Большие каникулы

Прибежали ко мне вчера Вилен Кацура и Семка Галкин, бледные, запыхавшиеся, сообщают, что Бусинки больше нет. Сначала я не поверил им. Семка схватил меня за руку и говорит дрожащим голосом: «Бежим, бежим с нами в лес — сам увидишь». И мы припустились во всю прыть.

Примчались к Бусинке… И что же там увидели: камыш весь повален, истоптан, лодки исчезли, и только замшелые большие камни громоздятся в грязи на дне пруда, да в тине головастики шевелятся. На дамбе валяется деревянный заслон, который сдерживал воду.

У пруда (теперь уже бывшего) застали мы совхозного плотника деда Лагутина. Сидит он на старом пне, голову склонил на колени и что-то, шепчет про себя: то ли молится, то ли ругается. Нагнулись мы к нему. От него водкой пахнет. Семка спросил его:

— Это кто же такое натворил?

Дед голову приподнял, мутным взглядом на нас посмотрел и говорит:

— Я виноват, ребятки, во всем я виноват…

— Ты? — закричал Семка. — Ну, дед, мы тебя сейчас судить будем за такое дело.

Он взглянул на нас дымчато-серыми глазами. Зашмыгал носом и сказал:

— Свяжите меня чем-нибудь покрепче, оттащите, где тина пожиже, и киньте с размаху, чтобы меня там засосало. Я вам даже спасибо скажу за это.

Мы растерялись и не знаем, что с ним делать.

— Вяжите! — приказал дед Лагутин.

Мы стали связывать его, по его личной просьбе, своими ремнями от брюк. Когда мы его связали, Семка ухитрился сунуть ему под ребро кулаком, дед ойкнул и говорит: «Кулачишка у тебя остренький, внучок». А Семка ему:

— Я не внучок тебе, дед проклятый! Топить в тине мы тебя не будем, а милицию вызовем, чтобы тебя, посадили лет на сто в тюрьму.

— Не проживу столько, ей-богу, не проживу, — говорит дед. — Вы уж лучше меня туда, в тину, настаивал он.

Сначала мы его понесли: туда, куда он просил. Но потом раздумали. Да и тяжелым он оказался. Посадили мы его, связанного, у пня и стали допрос чинить.

— Отвечай, дед Лагутин, как ты пруд загубил, подробно рассказывай.

Дед стал рассказывать:

— …Значит… так дело-то случилось, — волнуется дед, носом шмыгает. — Стою я у Бусинки, любуюсь; как в пруду тучки отражаются. Вдруг слышу: где-то в отдалении «тыр-тыр-тыр», вроде автомобиль или трактор шуршит. Потом это «тыр-тыр-тыр» все громче и громче. Вдруг у дамбы показался сначала «газик», а за ним «Волга» голубая подкатила. Въехали они на дамбу, остановились. Из «газика» вылезли четверо людей, а из «Волги» один, толстый, лысоватый. Руки под помочи засунул и глазами вокруг себя рыщет. Стали они о чем-то между собой шептаться. А мне, — говорит дед, — страсть, как захотелось услышать, какие они слова про наши места говорят. Я взял и приблизился. А они, приезжие, прямо обалдели от красоты нашей неземной. Лысоватый каждого приехавшего в лоб поцеловал и сказал: «Не Бусинка, а жемчужина найдена. Всем премия будет».

— Ничего даже и не подозревая, — говорит дед, — я встрял в их разговор. «А чего делать собираетесь? — спрашиваю. — Рисовать будете, что ли?» А тот, лысоватый, говорит: «Хотим увековечить эти места. Кино снимать будем, дядя». Я обрадовался, думаю: «Давайте, давайте, не всякий сюда приехать сможет, а потому и не всякий увидит все это». — А вон что из этого вышло… — Лагутин захлюпал в бороду. — Облюбовали они это место и укатили куда-то за разрешением для спуска воды из пруда. Оказалось, что этому толстяку, что в голубой «Волге» сидел, Бусинка нужна была совсем без воды и без карпа. Лысому нужны были камыши да тина. Режиссер он. У них в кино через тину должен был бежать какой-то преступник из тюрьмы, а потом его болото засосать должно было… Чтоб их всех засосало… — дед Лагутин нехорошо выругался.

Потом он попросил нас развязать его. Покурить ему дюже захотелось. Мы развязали его и разрешили закурить. Дед стал крутить самокрутку. Долго лизал языком листочек курительной бумаги. Потом подсунул Семке и говорит: «Послюни, а то в горле пересохло».

Семка даже отшатнулся.

— Ты что? — говорит. — Я не умею.

Тогда я послюнил и заклеил ему самокрутку. Дед закурил. Глубоко, с хрипотцой затянулся и стал дальше нам рассказывать. Моргает своими серо-дымчатыми глазами и все всхлипывает.

— Когда, — говорит, — воду-то спустили, главный из них взглянул и повертел башкой, скривил губы, заложив руки за спину, долго прохаживался по дамбе, на тину смотрел. Потом говорит:

— Нет. Это я себе не так представлял. Нет, нет, не так… Это болото нам не подойдет:

— А как насчет премии? — спросил один из них.

