Ах, эти деньги!..

В половине восьмого заседание заканчивается. Главный референт бежит в кабинет и говорит в трубку.

— Питю?.. Это не Питю? — бледнеет мама. — Но с кем я тогда говорю?.. Денци Шауэр?.. Но… Что-что?.. Я все время говорила с тобой после полудня?.. Неслыханно!.. А Питю?.. Пошел в кино с друзьями?.. Ты за перочинный ножик взялся подежурить?.. Да… Но вы условились только до семи, а сейчас ты должен уйти… Понимаю… Тогда иди домой, Денцике.

Она сердито кладет трубку и шепчет:

— Негодный мальчишка!

Затем, улыбаясь, более кротко повторяет:

— Негодный…

ИСТОРИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Ученые вряд ли согласятся с этим, но, по моему скромному мнению, историю движут родственники и знакомые.

Я хочу сказать, что историю творят не только великие люди или экономические и географические условия, но тетушки Зельмы, дядюшки Отто, коллеги Бечкереки и дворники. У каждого есть свои тетушка Зельма, дядя Отто, коллега Бечкереки и дворник. Я уверен, что и у Юлия Цезаря они были, только звали их по-другому, и Цезаря страшно тревожило, что они станут говорить, если он перейдет Рубикон.

Бедняжка сидел на берегу Рубикона и думал о них. Откровенно говоря, он их не Любил, но все же не хотел обижать тетушку Зельму, которая каждый год помогала ему варить варенье, или дядю Отто, на коленях которого он гарцевал в детстве. И кому это нужно, чтобы коллега Бечкереки отворачивался от него при встрече? Да и портить отношения с дворником тоже, между прочим, не рекомендуется. Потому-то Цезарь сидел на берегу и ломал голову, размышляя, как ему поступить.

Наконец он решился и послал гонца за тетушкой Зельмой.

Дорогая тетушка Зельма прибыла на следующий же день. Она была очень мила, тотчас же начала наводить в шатре полководца порядок, начистила до блеска копья, мечи и шлемы.

— Твоя жена могла бы побольше о тебе заботиться, — ворчала она во время работы.

Немного обождав, Цезарь рискнул спросить:

— Как ты думаешь, тетушка Зельма, переходить мне Рубикон или нет?

Тетушка Зельма всплеснула руками.

— Ты что, сдурел? Зачем тебе эти прыжки? Чем тебе плох этот берег Рубикона? Он очень красив, весь покрыт зеленой травой, здесь можно ловить рыбу, купаться… Сиди уж, где сидишь! Дядя Отто не переходил Рубикона, а живет себе, не тужит… И не вздумай говорить ему о своей выдумке: у него и так высокое давление.

Цезарь задумчиво глядел вдаль… Тетушка продолжала приводить доводы:

— Ты мне скажи: Бечкереки перешел Рубикон?

— Нет, — прозвучал ответ.

— Вот видишь! — торжествующе бросила тетушка Зельма. — А ведь он пройдоха из пройдох. Ходят слухи, будто он хочет стать богом. Ты бери пример с Бечкереки. Если он перейдет Рубикон, тогда и ты быстренько переходи…

— Не знаю, что и делать, — вздохнул Цезарь.

После того как тетушка Зельма удалилась, он отправился на прогулку. По дороге встретил дворника, который не ответил на его приветствие.

«За что он на меня дуется? — подумал Цезарь. — Потому что я хочу перейти Рубикон или потому что я колеблюсь?

Дворник строго сказал ему вслед:

— Неплохо, если б ваши фанфары вечерами поменьше бы гремели!

Цезарь побрел к своей любимой скале на берегу Рубикона и уселся на нее. Он сидел долго-долго и все-таки решил: «Перейду! Будь что будет, перейду!»

Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему Цезарь считается великим человеком и почему его имя попало в школьные учебники истории: он не обращал внимания на то, что станут говорить родственники и знакомые.

Прошу ученых-исследователей рассмотреть мое открытие. Заранее благодарен.

МЕНЯ БРЕЕТ ИЛОНКА

Сегодня утром меня брила Илонка своими волшебными пальчиками.

