7 и 37 чудес. От Африки до Индии

Сам Аксум, столица этого ещё почти не изученного мира, славен сегодня не развалинами и даже не гигантскими каменными креслами — то ли постаментами статуй, то ли, если верить легенде, местом заседания судей Аксума, — не подземным мавзолеем, не руинами четырёхбашенного дворца, а своими обелисками.

…Это были удивительные годы, годы царствования великого государя Эзаны, в которые с удивительной для тех времён плотностью сконцентрировались знаменательные события в жизни молодого и агрессивного Аксума. Все последующие столетия — словно продолжение и разъяснение событий тех двадцати-тридцати лет.

Именно на эти годы приходится возвышение Аксума и превращение его в великое царство. В 330 году молодой эфиопский царь Эзана вторгся в Куш. К тому времени Куш уже потерял своё значение. Свидетельство тому — не только исторические документы, но и тот факт, что погребальная пирамида последнего, семьдесят второго кушитского государя Малекеребара — горстка кирпичей. Некому было даже достойно похоронить царя: кушиты попали под власть кочевников, пришедших из пустынь.

Эфиопский царь Эзана оставил надпись о своём походе, формальным поводом для которого послужило не завоевание Куша, не присоединение его, а освобождение от кочевников, называемых Эзаной «ноба». В надписи говорится, что ноба нападали на послов Эфиопии и бесчинствовали. «Дважды и трижды они нарушали свои клятвы». Это заставило Эзану преподать им достойный урок. Произошло сражение, в котором он разгромил кочевников, а затем, преследуя их двадцать три дня, достиг «кирпичных городов», то есть Куша. Эзана захватил эти города, а также «города из соломы» — поселения кочевников. Изгнав кочевников, он не стал возвращать кушитский трон родственникам Малекеребара. Куш стал частью царства Аксум. Население Куша, смешавшись с покорёнными кочевниками, дало начало новой культуре христианских государств Нубии, существовавших до XV века.

Завоёвано государство Куш, и из покорённого Мероэ караваны везут в Аксум железо и изделия ремесленников; войска абиссинцев воюют у гор Южной Аравии, покоряя древние царства Азии; появляются первые аксумские монеты с языческими символами Астар и других богов Аксума, пришедших из Аравии и Куша; возводятся дворцы и крепости; Адулис становится одним из крупнейших портов мира. Можно привести один пример международных связей Аксума. В 1940 году в монастыре неподалёку от Аксума был найден клад — кубышка с сотней золотых монет. Но не аксумских, а кушанских. Кушаны владели в то время Центральной Азией и Северной Индией.

В эти же годы обелиски и сравнительно простые монументы, воздвигавшиеся в Аксуме, вдруг трансформируются в памятники настолько оригинальные и необычные, что до сих пор поражают путешественников…

А потом в течение считаных лет всё меняется.

Сооружение обелисков прекращается. Луна и звёзды на монетах уступают место кресту, в надписях гордый царь Эзана, возносивший хвалу древним богам, говорит о Боге едином, всеведущем, всесильном. Можно спорить, как спорят ещё учёные, значит ли это, что царь Эзана, повинуясь проповедям святого Ферментия, сменил в одночасье веру или он придумал иную, промежуточную, ещё не христианскую, а в христианство абиссинцы перешли лишь через несколько десятилетий, но не это сейчас важно. Важно другое: расцвет языческого искусства Аксума приходится именно на последние годы существования язычества, на период взлёта аксумского государства, знаменовавший одновременно и гибель старых богов, храмы которых никто не разрушал, однако они лишились прихожан — новая вера оказалась живучей.

Но воздвигнутые в эти годы обелиски Аксума остались. Правда, только один из них стоит на своём старом месте, иные упали или раскололись.

Пожалуй, наиболее широко распространено мнение о том, что обелиски Аксума связаны с культом мёртвых — это нечто вроде погребальных монументов. Высота единственного стоящего обелиска — двадцать один метр. Это сплющенный четырёхгранный столб, напоминающий, скорее всего, чуть затёсанную кверху доску, воткнутую в землю широким концом. Наверху «доски» нечто вроде веера, обращённого широкой частью вверх. Когда обелиски исследовали, оказалось, что некогда веера были покрыты золотыми пластинами: сохранились отверстия от гвоздей, которыми эти листы крепили к камню.

