7 и 37 чудес. От Африки до Индии

Через несколько лет одну из статуй, сидевших у входа в храм, ту, что была ближе других к реке, расчистили. Статуя достигала двадцати пяти метров в высоту и была вырезана, как и весь храм, из скалы. Вес её (что узнают куда позже и что будет немаловажно для тех, кто придёт сюда в середине XX века) превышал 1200 тонн.

Стало ясно, что статуя изображает Рамзеса II, одного из последних великих строителей Нового царства, построившего этот пещерный храм за тринадцать столетий до нашей эры.

С тех пор Абу-Симбел стал одним из самых популярных мест паломничества туристов в Египте и самой южной точкой, до которой добирались туристы.

Одной из них была Амелия Эдвардс, попавшая туда в один из октябрьских дней 1870 года. Она вошла в храм утром, когда ещё нежаркое осеннее солнце поднялось за Нилом, освещая постепенно фасад храма. В тот момент, когда Амелия Эдвардс проходила между высокими пилонами, солнце как раз высветило лица статуй — три одинаковых гигантских лица, голова четвёртого колосса упала и лежала у ног статуи.

Амелия не спешила. Несмотря на жару и духоту в храме, она шла медленно, задерживаясь у барельефов, и проводник терпеливо вёл факелом вдоль стен, заставляя статуи гримасничать. Наконец Амелия добралась до последнего зала — святилища… И вдруг ей показалось, что её настигает огонь: ослепительный свет ударил в спину, и луч солнца упёрся в фигуры Рамзеса и бога Амона, сидящих у задней стены святилища. Несколько минут статуи купались в солнечном свете, потом луч исчез, и святилище вновь погрузилось в темноту. Так было сделано открытие.

Оказалось, что храм построен с таким расчётом, что дважды в году, утром, поднимающееся солнце пронзает всю анфиладу подземных залов и освещает статуи святилища. Подсчитано, что впервые солнце осветило статуи 20 октября 1274 года до нашей эры, в день тридцатилетнего юбилея царствования Рамзеса II.

Пожалуй, на этом и можно бы завершить рассказ об Абу-Симбеле, дополнив его несколькими фразами о том, как строили и раскрашивали этот храм, или рассуждениями (впрочем, ничего не объясняющими), почему Рамзес избрал местом для столь гигантского строительства пограничный район своей державы, пустынный и безлюдный…

Но судьбе было угодно, чтобы с Абу-Симбелом была связана драматическая история наших дней.

Уже к началу строительства Асуанской плотины было ясно, что созданное людьми водохранилище — озеро Насер постепенно затопит побережье Нила выше первых порогов и под воду уйдёт ряд памятников Верхнего Египта и Нубии. И наверняка храмы Абу-Симбела — малый храм, увиденный Буркхардтом, что построен в честь царицы Нефертари, и большой храм — Рамзеса и Амона.

Когда об этом стало известно, возникло множество планов спасения Абу-Симбела. В ЮНЕСКО, возглавившую кампанию по спасению храмов, поступали проекты со всех концов света. Помимо ряда просто фантастических либо фантастически дорогих существовали проекты реальные. Например, французский проект предлагал сооружение вокруг храмов каменной, заполненной песком дамбы. Однако вскоре выяснилось, что если сооружение самой дамбы вполне осуществимо, то стоимость системы отвода просачивающейся сквозь дамбу воды превысит стоимость сооружения самой дамбы, но не даст гарантии, что храм будет в безопасности. Итальянские инженеры предложили вырезать из скалы оба храма целиком и поднять их домкратами. Но для этого требовалось создать домкраты, способные поднять две глыбы в 300 тысяч тонн и в 60 тысяч тонн весом. Был проект соорудить громадные понтоны, дождаться, пока вода подступит к храмам и сама поднимет их выше. Из Польши поступил проект, который предлагал оставить храмы под водой, но покрыть их железобетонными колпаками. Наконец, англичане предложили затопить храмы, но окружить их тонкой стеной, которая бы не пропускала к храмам мутные воды Нила, а создала как бы аквариум чистой воды, чтобы туристы могли любоваться затопленными храмами с пароходов.

В результате долгих переговоров и рассмотрения сотен проектов ЮНЕСКО и правительство АРЕ остановились на итальянском проекте подъёма храмов домкратами. Но последнее слово осталось не за инженерами, а за финансистами. Стоимость итальянского проекта составляла девяносто миллионов долларов — сумму, которую оказалось невозможным выделить.

Время не ждало — вот-вот должно было начаться заполнение водохранилища. И тогда пришлось пойти на компромиссный план, предложенный шведами: распилить храмы на блоки, поднять их поочерёдно вверх и там, на новой площадке, собрать храмы вновь.

Однако и этот план оказался крайне сложным. Без преувеличения можно сказать, что спасение Абу-Симбела стало одним из замечательных инженерных достижений XX века.