Когда она завертывала вокруг моей шеи белое полотенце, я раздумывал, как на моем месте повел бы себя Тристан, если бы Изольда была мастером парикмахерского дела из кооперативного треста. Кто знает! Я старался гордо и мужественно выпрямиться на вращающемся кресле, представляя, будто сижу на ратном коне, летящем в битву, но Илонка откинула своими волшебными пальчиками мою голову назад, и мой гордый взгляд уперся в потолок.

В следующий момент Илонка начала поглаживать меня по лицу. Она намазывала меня кремом. Руки ее были такими легкими, что казались невесомыми.

«Как ты гладишь меня, дорогая! — говорил я про себя. — Чувствую, ты понимаешь меня, понимаешь мою душу…» Я склонил голову правее, чтобы левой щекой чуть плотнее прижаться к ее ладони. Мне приятно было нежное поглаживание. Илонка словно говорила: «Хорошо, хорошо, родненький, ты хороший мальчик, красивый, умный, кадычок у тебя славный…»

Илонка вынула кисточку и начала меня намыливать. Когда она склонялась надо мной, я ощущал аромат ее волос. В воображении я быстро отбросил пятьдесят лет и вот уже был гусарским офицером, а Илонка — моей возлюбленной. В сумерки, в преступный час, вся закутанная вуалью, она проскользнула ко мне, чтобы побрить меня. Она намыливала мне щеки, когда раздался треск, дверь широко распахнулась — и пред нами предстал бородатый старец в клетчатых панталонах и шляпе зонтиком. В дрожащих руках он держал огромную пищаль. Илонка вскрикнула:

— Отец! — И кисточка выпала у нее из рук.

Седовласый отец со сверкающими очами бессильным голосом произнес:

— Майн готт! До чего мне пришлось дожить! Моя дочь бреет постороннего мужчину!

Я вскочил со стула, щелкнул каблуками и решительным голосом заявил:

— Сударь, я знаю свой долг. Я женюсь па Илонке!

От грез меня пробудил голос Илонки:

— Пожалуйста, поверните голову налево!

Ее просьба была для меня приказом, я с радостью выполнил его.

— Поверни голову налево, Ромео! — сказала мне Джульетта.

Мы сидели па балконе, над нашими головами виднелся серебряный серп луны, и Джульетта страстно брила меня. Это было вдвойне опасным предприятием. Во-первых, освещение было слабым, во-вторых, семья Капулетти ненавидела семью Монтекки, к которой принадлежал я. Якобы за то, что один из моих прапрадедов не давал им на чай. Но я не боялся. О нет! Я шептал про себя: «О, в твоих глазах таится больше опасности, чем в двадцати обнаженных бритвах!»

— Поверните немного направо голову! Та-ак! — получил я указание от Илонки.

Я повиновался и с закрытыми глазами наслаждался шорохом ее платья, ее дыханием, биением ее сердца.

Неожиданно предо мной появился Данте. Бледный и худой, в длинном широком черном плаще, он шел колеблющейся походкой. На голове у него красовалась черная шапочка. Заметив Илонку, он схватился за сердце:

— Это она, Беатриче!

— Конечно, она, — насмешливо ответил я. — Она блестяще бреет. Руки у нее, как мотыльки!

— Синьор, — удивился Данте, — откройте мне, как вы этого добились. Долгие годы с благоговейной любовью я восторгаюсь ею на почтительном отдалении. Когда я вижу ее в церкви, на базаре, на улице, сердце мое наполняется радостью, и я бываю счастлив. Но она никогда не брила меня! Да что бритье! Я никогда не мог дотронуться до ее руки… Скажите, синьор, как вы этого добились?

— Ээ, женщин надо понимать, — с чувством превосходства ответил я.

— Не уступите ли вы мне место? — умолял Данте.

— Вы сошли с ума! Во время бритья? Именно Беатриче вам понадобилась?! Вон там Дюла, Отто… Оба свободны.

Илонка не подозревала, что была Изольдой, Джульеттой и Беатриче в одном лице. Равнодушными быстрыми движениями она продолжала меня брить. Вдруг с быстротой молнии она схватила меня за нос и потянула вверх, чтобы ей было удобнее подобраться к усам. Положение унизительное: схваченный за нос двумя изящными пальчиками, я, задыхаясь, хватал ртом воздух. А бритва скользила у меня под носом и нахально, разочаровывающе скрипела. Мое самолюбие резко запротестовало: так нельзя обращаться с мужчиной, да с каким еще мужчиной! А действительно, что бы сделал на моем месте Тристан? А Ромео? Я чувствовал себя, как рыба, по-павшая на крючок.