Удивительны изображения на обелисках. Они одинаковы — это небоскрёб, дом. На Большом обелиске Аксума дом девятиэтажный. Внизу обратным рельефом врезана дверь, которую нельзя открыть, выше, рядами по два, — окна, с рамами и переплётами. Если бы обелиск был полым, то он точно соответствовал бы размерам девятиэтажной башни. Обелиски и есть дома, но не для людей, а для бесплотных душ. Это предположение подкрепляется существованием единственного в своём роде архаичного обелиска, лежащего на земле. Длина его девять метров, ширина — два с половиной. На этой плите довольно грубо вырезан растительный орнамент, напоминающий лотос, а над ним «домик», внутри которого стоит ящик. Можно предположить, что это — изображение погребальной камеры с саркофагом, а от одноэтажного домика до небоскрёба не так далеко, как кажется, — было бы воображение. И если появление этого образа — башни для мёртвых — связано с именем царя Эзаны, старавшегося найти новую, более соответствующую молодой империи веру, то мы оказываемся свидетелями неудачного, но тем не менее величественного эксперимента.

Обелиск уходит ещё на несколько метров в землю — так, что общая длина монолита достигает тридцати метров: он массивней и больше самых крупных обелисков Египта.

Аксумский обелиск. Эфиопия

Обелиски Аксума окружены платформами, в которых вырезаны углубления для того, как считают археологи, чтобы туда стекала кровь жертвенных животных во время заупокойных служб.

Если учёные правы в своих предположениях, то небоскрёбы Аксума — дома для душ (всё в них похоже на настоящее, но условно: условна дверь — зачем стараться, если душа и так проникнет сквозь камень, — условны окна, сквозь которые могут выглядывать нетленные призраки). Дом, как сказал бы современный фантаст, построен в ином измерении.

Английский путешественник и художник Генри Солт, посетивший Аксум в начале прошлого века, писал, что обелиск — «самый удивительный и совершенный монумент», который ему приходилось видеть.

Обелиски в честь языческих богов сохранились в христианской Эфиопии. Веротерпимость эфиопских царей была известна далеко за пределами страны. Тому есть интересный пример: когда в первые годы существования ислама родственники и близкие Магомета подвергались опасности, пророк велел им отправляться на юг. «Бегите в Эфиопию, — сказал он, — царь которой никого не угнетает». И пророк, как всегда, оказался прав. Царь могучего Аксума дал приют беглецам, и в последующие годы, пока ислам не восторжествовал на Ближнем Востоке, Магомет присылал туда всё новых беженцев.

Правда, справедливости ради скажем, что после того, как магометане стали хозяевами своей родины, они забыли о благодарности. Уже к 702 году относится война между арабами и Аксумом. В ходе её эфиопские армии захватили Джидду, и в Мекке, падение которой казалось неминуемым, началась паника. Однако вскоре фортуна отвернулась от Аксума, и взявшие верх арабы захватили и разрушили порт Адулис.

Лалибела и Кайласанатха

Различные близнецы

Ахмед Гран, имам Зейлы, был в походе против страны эфиопов, последних неверных в Северной Африке, которых следовало жестоко покарать за неприятие веры пророка. Отважный имам, разумеется, не помнил о словах пророка Магомета, славшего своих родственников под защиту эфиопского короля и ценившего того за терпимость к иноверцам.

С мечом шёл имам по землям эфиопов, и другие имамы тоже спешили добить сопротивлявшееся из последних сил царство.

И однажды воины ислама вышли к ручью, который, как сообщил проводник, звался Иорданом. Имам улыбнулся совпадению.

— Святая река, — сказал он с усмешкой, но слова его не удивили проводника.

— Это святое место, — сказал тот. — Здесь построены священные храмы, равных которым нет в мире.