Работы начались с того, что параллельно со строительством городков для инженеров и рабочих, подвозом оборудования и материалов были сделаны пескопроводы — большого сечения трубы, сквозь которые к храмам Абу-Симбела подавался песок. Строители, как ни странно это может показаться, намеревались вернуть храмы к тому состоянию, в котором их увидел Буркхардт сто пятьдесят лет назад. Лишь после того как статуи у храмов были полностью погребены под тысячами тонн песка, начались работы: следовало взорвать скальный козырёк, нависающий над статуями, убрать лишнюю породу над самим храмом.

После того как козырёк был взорван и глыбы камня по песчаному склону скатились к поднимающейся воде, начались раскопки: надо было добраться до пещерного храма сверху, через многометровую толщу породы. В то же время срочно ставили забор из стальных свай: Нил поднялся уже так высоко, что в весенний разлив мог затопить храм. К сваям насыпали дамбу: весной 1965 года Абу-Симбел совсем исчез — за дамбой и песчаной горой.

И тогда, завершив подготовительные работы, начали самое главное — распилку храма.

Песчаник, из которого состоит скала, сравнительно мягок, но это, облегчая работу, в то же время призывало к особой осторожности. Мягкость и податливость камня грозила опасностями, ведь голова второго от реки колосса упала ещё при жизни Рамзеса.

Прежде чем начать разборку храма, специалисты простучали, проверили каждый квадратный сантиметр памятника, составили подробные схемы, на которых отметили любую трещину и раковину, а все подозрительные места скрепили полимерными клеями. Для того чтобы распилы были точными и тонкими, из Италии пригласили камнерезов с мраморных карьеров — знаменитых мастеров этого дела. Итальянские рабочие и их помощники — египетские каменотёсы тонкими пилами осторожно пилили камень, причём порой им приходилось работать, согнувшись под потолками храмовых помещений, среди тесных стальных лесов, которыми были обнесены храмы изнутри.

Наступил знаменательный день 10 октября 1965 года. В том году святилище храма не дождалось, пока луч света проникнет туда снаружи: крыша была уже снята и поднята по блокам на подготовленную площадку. Там же стояли рядами блоки: одинаковые павианы человеческого роста, что ещё недавно составляли портик храма, пронумерованные, забинтованные, словно мумии, колонны и пилястры из нижних залов… 10 октября подъёмный кран протянул крюк к лицу крайней статуи… Журналист, присутствовавший при этом, записал в дневнике: «Рассвет привлёк на площадку участников события. Солнце чуть поднялось над горизонтом, когда крановщик получил приказ начинать. Медленно, медленно лицо бога-царя отделилось от ушей… это было зрелище, которого я никогда не забуду. На какое-то мгновение мной овладела дикая мысль, что великого фараона пытаются уничтожить современные варвары. Повиснув на тросе, громадное лицо медленно поворачивалось вокруг оси. Казалось, выражение лица под лучами солнца преображается игрой света и тени… Затем лицо фараона нежно уложили на подстилку специального трейлера, чтобы тот отвёз его на платформу, где уже хранились прочие части храма».

А для строителей лицо фараона — лишь блок номер такой-то, один из тысяч блоков, каждый из которых нужно доставить на новое место в целости и сохранности. Это не означает, что инженеры и рабочие не могли так же чувствовать красоту и величие колоссов, как и приезжий журналист, — им просто было некогда. Вся операция по спасению Абу-Симбела велась как непрерывная гонка, соревнование с Нилом: к августу 1966 года все работы должны были быть закончены, иначе вода озера Насера хлынет через временную дамбу и всё, что не успели поднять наверх, станет её добычей. Впервые за много тысячелетий открытые для солнца и воздуха помещения — залы и колоннады храмов — поражали прежде всего тем, сколько сил и умения потратили художники и скульпторы Древнего Египта, чтобы украсить внутренние помещения. Сотни барельефов и фресок писались в душной темноте при свете факелов или светильников — там, где и полчаса трудно пробыть. Все стены исписаны сплошь — этот титанический труд совершён во славу фараона-бога. В те отдалённые места изредка наезжали паломники да государственные чиновники. И лишь порой по залам, мимо статуй Рамзеса, проходил жрец, свет от языка пламени касался фресок на стенах, и вновь храм погружался во тьму.

Храм построен в ознаменование «седа» фараона — тридцатилетия его восшествия на трон. «Сед», как полагают, был памятью о тех отдалённых временах, когда вождя племени, достигшего старости, убивали, дабы передать его функции более молодому правителю. Поэтому «сед» в Древнем Египте означал как бы возобновление царской власти, новое царствование. Для того чтобы оно прошло не менее удачно, чем предыдущее, следовало показать богам, чего великий фараон стоит. Оттого столь велики колоссы у входа, оттого барельефы в храме столь торжественно рассказывают о победах над хиттитами, которые в действительности были лишь оборонительными боями. Всё это предназначалось не для посетителей, а должно было напоминать богам, видящим и во тьме, что фараон достоин принадлежать к их когорте.

При переносе храма параллельно шло его изучение, которым занимались египетские археологи. Ведь редко выдаётся такой случай: на глазах у учёных целый храм извлекается на свет и можно изучить не только каждую букву надписей, но и каждую трещину, каждую ошибку художника, каждую прихоть фараона, тщательно скрываемую от смертных. К примеру, удалось увидеть на одном из барельефов, что первоначально фараон был изображён стоящим перед восседающими Амоном и богиней Мут. Затем последовал приказ изменить табель о рангах. Скульпторы перекроили барельеф таким образом, что теперь Рамзес уселся между богами как равный. А для того чтобы новый бог уместился, пришлось отодвинуть богиню Мут направо и уменьшить её.

