваимеа впадает в море река, создавшая каньон и протекающая по нему и в наши дни, была основана своеобразная экспедиционная база для тех, кто отваживается посещать прекрасный Кауаи, – лагерная стоянка «Коки Кэмпс». По соседству с ней открыт небольшой краеведческий музей. Здесь посетителей знакомят с геологическими, зоологическими и ботаническими достопримечательностями каньона.