Имам кивнул. Нет так нет. Он уже всякого насмотрелся в этой упрямой стране и думал, что вряд ли что-нибудь его удивит… Над городком Лалибела поднимается гора Абуна-Йосиф, пятна красного вулканического туфа кровавятся по зелени склонов. Никаких чудес не видно. Проводник попросил подняться за ним по склону горы. Солдаты обогнали имама, чтобы проверить, нет ли впереди засады, и, пока предводитель арабов поднимался к чуду, обещанному проводником, они согнали на широкий, вырубленный в скалах двор монахов, стариков и женщин с детьми, прятавшихся в монастыре.

Перед имамом возвышалась церковь христианского Бога, не очень большая и не очень тщательно отделанная, красная, как и гора.

— Ну, — обернулся к проводнику имам. — Где же чудо?

Монахи и женщины жались к стене. Плакали испуганные дети.

— Соизвольте сойти с коня.

— Зачем?

— Войдите внутрь.

Имам подчинился.

И, только пройдя под аркой портала церкви, он понял. Имам долго пробыл внутри церкви, переходя от статуи к статуе, разглядывая барельефы и проводя ладонью по колоннам и стенам. А затем приказал загнать в храм монахов и беженцев.

Ему было горько и обидно оттого, что люди потратили такие усилия и проявили такое умение для восхваления ложного Бога.

— Церквей здесь одиннадцать, — сказал проводник. — Они соединены подземными ходами и галереями, и если вы прикажете…

Имам махнул рукой. Он не хотел видеть других церквей. Ему было достаточно одной, вырубленной из этой скалы целиком, вплоть до арок, колонн, статуй, барельефов, — вечный памятник Богу и строителям храма.

Имам приказал принести хворост и разжечь на полу храма костёр.

Сухой хворост быстро занялся, и блики пламени заставили гримасничать и смеяться суровые лики святых.

— Вы можете резать камни во славу вашего Бога, — сказал имам. — А кто из вас настолько любит его, чтобы добровольно ступить в костёр?

Монахи молчали.

— Ну!

И тогда одна из женщин шагнула в разгоревшийся костёр.

Имам отвернулся от огня и крикнул солдатам, чтобы они вытащили её из костра.

«К сожалению, — пишет арабский летописец, — лицо её уже обгорело с одной стороны. И имам решил не разрушать эти храмы, а лишь сорвать покровы, взять драгоценности, собранные там, и испортить лица изображениям идолов».

Так неизвестная женщина спасла от гибели храмы Лалибелы. И это было именно так, ибо записал эту историю арабский летописец, которому не было нужды прославлять христианские деяния: подвиги славного имама Ахмеда были темой его сочинения.

…Войска арабов двигались к столице Эфиопии. Ослабевшему государству не под силу было выстоять перед этим нашествием. Но неожиданно пришла помощь с океана. От единоверцев.

Проникновение португальцев в Индийский океан — одна из наиболее кровавых и трагических страниц в истории Востока. Ворвавшись в океан, корабли Васко да Гамы и эскадры, шедшие следом, грабили, топили, жгли корабли и города индийцев и арабов, уничтожали всё, что стояло на пути, ибо цель была запугать, ошеломить прежних хозяев океана.

Лишь для Эфиопии было сделано исключение, её объявили союзником Португалии — разногласия в тонкостях религии были отложены на будущее. И поэтому, когда негус обратился к португальцам с просьбой о помощи, на берег Эфиопии высадился португальский отряд в пятьсот солдат, моряков и благородных идальго. Во главе его, в панталонах и жилете из красного бархата и золотой парчи, французском плаще из дорогой чёрной ткани, расшитой золотом, и в чёрной шляпе, усыпанной драгоценными камнями, выступал сам дон Криштован, пятый сын адмирала Васко да Гамы. Дону Криштовану было ужасно жарко, но он представлял здесь христианнейшего короля и потому терпел эти муки. Арабские имамы были разбиты.