Стало ясно, что во время строительства и украшения внутренних помещений храма умерла любимая наложница фараона Исет-Неферти. Дело в том, что дочь Рамзеса и Исет-Неферти изображена на барельефах главного зала как принцесса, вместе с матерью и отцом. И вот в глубинных помещениях найдены фрески, изображающие её уже как царицу. Это могло случиться только после смерти её матери. Обычаи, разрешавшие фараонам жениться на своих сёстрах и дочерях, имели определённые этические ограничения.

Вскоре после завершения строительства, очевидно ещё при жизни фараона, голова одного из колоссов упала к его ногам. Строители храма недосмотрели какую-то трещину или каверну в песчанике. Поставить голову на место оказалось невозможным. Неизвестно, воспринял ли фараон это как дурное предзнаменование либо, как бог, был выше частностей, но по всему, что удалось понять в разобранном храме, конструктивные недостатки и частичные разрушения, обнаруженные в первые же десятилетия после сооружения храма, так и не были исправлены.

Ещё лет триста храм был действующим: в нём жили жрецы и раз в год выносили к Нилу ладью со статуями божеств, включая статую Рамзеса, но затем Египет потерял власть над Нижней Нубией, храм был заброшен, и песок пустыни начал ручьями ссыпаться с плато, постепенно поднимаясь к статуям.

Ещё одна любопытная деталь обнаружилась при работах: удалось установить, что к VI веку до нашей эры песчаная гора достигла бёдер колоссов. Тогда через эти места проходила армия греческих и финикийских наёмников, посланная на очередное покорение Нубии. Видно, армия не спешила: два наёмника поднялись по песчаному склону к бедру Рамзеса и, основательно поработав ножами, высекли на ноге фараона-бога следующее «коммюнике»: «Царь Псамметих пришёл к Элефантине, и те, кто был с Псамметихом и плыл вверх по реке, пока было возможно, написали это. Потасимто вёл иностранцев, а Амасис — египтян. Мы написали это: Архон, сын Амоибихоса, и Пел-кос, сын Удамоса». Это — одна из древнейших греческих надписей.

…Строители успели. В дни, когда воды озера Насера уже подбирались к площадке, на которой недавно ещё стоял храм, началась сборка блоков, а затем и колоссов на верхней террасе, где в скалах была вырублена ниша, могущая вместить огромный храм. Уже иные проблемы волновали строителей: что делать с упавшей некогда головой второго колосса? Как заштукатуривать шрамы между блоками…

Директор Египетского археологического управления, размышляя вслух над вторым вопросом, сказал: «Повреждения, нанесённые фараону, будут залечены. Соединительные швы будут заполнены раствором вплоть до нескольких миллиметров от поверхности. Мы могли бы добиться и большего: не только залечить раны, но и сделать швы незаметными. Но будет ли это справедливо по отношению к нашим предкам, к нам самим и тем, кто придёт сюда после нас?»

Тимгад

Образцовый римский город

В Северной Африке существовало в древности несколько цивилизаций, сменявших, поглощавших друг друга и, разумеется, взаимно обогащавшихся, желали они того или нет.

Египет не распространял свою власть на запад дальше Ливии, но идеи и посланцы его достигали даже Атлантического побережья. Недаром следы египетского влияния найдены на фресках Тассили.

Вслед за египтянами в тех краях появились финикийцы — величайшие торговцы и мореплаватели древнего мира. Их города возникли пять тысяч лет назад на берегах сегодняшних Ливана и Сирии.

Библия в переводе на русский означает «книга». Происхождением своим это слово обязано финикийскому городу Библу (Гублу), в котором (хотя не все лингвисты с этим согласны), очевидно, была разработана фонетическая письменность.

Финикийцы, в отличие от других создателей фонетического письма, не только «внедрили» его в обиход, но и разнесли по всему Средиземноморью.

Именно финикийцы за две тысячи лет до Васко да Гамы обогнули Африку, причём шли они с востока на запад по приказу египетского фараона Нехо, который восстановил старый канал, соединявший восточный проток Нила с Красным морем. Пройдя канал, остроносые, схожие с полумесяцами финикийские корабли подняли квадратные паруса и поплыли на юг вдоль берегов Африки. Когда, по их расчётам, наступила осень, моряки высадились на берег, посеяли пшеницу, дождались урожая, собрали его, наполнили трюмы зерном и поплыли дальше. Путешествуя таким образом, финикийцы могли не опасаться голода, и длительный путь им не был страшен. Ещё год прошёл в плавании, снова финикийцы высадились на берег, и гребцы превратились в землепашцев. Только на третий год они вернулись в Средиземное море через Геркулесовы столбы.

Об этом путешествии слышал Геродот, но не поверил рассказу. И было отчего не поверить. Вот что пишет мудрый грек: «Вернувшись, они сказали (некоторые им поверили, а я — нет), что, когда они плыли вокруг Ливии, солнце было у них по правую руку».