— Отпустите меня наконец! — простонал я. Я едва мог дождаться, когда кончится мое унижение.

— Три восемьдесят! — холодно сообщила Илонка, закончив бритье, и добавила: — Кто следующий?

Значит, я был только «следующим»?! С ноющим носом и растоптанным мужским самолюбием я удалился из парикмахерской. Между нами навсегда все кончено! До завтрашнего утра…

СВЯТОЙ ЧЕЛОВЕК

Собственно говоря, мысль подкупить товарища Липтака подала моя жена Йозефа. Она сказала, что его надо подмазать.

— Посмотришь, мы сразу получим разрешение, — убеждала Йозефа.

И вот я в приемной товарища Липтака. В кармане у меня деньги. Рядом со мной сидит тощая, как раскатанное тесто, женщина. Она вяжет и изредка поглядывает на меня. Может быть, она догадывается, что я хочу дать взятку. Я стараюсь сохранить спокойствие и изобразить на лице равнодушие. Не получается. Охотнее всего я бы встал и ушел. Легко сказать: подмажем Липтака, — но как это сделать, моя Йозефа не сказала. Когда я должен дать деньги? Как их дать? Сунуть прямо в руку или опустить в карман? Лучше всего было бы запечь их в маковый пирог и угостить товарища Липтака кулинарным шедевром моей жены.

Мои мысли перебивает голос секретарши:

— Палотаи!

Палотаи — это я. Танцующими шагами я проскальзываю в кабинет Липтака, обставленный с пуританской скромностью. Он меня не замечает. Он кричит что-то в телефон. Я здороваюсь. Он не слышит. Я задумываюсь: на кого он похож? А, на Сократа! Но только в профиль. В анфас он вылитый святой Игнатий Лойола, только бороды не хватает. В этом Липтаке есть что-то аскетическое: узкое, худое лицо, глубоко сидящие глаза, тонкие губы. Вентилятор, стоящий на письменном столе, развевает его почтенные седины. Страшное зрелище: он словно пророк, жизнь в котором поддерживается лишь осокой и дождевой водой. Йозефа, Йозефа, в какую авантюру ты меня втянула! Этого святого я должен погубить!

— Прошу вас! — обращается ко мне товарищ Липтак.

Голос у него кроткий и добрый. Такой голос был у моего дедушки, который часто сажал меня на колени и поучал основам морали.

Липтак смотрит на меня, на лице его полная любви улыбка. Видно, что он любит людей и, самое главное, верит в них. И вот являюсь я с деньгами для подкупа. Фу!

— Я пришел за разрешением… — заикаясь, начинаю я.

И тут вспоминаю свою жену Йозефу. Я люблю ее, но побаиваюсь. Раз она сказала, я должен это сделать! Я выну деньги и положу их на край стола, на папку с бумагами. Потом пойду домой и буду искупать свой грех. Откажусь от всех мирских радостей, удалюсь в пустыню и буду читать детские стихи.

А между тем снова звонит телефон. Может быть, сам господь бог вызванивает, желая предупредить меня и предотвратить преступление? Но теперь уже поздно. Липтак обречен. Он говорит по телефону, а я украдкой кладу на уголок стола триста форинтов. Я вытираю лоб. Беседуя по телефону, Липтак, не гляд… случайно прикрывает деньги какой-то картой.

«Не заметил! — в ужасе думаю я. — Теперь придется начинать все сначала. Йозефа, Йозефа, в какую историю ты меня втравила!»