В несколько лет португальцы наводнили Эфиопию, словно саранча. Впереди солдат и торговцев шли христианские миссионеры. Португальцы старались превратить Эфиопию в добровольную колонию и переусердствовали. Недовольство против спесивых и жадных союзников накапливалось с каждым годом, и, когда иезуитам удалось обратить в католичество одного из негусов, произошёл взрыв. Эфиопия восстала, многие из миссионеров были убиты, а оставшимся в живых семи тысячам португальцев пришлось покинуть страну.

Португальские миссионеры, как это случалось не раз, проявили себя не с лучшей стороны, за что и поплатились. Однако они принесли существенную пользу современной исторической науке. Как лазутчики они были мастерами своего дела. Уже в XVI веке миссионеры проникли в самые отдалённые уголки Эфиопии, туда, где после них европейцев не было вплоть до начала нашего века. И оставили подробные описания всего, что видели.

А один из миссионеров, Альвареш, добрался и до Лалибелы, чуть было не разрушенной имамом Ахмедом Граном.

Посвятив несколько страниц своего труда восторженному описанию церквей Лалибелы, он завершил его такими словами: «Я прекращаю, чувствуя утомление от моего труда и пребывая в уверенности, что никто не поверит мне, если я напишу более, да и за то, что я написал, меня будут корить как лжеца. Но клянусь именем Господа, что всё, написанное здесь, правда, я мог бы написать куда больше, если бы не боялся обвинений во лжи». Потом, решив, видно, что репутация его всё равно погублена, миссионер всё-таки не удержался и добавил: «Подобного храмам Лалибелы не отыщешь во всём мире».

Лалибела — странное, словно сделанное из колокольчиков слово — не только географическое название. Это имя одного из эфиопских царей династии Загве, правившего с 1182 по 1220 год (иногда встречаются иные даты его царствования, что происходит из-за разночтений между эфиопским и европейским календарями).

Ничем особенным негус Лалибела не выделялся среди других царей, и если впоследствии Церковь провозгласила его святым и придала ему соответствующие черты, причиной тому — храмы Лалибелы.

Порой создание того или иного памятника понятно, логично и объяснимо вполне реальными причинами. Карнакский храм получился именно таким, какой он есть, потому что являл собой основное святилище страны. Тадж-Махал должен был быть построен, ибо он — гробница жены Великого Могола. Эти памятники могли быть иными, но возникновение их закономерно. А вот появление храмов Лалибелы ничем не объяснишь, хотя бы потому, что в Эфиопии у них нет предшественников и единственный в мире их прототип и близнец находится на другом берегу Индийского океана и отделён не только расстоянием в несколько тысяч километров, но и половиной тысячелетия.

К сожалению, побуждения царя Лалибелы определить невозможно, зато их следствие налицо.

Так или иначе, примерно в 1200 году царь замыслил создать чудо на берегу ручья с претенциозным названием Иордан. Скорее всего, в этих местах уже существовали пещеры, где жили христианские отшельники, может, даже какой-то исключительный по святости аскет, имени которого история не сохранила. Здесь был применён необычный способ строительства. В склоне горы вырубалась траншея глубиной десять — пятнадцать метров, которая квадратом охватывала громадную глыбу породы, а из этой глыбы высекали церковь. Достигались сразу две цели. Во-первых, не надо было решать проблемы, стоящие перед обыкновенным строителем, так как автор получал уникальную возможность ваять целый храм как статую. Во-вторых, что немаловажно в то тревожное время, церкви были потаёнными: каждая из них стояла в яме. Между церквами в горе были проделаны подземные пещеры и ходы, по которым можно быстро и незаметно перейти в соседний двор.

Из одиннадцати церквей десять построены при царе Лалибеле, одиннадцатая, в его честь, — вдовой царя.

Церкви не повторяют друг друга, но все они эфиопские, ни одна из них не могла быть построена в другом месте. Лаконичность и строгость эфиопской архитектуры, которая зародилась в Аксуме и сохраняет по сей день определённые черты, помогает учёным реконструировать древние постройки. Если возникают сомнения в том, каким был дворец в Колоэ или Аксуме, достаточно обратиться к средневековым замкам Гондара, чтобы в зубчатых стенах, выступающих пилястрах и квадратных колоннах угадать древние традиции, да и современный каменный дом с арками и колоннами, с террасами строится по тем же канонам, что и дворцы Аксума. Торжество эфиопского стиля тем более впечатляет, если вспомнить, что царь Лалибела, задумав грандиозное строительство, призвал иноземных мастеров в помощь своим, эфиопским.