Разумеется, солнце поднималось справа, как и положено в Южном полушарии. Геродот же, полагавший, что Земля плоская, принял это лучшее и бесспорное доказательство правдивости рассказа финикийцев за фантастическую выдумку.

Куда бы ни попадали предприимчивые и деловые жители финикийских городов, они основывали колонии или торговые поселения, легко приживались на новом месте, приносили с собой новые ремёсла, знания и страсть к перемене мест. Их торговые поселения превращались в города, и цепь финикийских колоний протянулась по всему Средиземноморью. К тому времени, когда корабли путешественников вокруг Африки вернулись в Средиземное море, они могли чувствовать себя как дома в любой его точке: финикийские поселения были на Родосе, Кипре, Крите, Мальте, Сардинии, вплоть до Испании и Туниса. Возвращаясь домой, мореходы, наверное, заглянули и в Карфаген, основанный финикийцами за триста лет до смелого путешествия.

Финикийцы углублялись в Атлантический океан, и никто не скажет, как далеко они заходили в его воды. По крайней мере, известно, что они бывали в Англии, где покупали олово и свинец, и на Азорских островах, в то время как греки и римляне не имели о них представления. Существует гипотеза посещений финикийцами Америки.

Карфаген, один из крупнейших городов античного мира, постепенно распространил свою власть на всю Северную Африку и стал основным соперником Рима. Эта торговая республика, которой правили богатые торговые дома, кое в чём была сходна с Венецией Средних веков. Её корабли были хозяевами в Средиземном море, а караваны уходили из Карфагена в глубь Африки, достигая саванны, откуда в Карфаген поступали слоны, чёрные рабы, золото и железо.

Пунические войны, известные каждому школьнику, славные имена карфагенских полководцев Газдрубала и Ганнибала, битвы у ворот Рима, морские сражения — титаническая борьба сильнейших государств того времени привела к крушению Карфагена. На пороге новой эры он пал и был разрушен, но финикийские колонии в Северной Африке не исчезли. Население в них было смешанное, финикийцы составляли лишь меньшинство: там жили ливийцы, берберы, выходцы из Азии и Италии, арабы и негры; создавая свой мир на африканском берегу, финикийцы умело вписывались в существовавшие связи, постепенно занимая главенствующее положение и подчиняя себе местные династии.

По тому же пути пошли и сменившие карфагенян римляне — третья власть в Северной Африке. Римский порядок оказался даже более эффективным и прочным, чем власть Карфагена. Подобно тому как кушитское царство внешне восприняло египетский пантеон, египетское искусство, египетские концепции власти, так и города, созданные Римом на месте финикийских в Северной Африке, внешне не отличались от римских городов Европы или Азии: римляне были умелыми организаторами империи.

Несмотря на то что население городов Магриба оставалось смешанным и римляне никогда не составляли там большинства, атрибуты римского города здесь настолько очевидны, что, в случае если такой город пощадило бы время и враги, нелегко было бы сказать сразу, в каком районе Римской империи он построен.

Характерным примером такого города в Северной Африке был Тимгад. Основанный в 100 году нашей эры на месте карфагенского поселения императором Траяном, он получил вскоре права римского города, то есть признание его граждан почти равноправными гражданами империи. Расширившись до крайних пределов своего могущества, империя заботилась о верности окраин.

Тимгаду повезло: когда он пришёл в упадок и потерял своё значение, его сравнительно быстро забросили и забыли. После падения Римской империи он перешёл под власть Византии, но, когда часть города разрушило землетрясением, он уже умирал.

Экономическая система Римской империи была подорвана, экспорт пшеницы, которым держалась Северная Африка, упал, климат стал суше, иссякли источники, питавшие город, и потеряла смысл сложная водопроводная система, за тринадцать километров с помощью акведуков подававшая воду от источника в горах к фонтанам и резервуарам Тимгада. И то, что в римские времена казалось несложной инженерной задачей — найти новые источники и провести ещё несколько километров акведуков, — к началу Средневековья стало уже не под силу. Сахара взяла своё. Люди покинули город и забыли о нём. А так как воды поблизости нет, то и крестьяне не селились рядом с развалинами и не растаскивали, как случалось в иных местах, драгоценные плиты на хозяйственные постройки. Сахара, погубившая город, сохранила его подобно тому, как лава сохранила Помпею.

Тимгад, образцовый римский город, был построен с помощью линейки и циркуля: две широкие центральные улицы пересекали его, встречаясь в центре. За ними шахматными клетками вплоть до городских стен, напоминающих о том, что Тимгад вначале был военным лагерем, как и многие колониальные города империи, шли одинаковые жилые кварталы. Впоследствии, когда город стал центром района, военный лагерь был перенесён в Ламбес, где сохранилась внушительная, чем-то похожая на средневековый замок, триумфальная арка.

