Ах, эти деньги!..

ЛЕНЧИ

В счетном отделе работали одни женщины. Их было девятнадцать. Угловатые, изящные, тучные и пухленькие. Внешне они походили на надменных принцесс, приветливых акробаток, ветреных студенток, солидных учительниц и кротких поэтесс. Волосы носили распущенные, взбитые в виде башни, причесанные завитками-улитками, собранные в пучки, косы, лошадиные хвосты. Были среди них замужние, девицы и женщины, ожидающие развода.

Когда Акоша Перъеши назначили в этот отдел, все его коллеги-мужчины завздыхали:

— Повезло! Вот счастливчик!

Счастливчик Перъеши мог рассчитывать на блестящий успех у женщин. Самоуверенным поведением, по-солдатски скрипящими ботинками, влажными карими глазами, ослепительной улыбкой он обычно очаровывал представительниц слабого пола.

Однако в первые дни он не добился больших успехов. Напрасно бросал он долгие и мечтательные взгляды, напрасно мурлыкал что-то женщинам на ушко, словно постоянно пылающая коксовая печь, напрасно цинично улыбался: никто в ответ не мурлыкал, не улыбался и даже вообще не глядел на него. Перъеши чувствовал себя прескверно, словно человек, потерпевший кораблекрушение.

Однажды он работал над ведомостью и заметил, что женщины разговаривают о своих поклонниках и женихах. Он сделал вид, будто не слышит, склонил голову и, кусая губы, царапал бумагу, а Этелька рассказывала, как она укротила своего жениха, Маришка поведала, как свела с ума одного ленивого орнитолога, который теперь трижды в день обегает ради нее гору Геллерт.

Испытывая чувство мучительной неловкости, Перъеши кашлянул несколько раз. Он хотел напомнить дамам, что они не одни, среди них мужчина, да к тому же не какой-нибудь замухрышка, а мужчина хоть куда. Ио напрасно он надрывался и кашлял: его не замечали.

Затем в один прекрасный день с уст невоздержанной на язык Бабочаи сорвалось ругательство. Почти мужской гогот был ей ответом. Лишь один Перъеши порозовел до самой макушки и стыдливо захихикал, словно девочка-подросток. Однако коллеги женского пола не обращали на него внимания, словно его и не существовало. Несколько позже очередь дошла до анекдотов. Но сначала сослуживицы выслали Перъеши из комнаты.

— Это не для ваших ушей! Марш отсюда!

Перъеши хотел возразить остроумно, насмешливо, но ураганный огонь девятнадцати пар женских глаз заставил его промолчать. Оскорбленный, он вышел из комнаты, а пока добирался до двери, споткнулся несколько раз под устремленными на него взглядами. В коридоре он вытер вспотевший лоб, высморкался и, измученный, тяжело дыша, прислонился к двери, обдумывая военный план. Он решил вести себя, как капитан пиратского корабля Быть настойчивым и беспощадным, упорным и страстным, смелым и лживым. Однако, когда он вернулся в комнату, женщины встретили его заявлением:

— Теперь у вас будет новое имя. Мы будем звать вас Ленчи.

Прекрасный и кровожадный пиратский план потерпел крах. Кто слыхал о пирате-капитане по имени Ленчи?

— Ленчи, перепишите счет! — кричал кто-то слева.

— Ленчике, сложите эти цифры! — верещал женский голос справа.

— Ленчике, где вас нелегкая носит? Ленчи! — нападали на него сразу со всех сторон.

Чувство мужского достоинства бедного Ленчи было сломлено. День ото дня он старел, походка его уже не была такой легкой, глаза испуганно бегали по сторонам, и даже улыбка поблекла. Возможно, его разум несколько помутился, ибо однажды он представился так:

— Ленчике Перъеши, очень приятно познакомиться.

Девятнадцать женщин даже ради всех сокровищ мира не желали замечать, что среди них находится страдающий мужчина с чувствительной душой. Они заставляли его бегать вверх и вниз по лестницам, работать, но вздыхали по другим мужчинам. Тосковали по неизвестным Дюлам и Лайошам, обсуждали верность Йене, материальные возможности Белы и из рук вон скверные любовные вирши Кароя. Но никто не замечал Ленчи, то есть Акоша Перъеши, который страдал у них на глазах и даже отпустил усы и бороду, чтобы привлечь внимание коллег-женщин к своей мужской сущности. Напрасно! Он продолжал оставаться Ленчи.

А затем случилось следующее: красавица Эперйеш, на его глазах поправляя подвязку на чулке, попросила придержать ей юбку. Кто-то сказал Эперйеш, что надо бы пощадить Перъеши, по она только махнула рукой:

— А, Ленчи в счет не идет!