В летописях сохранились сведения о том, что к Лалибеле приехало пятьсот иноземных строителей и художников из Египта и Иерусалима. Ещё одну любопытную деталь сохранили летописи: инструменты для строительства собирались по всей стране и в специальных мастерских изготавливались новые. И неудивительно: строительство продолжалось двадцать четыре года.

Церковь Лалибелы. Эфиопия

Храмы почти полностью сохранились, если не считать повреждений, нанесённых некоторым статуям и барельефам мусульманскими завоевателями. Но, за исключением этих горестных эпизодов, христианские монахи никогда не покидали Лалибелу и тщательно оберегали церкви.

Невозможно рассказать обо всех одиннадцати церквах-скульптурах, но упомянуть хотя бы вкратце о двух, наиболее интересных, следует.

Церковь Святого Георгия стоит несколько особняком от остальных. Она совершенно невидима, пока не подойдёшь к ней вплотную.

Представьте, что вы идёте по пологому склону горы, между редкими коренастыми деревьями, и вдруг оказываетесь на краю обрыва — траншеи. В этом каменном колодце глубиной двенадцать метров стоит церковь, крыша которой вровень со склоном горы. Учитывая необычность точки, с которой зритель может увидеть храм, строители сделали его в плане правильным крестом. Вот этот крест длиной двенадцать метров с нанесённым на него геометрическим орнаментом и видишь у своих ног. Помимо четырёх фасадов, как у любого другого здания, церковь имеет и пятый (крышу), обращённый к небесам.

Если же спуститься в колодец, то оказываешься перед высоким красным храмом, стены которого оживлены карнизами, пилястрами и разнообразными окнами (зодчим не надо было беспокоиться о таких деталях, как рамы или переплёты, поэтому возникли окна в виде крестов, квадратов, свастик, овалов).

Самый большой из лалибельских храмов — Медане-Алем. Сторона его — более тридцати метров. Со всех четырёх сторон он обнесён колоннадой. Десятиметровые квадратные колонны поддерживают украшенный простым узором портик, а фасад, спрятанный за колоннадой, вытесан так, будто сложен из толстых деревянных балок, концы которых даже вылезают из стен.

Здесь не раз уже повторялись слова: ничего подобного в мире нет. Но по отношению к храмам Лалибелы этого не скажешь, потому что такой храм есть. Совпадение настолько удивительно, что я позволю себе объединить эти два сооружения, разделённые временем и пространством, в одной главе, чтобы подчеркнуть прихотливость путей творчества, могущих привести созидателей в разных местах Земли к поразительно схожим решениям.

…Традиции пещерного зодчества в Индии сложились за много веков до нашей эры, а с укреплением там буддизма пещерный храм стал настолько обычен, что к началу Средневековья их было построено несколько тысяч. Самые знаменитые — пещерные храмы Аджанты и Элуры. Происходящие от скромных пещер буддийских отшельников, пещерные храмы постепенно превращались в значительные сооружения. Одно время они становятся основным видом индийского культового зодчества и оказывают такое влияние на развитие индийской архитектуры, что даже в храмах, построенных вдали от скал и гор, угадываются их предки — пещеры. Сам храм, схожий с крутой пирамидой, сложно изукрашенной скульптурами и барельефами, напоминает гору, а его внутренние помещения, придавленные плоскими перекрытиями, вызывают ассоциации с пещерами.

К середине I тысячелетия нашей эры пещерные храмы стали изысканны, сложны и огромны. Достаточно сказать, что буддийская пещера-храм Тхин-Тхаль в Элуре поднимается на три этажа, каждый площадью восемьсот квадратных метров. Площадь пещеры Дас-Аватар — около тысячи метров.