Среди однообразных кварталов, маленьких домиков горожан возвышаются крупные общественные здания: римскому городу было положено иметь их полный набор. Городские бани, где сохранились подвалы топок, откуда шёл пар, обогревая ванные. Там и сегодня угадываются тёплые и горячие бассейны, зал для натираний и площадки для неспешных бесед «настоящих» римских граждан, и в глаза не видевших Рима. Одна из главных улиц города — Декуманус, в каменной мостовой которой сохранились глубокие шрамы — вековые следы повозок, — приводит к величественной арке Траяна; ну какой римский город без триумфальной арки? Статуи, украшавшие её, исчезли, но колонны стоят, как прежде, и улица проходит под тремя пролётами — широким центральным для повозок, боковыми — для пешеходов. Убедились? У нас всё как в Риме! В самом центре находится… разумеется, форум. От главного зала сохранился лишь пол курии, где заседал муниципальный совет, и напротив — базилика, где размещались суд и биржа. Тимгад был в первую очередь торговым городом. Он торговал зерном. От статуй императоров и прочих знатных и достойных лиц остались лишь постаменты, но число их говорит, что и в этом римские граждане различных национальностей старались ничем не отстать от столицы. Две гигантские колонны венчают холм, на котором когда-то стоял Капитолий — храм, посвящённый сразу трём богам: Юпитеру, Юноне и Минерве. Когда-то колонн у переднего фасада Капитолия было шесть, внутри храма огромный зал разделялся на три притвора — каждому богу свой.

Улица Декуманус, арка Траяна. Алжир

Рынок в Тимгаде сохранился лучше, чем в иных римских городах: интересны и необычны лавки с каменными столами и прилавками внутри. Лавки щедро украшены орнаментами и лепниной, заменяющей вывески. Нетрудно представить себе, как шумел рынок, когда собирались здесь караваны из пустыни и с побережья.

Римские граждане старались подражать своим европейским компатриотам и по части искусства. Громадный театр Тимгада достигал шестидесяти трёх метров в диаметре и вмещал до четырёх тысяч зрителей. Вряд ли такие размеры диктовались исключительно тщеславием: город был культурным центром всей округи. К культурным памятникам относится и тимгадская библиотека — полукруглое двухэтажное здание с нишами для свитков, шкафами для книг и даже книгохранилищем во дворе. Строительство библиотеки обошлось, как следует из найденной там надписи, в 400 тысяч сестерциев, и финансировал его некий Марк Юлий Квинтан.

Фонды этой библиотеки были велики даже по современным масштабам — около двадцати пяти тысяч томов.

Казалось бы, город умер, не оставив следов. Стёрлась память о форуме, шумном базаре и журчании фонтанов, мудрых беседах на террасах бань. Завоеватели, пришедшие сюда после того, как умерла память о римлянах, не интересовались ни их книгами, ни их богами, ни театрами…

И всё-таки это не так. Это был город африканский, в какую бы «истинно римскую» оболочку он ни рядился. И когда ушли из него последние римские граждане ливийцы, финикийцы, берберы, негры, то есть торговцы, рабы, ремесленники, — они унесли с собой память о статуях, книгах и театральных масках, и эта память, трансформированная в поколениях, ушедшая в иные области Чёрного материка, влилась ручейком в широкий поток африканской культуры. Хочется верить, что в скульптурах Нок, головах Ифе, стенах Зимбабве хотя не прямо и бессознательно, но отразилось то, что существовало здесь полтора тысячелетия назад, так же как потомки творцов фресок Тассили, уйдя в другие земли, принесли с собой опыт и память о своём высоком искусстве, что никак не умаляет достижений других времён и других народов и не лишает скульптуры Ифе и Бенина их неповторимой оригинальности.

Мероэ

Шлак плавильных печей

Громкая слава страны фараонов, богатство искусства и величие памятников Египта затмили память о странах, лежавших южнее, занимавших территорию нынешнего Судана. И в первую очередь о стране Куш…

Пепи II, фараон VI династии, живший почти за два с половиной тысячелетия до нашей эры, получил послание наместника Юга, Хуефхора, возвращавшегося из похода за пороги Нила. Наместник перечислял богатую добычу — чёрное дерево, слоновую кость, ладан, страусовые перья и чёрного карлика-пигмея. Фараон, выслушав послание, тут же продиктовал ответ — единственное письмо древнего царства, дошедшее до нас, ибо оно было высечено на стене сохранившейся гробницы Хуефхора.

«Выезжай на север к нашему двору, — приказывал фараон. — И захвати с собой этого карлика… когда он будет плыть с тобой вниз по реке, назначь отличных людей, которые будут при нём у бортов корабля, пусть берегут его, чтобы не упал в воду. Когда он будет спать ночью, назначь отличных людей, которые будут спать рядом с ним, проверяй их за ночь десять раз. Мы желаем видеть этого карлика более, чем все дары Синая и Пунта».

Письмо понятно, если учесть, что фараону исполнилось только восемь лет. Фараоны тоже бывали мальчишками, которым безразличны дары Пунта, если можно увидеть настоящего чёрного карлика.