Начиная с этого дня Перъеши потерял веру в себя как мужчину. Он отказался от мысли покорить сердце какой-нибудь сослуживицы. Несколько дней спустя он почувствовал, что как-то обабился. Голос его стал резче и тоньше, щеки сузились, черты лица стали мягче. Он научился вязать крючком и на спицах, записывал в свой блокнот рецепты различных блюд и слова чувствительных романсов.

Однажды он остался на сверхурочную работу с лохматой Илонкой. Илонка диктовала. Перъеши сидел за машинкой. Вдруг он почувствовал, как Илонка близко склонилась к нему и поцеловала его в свежевыбритый затылок. Перъеши громко взвизгнул, оттолкнул от себя девушку и возмущенно воскликнул:

— Оставьте меня! Не пользуйтесь беззащитностью одинокого мужчины!

ПУТЬ ПРОГРЕССА

Я сидел в кафе с Келеном, и вдруг он спросил:

— Вы любите жевательную резинку? Ее теперь можно достать в кондитерских магазинах… Наконец-то и это поняли!

— Бог знает почему, — задумчиво произнес я, — но не могу сказать, что мне когда-нибудь ее недоставало. Многого мне не хватало в прошлые годы, но о жевательной резине я не думал. Как-то выскочило из головы…

— А я очень рад! — с воодушевлением сказал Келен. — Годами мы были лишены жевательной резники. Теперь она есть. Что это, как не прогресс?

Келен заметил, что я не разделяю его восторга.

— Э, да вы странный человек! — покачал он головой. — Вы вообще не рады, а надо радоваться. Знаете, что бы сказали в тысяча девятьсот пятидесятом году о человеке, жующем резинку? Могли бы сказать, что он ждет возвращения Отто Габсбурга!

— Сейчас уже не сказали бы, но я все равно не буду жевать резинку.

— Так что же вы будете жевать? — с недоумением спросил Келен.

— Это — мое личное дело, — мрачно сказал я. — Может быть, утиную ножку, может быть, края собственных губ, возможно, свою 14 шляпу, если придет такое желание, но резину я жевать не стану. Я не жевал ее в пятидесятом году, не жевал даже до освобождения страны. Насколько мне известно, мой отец тоже не любил ее.

— Я и не ждал от вас другого! — Келен презрительно смерил меня взглядом. — Такие люди, как вы, всегда стояли на пути прогресса. Такие люди, как вы, бросили на костер Джордано Бруно!

— Я и не знал, что отцы святой инквизиции тоже не любили жевательную резинку!

— Такие люди, как вы, — продолжал Келен, не обратив внимания на мою реплику, — вынудили Галилея отказаться от своей теории!

— Пардон! — перебил я. — Я ни единым словом не заикнулся о том, чтобы вы отказались от своего положения относительно жевательной резинки. Но и вы не требуйте, чтобы я отказался от своего тезиса!

— Словом, вы не будете жевать жевательную резинку?

— Не буду.

— Нет?

— Нет.

— Ага, теперь мне все понятно! — сердито вскричал он. — Я вижу вас насквозь! Значит, по-вашему, лучше пусть не будет жевательной резинки, но пусть вернутся пятидесятые годы. Да?

Прежде чем я успел ответить, Келен встал из-за стола и покинул меня. Упрямыми, гордыми шагами он отправился по пути прогресса.

Пошел покупать жевательную резинку.

Я НЕ МОГУ РАЗОБРАТЬСЯ

Признаюсь откровенно и мужественно: не разбираюсь я в этих модернистских делах.

Прошу вас поверить: ошибка заключена вовсе не во мне. Я не какой-нибудь там замшелый консерватор. Вчера нарочно долго смотрел в зеркало: не покрылась ли моя голова мхом? Мха я не заметил. Так чего ж тогда толковать? Говорю, что ошибка не во мне— я люблю все новое, — а в отсутствии информации.

Несколько недель назад я был в театре и, когда поднялся занавес, с изумлением увидел, что на сцене нет декораций. «Какой срам!» — подумал я. Затем в левом углу сцены заметил ветхую маленькую скамеечку, а в правом — совершенно голый манекен. «И это декорация?» — спросил я себя. Немного погодя вышли артисты, но они не покачнулись от удивления, ни один мускул на их лицах не дрогнул при виде пустой сцены. Из этого я сделал вывод, что скамеечка и манекен все же являются декорацией. «Вот бедность! — с сожалением сказал я, конечно, тоже про себя, чтобы не помешать представлению. — Ничего себе декорация! Вероятно, театральный хозяйственник безбожно скуп и хочет таким манером выслужиться и получить премию за экономию…» Я расчувствовался при виде такой бедности. Почему они не сказали? Я охотно одолжил бы нм несколько форинтов до будущего сезона.