К началу Средневековья пещерных храмов строилось всё меньше. Тому несколько причин: упадок буддизма, истощение запасов подходящих скальных обрывов, желание индуистских правителей сооружать храмы у себя в столицах, а не в неудобных местах, диктуемых прихотями природы.

И вот на закате эры пещерных храмов появился в Южной Индии храм Кайласанатха в Элуре, возведённый по приказу раджи Кришны из рода Раштракутов. Произошло это в конце VIII века.

Храм Кайласанатха воплотил в себе два направления в индийском зодчестве. В нём слились пещерный храм и храм наземный, традиции храмов Аджанты и храмов Канчипурама.

Сочетая пещерное и наземное зодчество, Кайласанатха построен так же, как церкви Лалибелы: в пологом склоне горы вырубили траншею, окружившую монолитную глыбу, а затем эту глыбу скульпторы превратили в храм с двумя внутренними залами, множеством статуй и барельефов.

Храм Кайласанатха. Индия

Храм Кайласанатха, возведённый на пятьсот лет раньше, чем церкви Лалибелы, превосходит их размерами, сложностью и изысканностью форм. И неудивительно: эфиопские мастера были изобретателями, каждый храм — первый и единственный. В Индии архитекторы не только имели опыт строительства подобных сооружений (хоть никогда ещё храм не строился именно таким способом), но и пользовались подробными трактатами по строительству, где были изложены все нормы и правила. Это, разумеется, ограничивало инициативу зодчих, лишало их права экспериментировать, зато давало им уверенность. К тому же царю Лалибелы, правившему обедневшей Эфиопией, пришлось собирать по стране инструменты, торговаться с мастерами, ввозить скульпторов и каменщиков из других стран, а у властителей Деканской империи были в распоряжении десятки тысяч опытнейших мастеров и избыток инструментов.

Для сравнения достаточно обратиться к размерам храма Кайласанатха. Колодец, в котором он стоит, почти сто метров в длину, пятьдесят — в ширину. Основание храма — шестьдесят один на тридцать три метра, а высота его — тридцать метров. То есть в храме Элуры могли бы разместиться почти все лалибельские здания, к тому же по числу скульптур и барельефов Кайласанатха богаче, чем все эфиопские церкви, вместе взятые.

К счастью, эти арифметические подсчёты ничего не значат. Произведение искусства не измеряется кубометрами. Лалибела и Кайласанатха не соперники. Сравнивать их и нельзя, но соблазнительно обратить внимание читателей на то, что, по каким бы различным путям ни шла человеческая мысль, на этих путях встречаются удивительные совпадения.

Зимбабве

Копи царя Соломона

Как и многие рассказы об Африке, этот тоже начинается с записок португальца. «В центре этой страны, — рассказывает португальский путешественник XVI века ди Гоиш, повествуя о той части Африки, где ныне расположена Южная Родезия, — находится крепость, сложенная из больших тяжёлых камней… Это весьма интересное и хорошо выстроенное здание, при укладке которого, согласно сведениям, не употреблялось никаких скрепляющих материалов… Крепости, сооружённые таким способом, высятся и в других районах равнины. Всюду у царя есть свои наместники… Царь Бенамотапы владеет огромным государством…»

Вернее всего, португальцы не забирались столь далеко вглубь материка, и сведения о Зимбабве, встречающиеся в трудах того времени, почерпнуты у торговцев с восточного побережья Африки, которые часто бывали в царстве Мономотапы (так произносился титул царя, португальцы звали его Бенамотапой), могущественном средневековом африканском государстве.

Последующим европейским путешественникам рассказы о царях и крепостях не были интересны: Европа выкачивала из Африки её богатства, в первую очередь рабов. И в течение нескольких столетий никаких сведений о таинственной крепости в Европу не поступало.

Лишь сто лет назад английский путешественник Адам Роджерс забрёл в долину реки Лимпопо и в трёхстах километрах от реки, в зарослях кустарников, обнаружил развалины гигантских каменных сооружений, которые он даже не смог толком описать, так как не видел раньше ничего подобного. Ясность внёс немецкий геолог Маух. Спустя несколько лет он попал в те же места, осмотрел руины и объявил, что видел, без сомнения, копию храма царя Соломона, а в долине, под крепостью, — копию дворца царицы Савской, в котором она изволила пребывать во время своего визита в Иерусалим.