К началу Среднего царства, через пятьсот лет после того, как фараон Пепи (доживший, кстати, чуть ли не до ста лет) увидел наконец карлика, Египет утвердил власть на нубийских землях южнее первых порогов Нила. Прошло ещё пятьсот лет — в те времена история куда медленнее, чем сегодня, разворачивала свою нить, — Тутмос I прошёл походом четвёртые пороги Нила и оставил пограничные посты в областях, где обитали кушитские племена. Миновало ещё пятьсот лет, и Египет, впавший в полосу неудач, потерял власть над кушитами. К тому времени они создали собственное государство.

…Вниз по Нилу, от столицы Судана Хартума, чуть южнее современного города Шенди, железная дорога проходит по району странных холмов. В одном месте она прорезает два из них: на десять метров по сторонам полотна поднимаются почти чёрные, блестящие стены породы. Эти холмы — на сто процентов создание человеческих рук. Чёрная порода — шлак от горевших здесь столетиями плавильных печей.

Далее, за холмами, видны развалины какого-то храма, напоминающего египетский, и пирамиды: в них есть что-то от египетских, и в то же время они резко отличаются от тех, что стоят в тысячах километрах к северу. Пирамиды невелики, несколько метров высотой, куда круче египетских и порой срезаны сверху. Это место напоминает детскую площадку гигантов. Здесь они резвились, сооружая себе игрушки из кубиков — метровых, обтёсанных глыб известняка.

Побывавший в этом мёртвом городе, одной из столиц государства Куш — Мероэ, английский историк Бэзил Дэвидсон так описывает этот до сих пор малоисследованный город: «В Мероэ и прилегающих к нему районах руины дворцов и храмов представляют собой порождение цивилизации, которая процветала более двух тысяч лет назад. А вокруг руин, всё ещё сохраняющих своё былое величие, лежат могильные курганы тех, кто создавал эти храмы и дворцы. Даже несколько часов, проведённых среди развалин Мероэ, позволяют заглянуть краем глаза в ту далёкую эпоху. Стены из красного базальта, испещрённые таинственными письменами, фрагменты барельефов из белого алебастра, некогда украшавших великолепные крепости и храмы, черепки окрашенной глиняной посуды, камни, не утратившие ещё своих ярких узоров, — следы великой цивилизации. Там и сям печально стоят заброшенные гранитные статуи Амона-Ра, бога солнца, и ветер пустыни носит над ними тучи коричневато-жёлтого песка…»

Раскопки в Мероэ начинались неоднократно, но до сих пор эта столица Куша, как и другие города государства, возникшего на южных границах Египта, изучена ещё далеко не достаточно. Когда в 1958 году директор Суданского департамента древностей представил правительству доклад о памятниках, которые надлежит исследовать и раскопать в Мероэ, список их превысил двести объектов. Дальнейшие дополнения к этому списку сделали археологи из ГДР.

Но всё-таки в настоящее время, когда археология превратилась из охотника за ценными предметами в науку о прошлом человечества, в Мероэ сделано немало: отрыт из-под обломков и песка гигантский храм Солнца, исследованы ограбленные в незапамятные времена пирамиды правителей Куша и найдены сложные подземные ходы, которые вели к усыпальницам цариц. Найден список царей Куша, который доказал, что местные династии непрерывно правили государством с 1200 года до нашей эры до 200 года нашей. Изучены керамика, стелы и барельефы, расшифрованы надписи… Сегодня наконец можно сказать, что развалины храмов и городов Куша уже не немы — они заговорили… Заговорила первая великая африканская цивилизация южнее Сахары, многое перенявшая в Египте, развивавшаяся под его влиянием, но впоследствии нашедшая собственные пути и в некоторых аспектах превзошедшая учителей.

Первые века истории Куша связаны с египетским владычеством. Собственная аристократия, жрецы, царский дом во многом перенимали египетские моды и обычаи, хотя вряд ли северные веяния проникали вглубь общества, ибо оно не только отличалось от египетского этнически, но и сами занятия кушитского населения были часто иными: кушиты не были прикованы к реке — дарительнице жизни. Саванна способствовала скотоводству — многие племена, подвластные Кушу, оставались кочевыми.

Очевидно, к 800 году до нашей эры слабые фараоны XXII египетской династии были вынуждены предоставить Кушу независимость. Столицей Куша стал город Напата у четвёртых порогов Нила, центр культа Амона, которого кушиты изображали в виде барана.

Прошло совсем немного времени, и кушитские цари сами начали продвижение на север. Первый из «великих» царей Куша, по имени Кшта, воевал в южных номах Египта. Его сын Пианхи провёл ряд кампаний против египетских властителей, причём есть основания полагать, что он пользовался поддержкой жрецов храмов Амона, которые хотели, чтобы в Египте правил сильный государь, почитавший их бога. А власть Амона, как известно из надписей и позднейших сочинений, была в Куше большей, чем в Египте: многие из действий правителя диктовались предписаниями жрецов Амона, у которых был немалый опыт управлять не только храмами, но и государями.

Пирамиды Мероэ. Судан

Вскоре пали Фивы, затем, после осады, Мемфис, причём Пианхи проявил себя умелым полководцем, способным не только находить слабые места в обороне врага, но и умело маневрировать своими армиями, идти на союзы с враждующими князьями и царьками, не забывая при этом чтить египетских жрецов.