В антракте мне объяснили, что сцена вовсе не бедна, просто это модерн, а тут огромная разница. И надо мной снисходительно посмеялись… А откуда мне было знать? Почему раньше не сказали? Если б на сцене повесили хотя бы маленькую табличку «Внимание! Это очень модернистская декорация», я ни минуты не думал бы, что у театра не хватает денег на большее. Тогда и я был бы доволен и вместе с другими удовлетворенно прищелкивал языком, говоря: «Вот это модерн! Это да! Это блеск!»

Следовательно, я снова повторяю, ошибка не во мне, а в отсутствии информации.

Недавно я остановился возле пустой витрины. Собственно, она не была совсем пустой: на ней лежали кусачки, маленький молоток и несколько гвоздей.

— Это да! — сказал я жене. — Вот это витрина-модерн! Ничего лишнего, только кусачки, изящно брошенный молоток и несколько элегантно рассыпанных гвоздиков. Очень остроумно и очень по-модернистски.

Едва я закончил фразу, как в витрине появился усатый мужчина в тапочках и завесил окно.

Жена издевательски рассмеялась, и я почувствовал, словно в мое сердце вонзили кинжал. Виноват я разве, что ошибся? Ошибка не во мне, а в отсутствии информации. Почему прохожих не информировали, что это не модернистская, а просто пустая витрина? Я ведь только хотел продемонстрировать свой возросший культурный уровень.

Пристыженный, я двинулся дальше. Немного поодаль мы остановились у другой витрины, на которой грустила пара туфель. Только две туфли, ничего больше.

— Видишь, вот модернистская витрина, — поучительно произнесла жена.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Не ошиблась? — осторожно спросил я.

— Не ошиблась.

—| Тогда хорошо, — сказал я и удовлетворенно прищелкнул языком, ибо я обожаю всякий модерн.

Только вот беда: не всегда я знаю, когда надо выражать сожаление, а когда щелкать языком.

ДИПЛОМАТИЯ

Мы живем в квартире впятером.

Сейчас моя жена сердита на мою мать за то, что та, по ее мнению, плохо воспитывает нашего ребенка. Мама обиделась, что ее сын, то есть я, не взял под защиту свою единственную родную мать. Мой младший брат по неизвестным причинам не поздоровался с моей женой, а мой сын целый день сидит на шкафу и играет на губной гармошке.

Другой нормальный человек при таких обстоятельствах надевает на голову котелок, перевязывает живот галстуком и — бим-бам, бим-бам — представляет себе, будто он игрушечный колокольчик, не заботясь ни о ком и ни о чем. Но я так не поступаю. Я читаю Талейрана, изучаю жизнь знаменитого французского дипломата и раздумываю над тем, что бы он предпринял на моем месте.

Вот я вышел в переднюю и встал на подставку для зонтиков. Это — единственное спокойное место в квартире. Я представил себе, будто я Талейран, то есть Франция, мама — Англия, жена — габсбургская Австрия, брат — Пруссия, а сын — Португалия.

Следовательно, положение складывается таким образом: габсбургская Австрия оскорбила Англию, протестуя против ее методов воспитания детей. Пруссия не поздоровалась с габсбургской Австрией, а маленькая Португалия сидит на шкафу и играет на губной гармошке.

Что бы сделал на моем месте Талейран?

В интересах Франции, следовательно, в моих собственных интересах, сохранить хорошие отношения с габсбургской Австрией, ибо моя дорогая Австрия может очень разгневаться, и тогда она беспрестанно хлопает дверьми, варит на обед каждый день одну только савойскую капусту и ночами до рассвета всхлипывает под одеялом. А я этого не выношу.

Моя милая, добрая мама, седовласая Англия, оскорбится, если я скажу несколько слов в защиту жены, и будет угрожать тем, что поедет жить в Цинкоту к своей подруге. Но если Англия поедет в Цинкоту, не на кого будет оставить маленькую Португалию.

Мой брат-холостяк, Пруссия, порвал дипломатические отношения с габсбургской Австрией, но до открытого объявления войны дело еще не дошло. Правда, несколько инцидентов у ванной уже произошло, но пока удалось сохранить семейный мир.

Вдруг ко мне в переднюю прибегает Пруссия и жалуется, что Португалия стянула у нее трубку и раскуривает ее на шкафу. Пруссия просит моего срочного вмешательства.

— Этого я сделать не могу — говорю я. — Если я смажу Португалию по шее, габсбургская Австрия тотчас же мобилизует все силы и выступит против меня. Англия тоже приведет в движение свой флот. Возможно, Пруссия и получит обратно свою трубку, но какая польза от этого Франции?