— Прости меня, отец мой! — беззвучно бормочу я. — По я должен тебя подкупить. Должен! Будь милосерден! Ты добр, отец мой, ты и не подозреваешь, как испорчены нравы. И Рим пал от этого, а ведь какая империя была! Я же только маленький человек…

Я снова выкладываю на стол триста форинтов в надежде, что теперь он заметит деньги. Я хочу, чтобы скорее все кончилось. Есть во всем этом что-то от самоистязания: погрузиться в зловонное болото греха и затем очиститься. Я бы не протестовал, если б он схватил меня за горло, дал по физиономии, плюнул бы в лицо, ляпнул. Только, чтобы все уже было позади…

Ой, эти три сотни Липтак тоже не заметил! Невинными, лучезарно чистыми глазами он смотрит на меня и случайно локтем сбрасывает со стола деньги. Я вижу, как они падают в открытый ящик, но вижу это только я. Липтак не замечает, ибо он глядит на меня С великой любовью, как отец на своего ребенка.

Товарищ Липтак кратко разъясняет, как обстоит мое дело, и добавляет, чтобы я не беспокоился, он все уладит. Я киваю и кладу на стол новые триста форинтов. Их он тоже не замечает, так как в этот момент встает из-за стола и подходит к окну, чтобы полить лилии.

И тогда я выскакиваю из кабинета с глазами, полными слез. Я чувствую себя грязным, ненавижу себя за то, что хотел ввести в искушение человеческую душу, хотел погубить святого. Моя вина, только моя вина…

* * *

И этот святой, несмотря на то, что не видел взятки, на другой же день прислал мне заказным письмом разрешение.

ДЕФИЦИТНЫЙ ТОВАР

В наши дни похвала — дефицитный товар. Редко доведется ее услышать, а ведь нужда в ней большая. Доказано, что от похвалы улучшается цвет лица, глаза приобретают блеск. Похвала — отличное средство для успокоения нервной системы; она поднимает. тонус, и даже — но это пока лишь предположение — от нее проходит плоскостопие. Обычно похвалу можно получить только путем обмена, то есть по принципу «Похвали меня — похвалю тебя», но всегда приходится переплачивать.

Зато уж, что касается всевозможных порицаний, ругани, упреков, ими забиты все склады на долгие годы вперед. Если кому-либо нужен этот товар, то без всякого блата можно получить его столько, что даже останется отложить на старость.

Встречаются такие люди, которые вообще неспособны кого-нибудь хвалить. Когда нужно произнести несколько несложных теплых слов, лица у них синеют, глаза вытаращиваются, уши обвисают, и, как они пи напрягают силы, не могут выдавить из себя ни единого похвального словечка. Ни за какие сокровища мира!

Недавно в больницу доставили одного директора с подобными симптомами. Там его внимательно исследовали, но никак не могли найти, где у него болячка. Заглянули в голову — ничего. Заглянули в живот — голубцы. В конце концов с превеликим трудом обнаружили причину заболевания. Поперек дыхательного горла у него застряла похвала. Фраза была такая: «Коллега Балог, вы хорошо поработали!»

Когда эту фразочку удалили из горла, больной тотчас же выздоровел и выписался из больницы. А на его место положили того самого коллегу Балога, который не получил похвалы, хотя она была ему абсолютно необходима.

О том, как велик спрос на похвалу, свидетельствует и случай с моим другом Белой. Недавно я повстречался с ним на улице. Он был грустен, как плакучая ива, нос у него свисал до колен, волосы развевались па ветру, словно траурный флаг. Мне вдруг пришло в голову сделать ему инъекцию похвалы. Ио, черт возьми, за что же его похвалить? Я долго думал и наконец нашелся.

— Как красиво и равномерно ты дышишь! — произнес я с похвалой.

В тот же момент он изменился: выпрямился, на лице заиграла улыбка, несколько морщин исчезло с умного лба, и мужественным, звучным голосом он сказал:

— Да, старик, легкие у меня что надо!

После всего сказанного вывод, я думаю, напрашивается сам собой: хвалите больше, от всего сердца!

Но ни минуты не думайте, будто все это я написал ради того, чтобы выклянчить у вас похвалу за мою очаровательную юмореску.

Нет, большое спасибо, мне это не нужно. В смысле похвал я давно уже перешел на самообслуживание.

Я НАБЛЮДАЮ

На пустыре появляются несколько рабочих с кирками и лопатами. Я иду в их сторону, вижу, как они разговаривают, опершись на ручки лопат. Спрашиваю:

— Что здесь строят?

— Жилой дом, — звучит ответ, и они продолжают беседу.

«Ну, — говорю я себе, — если работать в таком темпе, дом никогда не будет готов».