Египет был обречён на поражение, война с кушитами проходила в основном так: египтяне запирались за могучими стенами городов и крепостей, а, как известно, неприступных крепостей не бывает. Рано или поздно крепость, лишённая поддержки извне, обязательно падёт. Пианхи знал об этом.

Победив последнего из египетских фараонов, кушитский царь основал очередную, XXV «эфиопскую» династию, и в течение полувека Египтом правили африканцы.

Правда, владычество это, короткое по масштабам того времени, прервалось внезапно и драматически. В низовьях Нила появился новый враг, опасный и суровый, кушиты и египтяне не шли с ним ни в какое сравнение.

Ассирийцы, вторгшиеся в Африку, были вооружены железными копьями и мечами — ситуация была сходна с той, которая через много веков сделает безнадёжной борьбу восточных народов против европейских отрядов: разница в уровне вооружения была определяющей. Бронзовые и каменные орудия египтян и кушитов были бессильны против железа.

К счастью для кушитов, ассирийцы не стали преследовать их вверх по Нилу, и Куш сохранил свою независимость.

Эта неудачная война сыграла и положительную роль в развитии кушитского общества: именно с этих пор начинают расти горы шлака у литейных печей Мероэ и других городов. Этот процесс занял века, и Мероэ, по выражению английского археолога, постепенно превращается в «Бирмингем» Африки. К рубежу нашей эры государство Куш становится источником распространения железа в Африке. Железо было настолько обычно в Куше, что здесь делали даже железные складные стулья.

Оторванность от иных крупных государств Востока (враждебным армиям, чтобы достигнуть кушитских городов, надо было пройти многие сотни километров по негостеприимным землям) способствовала сохранению самостоятельности Куша, в то время как севернее его сменялись империи и рушились государства.

На рубеже нашей эры Куш, вторгшись в Египет, подвластный Риму, и разбив римские отряды, вновь вмешивается в ближневосточную большую политику. Карательная экспедиция, предпринятая римской армией, разгромила город Напату и, как отмечают историки этого похода, хоть и не смогла покорить или присоединить Куш, освободила пленных римлян, а также вернула захваченную ранее кушитами статую императора Августа. Видно, статуя была не единственной, потому что в одном из дворцов города Мероэ при раскопках найдена бронзовая голова того же императора.

К тому времени столица Куша переместилась южнее, в Мероэ. Основным свидетельством этого стали гробницы богинь-цариц, которые начинают воздвигать чаще в Мероэ, чем в Напате. Возможно, виновница того — надвигавшаяся пустыня.

В Куше процветали и другие значительные центры. В тридцати километрах от Мероэ, в пустыне, лежат величественные развалины дворца одного из правителей Куша — здесь тоже несколько до сих пор не раскопанных холмов, среди которых возвышаются остатки могучих стен и ряды невысоких, толстых колонн. Даже по тому, что сохранилось, нетрудно представить себе закат древневосточной цивилизации, достигшей второго тысячелетия своего существования, изысканной, слабеющей и лишь ожидающей толчка извне, чтобы погибнуть. Остатки оросительных систем показывают, что вокруг дворцов лежали возделанные поля, зелёные деревья давали тень каменным террасам и покоям. Купцы, приезжавшие сюда из Индии и даже Китая, привозили экзотические товары. Напоминанием об этом может служить китайская чаша, найденная в Мероэ.

Ещё в тридцати километрах от этих дворцов лежат развалины храмов Нагаа. Они возведены к началу нашей эры, когда египетская культура уже практически завершила свой путь, кушитская ещё существовала. Основной и наиболее сохранившийся из храмов Нагаа — храм Льва. Всесильный Амон уступает первое место кушитским богам. На пилонах храмов кушитские цари совершают забытые подвиги, а на задней стороне храма находится странный барельеф трёхголового, четырёхрукого львиного бога Апедемаака (учёные читают надписи кушитов, но не научились ещё понимать), который при первом же взгляде навевает аналогии с богами Индии. Может быть, это случайное совпадение, но вероятно, что случайности здесь нет: индийские товары приходили в Куш, и неизбежен был обмен идеями и художественными образами между этими странами.

Прошло сто или двести лет после войны с римлянами, и у кушитского государства появился опасный сосед — растущее эфиопское царство Аксум. Усиливаясь, Аксум перекрыл торговые пути, ведущие из Куша к Индийскому океану, и этим окончательно подорвал могущество древнейшего из существовавших в то время царств. Куш ещё сопротивляется, но к IV веку нашей эры надписи его царей и упоминания о нём в сочинениях древних авторов исчезают. Кушу неоткуда было ждать помощи: античный мир погибал под ударами варваров, падение кушитской державы прошло незамеченным для окружающего мира. Мало знавшие об Африке европейцы не видели большой разницы между государством Аксум и его предшественниками — кушитами: всех именовали эфиопами.

С падением городов Куша погибли оросительные системы, пустыня быстро поглотила дворцы и храмы, а пастухи, сменившие земледельцев, не нуждались в храмах, не знали их надписей и богов. И потребуется ещё много лет работы историков и археологов, прежде чем мы сможем оценить в полной мере значение кушитской державы — посредника между Египтом и Африкой.