Брат, испуганно глядя на меня, начал пятиться.

— Я бы согласился взять на себя роль посредника, но только при следующих условиях: ты предоставишь мне долгосрочный кредит, однако нельзя, чтобы об этом узнала габсбургская Австрия. В обмен я улажу конфликт с Португалией с помощью шоколадки, и ты получишь обратно свою трубку.

Я был очень горд таким талейрановским шахматным ходом. Однако брат не оценил моих дипломатических способностей, напротив, он еще больше разозлился и бросился обратно в комнату. Через несколько мгновений я услышал рев Португалии, ибо Пруссия хотела ее аннексировать из-за трубки. Я сохранял нейтралитет и раздумывал над меморандумом, который направлю великим державам: матери, жене, брату и сыну. А между тем положение в комнатах стало угрожающим: Австрия кричала, Англия причитала, Пруссия орала, а маленькая Португалия отчаянно визжала. Разразилась семейная мировая война.

Как поступил бы на моем месте Талейран?

Не знаю. Во всяком случае, я постарался скрыться. Затем я довел до конца дело разоружения, установил всеобщий мир на земле, сверг пару правительств, ликвидировал колониализм и т. д. и т. д. Повсюду в мире имя мое поминают в молитвах.

Но… я не смею вернуться домой.

ПРИВЕТ, ПИТЮКА!

Мама — главный референт. Она носит костюм мужского покроя и белую блузку, ее волосы собраны в маленький пучок. На носу очки без оправы. На огромном письменном столе фотография — портрет ее сына Питюки. Ребенок глядит на мир с пресыщенной улыбкой прожигателя жизни. Под мышкой у него футбольный мяч. Возраст — двенадцать лет. Ежедневно мама — главный референт — по многу раз звонит по телефону сыну и воспитывает его:

— Привет, Питюка! Чем ты занимаешься? Что было в школе? Стой прямо и вытри нос! Ты уже обедал? Тогда пообедай, но надо съесть все! До свидания! Веди себя хорошо!

Полчаса спустя, томимая плохими предчувствиями, она снова звонит Питюке:

— Сынок, почему ты не сразу подошел к телефону? Ты, конечно, был в кладовке? Сейчас получишь трепку! Уроки готовы? Немедленно садись и учи! Привет!

Через десять минут звонит телефон. Это Питюка.

— Целую, мамочка! Скажи, пожалуйста, когда была Золотая булла? Я знал, но забыл.

Главный референт не знает. Она зовет заместителя, но тому тоже неизвестна эта дата. Зато он готов назвать имя изобретателя паровоза. Быстро созывают летучку. Тема — венгерская история. Карьерист Шомфи сразу называет год Золотой буллы. Все с завистью глядят на него. Шомфи самодовольно улыбается.

— Тысяча двести двадцать второй год! — говорит мама в трубку и добавляет: — Стыдись, не знать такой вещи! Вот когда я ходила в школу…

Не проходит и часа, как мама снова становится неспокойной. Только что она услышала вой пожарной сирены, и кровь застыла у нее в жилах.

Дрожащей рукой она набирает номер.

— Питюка, ради бога, почему ты не сразу подошел к телефону? И почему ты кашляешь? Ты не заболел? Питю, ты снова стащил сигарету с папиного письменного стола! Ну подожди, получишь от папы!

Она немедленно звонит мужу:

— Йене? Привет! Что значит занят? Заседание тебе важнее собственного ребенка? Что случилось? Представь, он снова курит! Ты смеешься? Ничего себе отец, хорош, нечего сказать! Ты вообще не заботишься о сыне! Сейчас же позвони ему и отчитай как следует! Я для него уже не авторитет…

Несколько времени спустя снова звонит Питю.

— Мама, звонил папа. Он сказал, чтобы я тебе позвонил и…

— Попало? — спрашивает мама. — Тогда все в порядке. Больше чтобы это не повторялось! Сынок, сегодня я приду домой попозже. Я тебе еще позвоню: узнать, что ты делаешь. Никуда не уходи! И, пожалуйста, не связывай, в узел телефонный шнур!

Ей приходится временно прекратить воспитание ребенка, ибо кто-то сообщает, что начинается заседание. Прослушав доклад до половины, она тихонько выскальзывает из зала и звонит домой:

— Привет, сыночек. Не сердись, Питюка, но обсуждение все еще продолжается, и я не знаю, когда закончится. Если ты приготовил уроки, возьми хорошую книжку и почитай. Я потороплюсь домой! Хорошо, ты славный мальчик.