Трудно сегодня догадаться, откуда у геолога Мауха возникла теория о храме царя Соломона и местожительстве царицы Савской, но в Европе, охваченной в то время интересом к Африке, которую делили европейские державы, слухи об открытии Мауха стали сенсацией. Очевидно вдохновлённый этим рассказом, английский писатель Райдер Хаггард написал известный роман «Копи царя Соломона».

В 1890 году в долине реки Лимпопо появился отряд англичан, и фактическая сторона рассказов Мауха подтвердилась. Громадные каменные строения в самом деле возвышались в том районе, а по соседству жили племена, совершенно не представлявшие себе, кто и когда мог сотворить эти сооружения.

Вслед за военными отрядами на земли народов машона и матабеле пришли и первые белые поселенцы: земли здесь плодородные, а климат куда лучше, чем в Западной Африке. Поселенцев в их довольно одинокой жизни утешала мысль, что они — не первые колонизаторы в этих краях. Ещё царь Соломон пытался присоединить эти земли к своей короне. «Теперь, — писал один из них, — в стране Офир находятся англичане, которые заново открывают сокровища древности».

Сведения о том, что именно здесь лежит библейская золотая страна Офир, не были вымыслом англичан. Когда Васко да Гама пытал зинджей, попавших к нему в плен у берегов Мозамбика, один из них признался, что золото, уходящее из Африки через восточный порт Софала, в самом деле поступает из глубины континента: он сам видел старые книги и свитки, из которых явствует, что речь идёт о тех самых копях, откуда раз в три года получал золото царь Соломон.

Когда эти сведения достигли португальского короля Маноэля Счастливого, тот немедленно приказал принять все меры, чтобы золото шло только к нему. С 1489 года Софала официально именовалась в португальских документах как «земля, в которой расположены золотые копи».

Португальские короли получали золото из Африки далеко не в тех количествах, в каких желали бы: мешали конкуренты — местные торговцы. Их было так много, что всех не изведёшь. Но главным врагом португальского короля оставались собственные же подданные. Подсчитано, что три четверти получаемого в Африке золота оседало в карманах чиновников и комендантов крепостей.

Легенды об Офире возродились уже на рубеже нашего века. Золотая лихорадка, охватившая земли машона и матабеле, по размаху не уступала калифорнийской или аляскинской — она лишь не обрела своего Брета Гарта или Джека Лондона, и потому о ней известно немного. Но достаточно сказать, что к 1900 году в тех краях было зарегистрировано 114 тысяч заявок на золотоносные участки, в основном на месте древних рудников, которые казались золотоискателям наиболее верным путём к богатствам Офира. В течение нескольких лет от рудников и следа не осталось, а вот золота нашлось немного, ибо рудники зачастую были выработаны уже много лет назад. Заодно золотоискатели разрушили все старинные плавильные печи, мастерские и жилища рудокопов.

Наступила очередь развалин древних крепостей и дворцов. Первым догадался искать здесь сокровища царя Соломона некий Поссельт, который принялся за дело в 1888 году. Он облазил руины Зимбабве, золота не нашёл, зато откопал несколько изображений птиц из мыльного камня (стеатита), к которым проводники относились с суеверным ужасом.

Развалины Большого Зимбабве. Зимбабве

…Золотоискатель впервые увидел цитадель Зимбабве с вершины скалистого гребня, спиной крокодила поднимающегося над долиной. Стоявшая там крепость, которую археологи впоследствии назвали Акрополем (Маух считал её храмом царя Соломона), была возведена на самом гребне «крокодила» таким образом, что скалы гребня, соединённые перемычками из неотёсанных глыб, вошли в неё составной частью. Спускаясь затем по склону десятиметровой толщины, стена полукольцом охватывала большой внутренний двор. По верху стены сохранились обрубки колонн, а внутри крепости — множество помещений, где укрывались в тяжёлые времена жители долины.