Аксум

Небоскрёбы для души

Отношения Европы с Эфиопией складывались необычно. Её теряли, не забывая, и, найдя, забывали. Полторы тысячи лет назад Эфиопия считалась одной из четырёх великих держав мира — вряд ли многие знают об этом. Но персидский пророк Мани писал, что существует четыре великих царства в мире: царство персидское и вавилонское, царство римское, царство Аксум и царство китайское. Пророка нельзя обвинить в незнании географии, он был человеком осведомлённым.

После падения Рима об эфиопском государстве Аксум совершенно забывают. И не вспоминают почти до самых крестовых походов, когда по Европе начинает распространяться слух о христианском царстве пресвитера Иоанна, находящемся где-то на востоке и терпящем бедствия от неверных. Кроме освобождения Иерусалима требовалось оказать помощь единоверцам.

Христианскую державу помещали где-то на востоке. Африка тогда вообще была практически неизвестна — к концу XV века португальцам придётся открывать то, что не вызывало сомнений у александрийских лоцманов и даже кормчих египетской царицы Хатшепсут, не говоря уж об индийских купцах и моряках Южной Аравии. Поэтому если под царством святого Иоанна подразумевалась Эфиопия, то искали её не совсем там, где она находилась, взятие Иерусалима ненамного приблизило крестоносцев к эфиопским церквам. А ведь христианство было живо и активно не только в самой Эфиопии, но и в среднем течении Нила, в нубийских и коптских владениях, которые пали под ударами мусульман лишь к XIV веку.

Эфиопия осталась христианской.

Убедились в этом португальцы лишь после того, как самый прозорливый из португальских королей, Энрико Мореплаватель, стал рассылать послов и шпионов во все края света, чтобы подготовить путешествия на Восток, отрезанный турками от Европы. Вскоре, уже зная о существовании христианской африканской страны, туда устремились португальские миссионеры, которым не терпелось утвердить в Эфиопии (оказавшейся не столь христианской, как хотелось бы католикам) этику христианства. Своим рвением они вызвали такой гнев, что были изгнаны. Следов католицизма в Эфиопии не осталось. Что не смогли сделать враги за тысячу лет, то оказалось не по зубам и португальцам, зато остались записки португальских миссионеров, проникших в далёкие области страны.

Попали миссионеры и в Аксум.

…Путь в Аксум ведёт от побережья, от древнего порта Адулис, который куда старше, чем само аксумское государство: вернее всего, он возник за много веков до нашей эры, когда племена Эфиопии были уже известны египтянам под именем хабашанов (эфиопов). Через порт Адулис, руины которого, в том числе чёрные базальтовые колонны и обелиски, сохранились до сегодняшнего дня, проникали в Эфиопию не только торговцы, а иногда и завоеватели. Среди торговцев и моряков было немало сабейцев и других жителей Южной Аравии, которые селились там и, возможно, способствовали созданию своеобразного этнического типа современного эфиопа. Аравитяне принесли с собой некоторые ремесленные и строительные навыки, религию — всё то, что, соприкоснувшись с кушитской культурой, с нравами, обычаями, искусством и верованиями абиссинских племён, создало основу для аксумской цивилизации.

Эфиопия — пример удивительной стойкости государства. Независимо от того, какие ручьи вливались в русло эфиопской культуры, какие завоеватели (впрочем, их было сравнительно немного — уж очень изолирована Эфиопия) приходили туда, всё растворялось в просторах прохладных нагорий и жарких степей.

…Высаживаясь с кораблей, португальские миссионеры отправлялись в глубь страны. Дорога от моря должна была производить на них сильное впечатление. Дорога в Аксум богата стелами, менгирами, остатками крепостных стен и дворцов. Правда, миссионерам можно было утешаться тем, что всё виденное ими порождено благотворным христианством. Если они и думали так, то глубоко ошибались: сухой климат Эфиопии сохранял строения с тех времён, когда о христианстве никто и не слышал.

В развалинах древнего города Колоэ, одного из крупнейших центров Аксумского государства, миссионеры обнаружили водохранилище, облицованное плитами известняка. Оно состояло из двух частей: сверху овальный водоём диаметром пятьдесят метров собирал воду горного потока, оттуда она поступала вниз, в квадратный бассейн площадью пять тысяч квадратных метров, который перегораживала каменная дамба длиной семьдесят метров, снабжённая сложной системой шлюзов. Всё это сооружение было сложено без раствора, но глыбы были пригнаны так хорошо, что вода сквозь них не проникала.

У города Йехе миссионер Альвареш увидел поразивший его каменный дворец. Там миссионеру запомнилась «большая красивая башня, изумительная по высоте и тщательности. Она окружена обширными домами с террасами, похожими на замки больших сеньоров». Теперь дворец и «дома сеньоров» разрушились, лишь обрубок башни поднимается на пятнадцать метров над фундаментами и мраморными лестницами. Миссионер был уверен в том, что видит остатки величия христианства, но в наши дни археолог Мюллер прочёл надпись у дворца, определил её как сабейскую и датировал VI–V веками до нашей эры, эпохой зарождения Аксума.