— Премия отменяется. Камыш жидковат. Нет, все это не то. Будем другое место искать.

И снова их автомобили задымили и «тыр-тыртыр» — умчались другое болото искать: Бусинка наша им не подошла.

Вот, Юрка, вроде бы и не браконьеры они, а дело свое сделали: пруда как не бывало вместе с карасями и с зеркальными карпами. Помнишь, я писал вам, как нас за двух карпов лесничий чуть не оштрафовал. А эти… Такое натворили и хоть бы что.

В этот раз мы окончательного приговора не вынесли, да и не придумали еще, каким он будет.

Привет вам, друзья, от всех нас.

Если что-нибудь станет мне известно про Бусинку, напишу тут же.

Андрей Костров.

Важное сообщение о Бусинке

Иван и Юрка (Юрка и Иван) в скобках я написал для того, чтобы вы не обижались, кого я первым назвал.

Из-за Бусинки здесь такой шум идет, хоть уши затыкай. Вот что произошло у нас три дня тому назад.

Корреспондент к нам из Киева приезжал. Выспрашивал: что, да как, да где, да почему?

Хотел он с плотником Лагутиным поговорить. А дед как в воду канул.

Три дня никто его не мог найти. Одни говорили, что он уехал в Киев режиссера разыскивать, другие предполагали, что он переехал жить в другой район. А кто-то сморозил, что дед Лагутин отшельником стал, забрался в пещеру и не вылезает из нее, а если кто к пещере подходит, он тому язык и кукиш показывает. В общем, кому что вздумалось, тот то и говорил.

А на самом деле он в деревню Богдановку махнул к своему внуку Тарасу. У внука его и разыскали. Он лежал на печке и стонал. Что-то невнятное говорил (разобрать трудно было). А когда ему напомнили про Бусинку, тут, говорят, он разошелся. Заметался по комнате. Разорвал подол своей рубахи. Табуретку два раза поднимал над головой и грохал ею об пол (ну прямо как Чапаев). Потом стал горько плакать и требовать, чтобы ему дали любимый пистолет ТТ. Из него я, говорит, изрешечу того режиссера зараз. Не мучьте меня, скорее дайте мне пистолет ТТ.

Глядеть, говорят, на него было жалко. А те, кто хорошо знал деда Лагутина, смеялись и говорили, что никакого пистолета у него сроду не было. И тем больше его успокаивали, тем больше он суматошился. Расхорохорился дедушка. Постепенно успокоили его. Дали, ему выпить какого-то лекарства, после чего дед попросил, чтобы принесли ему малосольный, огурец. Схрумкал он его и тут же крепко заснул. Во сне вздрагивал выкрикивал разные слова: «Ура!», «Вперед!», «Окружай режиссеров справа. Загоняй их в угол, а там мы с ними расправимся!»

Всякие толки шли по поселку о гибели Бусинки. Но пока что никто не мог сказать, кто в этом виноват. Ко всему красивому как-то быстро привыкаешь и не можешь себе представить, что этого красивого уже нет. Я новичок этих мест, но уже и для меня все-все в нашем поселке стало близким и дорогим. И мне совсем не безразлично, что Бусинки не стало. Нельзя закрыть глаза и сделать вид, что нас это не касается. Нет, так не пойдет!

Мы с ребятами ушли в лес, чтобы все это увидеть и подумать, что делать нам теперь. Молча обошли пруд вдоль всего берега. Жаль было смотреть на поваленный камыш, на валуны, лежащие в тине, на деревянный заслон, когда-то сдерживавший бирюзовую воду Бусинки.

Разные мысли шли вместе с нами по берегу пруда.

— Нет, ребята, кто-то обязан ответить за все это, — сказал Вилен. — Ведь на спуск воды должно быть разрешение, а если разрешения не было, значит, за это должен кто-то отвечать.

Мы согласились с Виленом.

— Но как нам поступать дальше, ребята? — спросил Семен и задумался. — Допустим, что мы найдем виноватого, а как мы с ним поступим? Какое наказание придумаем? А ведь приговор придумать надо. Обязательно надо. Вот и давайте соображать сообща. Нельзя же надеяться только на взрослых. Мы ведь тоже давали торжественное обещание и тоже отвечаем теперь за все.

Я подумал: «А ведь Семка прав. Кто мы есть? Подрастающие мальчишки… А ведь через два года нас будут называть комсомольцами. Вспомним мы про Бусинку, и нам будет стыдно, что мы без боя отдали такой уголок природы».

В тот раз мы долго вчетвером просидели у пруда. Обдумывали, прикидывали, прицеливались, какой придумать приговор тому, кто сотворил такое варварство над Бусинкой.

Семка убеждал нас, что во всем виноваты только режиссер и все его помощники и что следует написать об этом письмо в киностудию, да такое, чтобы всыпали им как следует за это. А еще он предложил: как только появится кинокартина этого режиссера на экране, у нас в поселке, расклеить листовки на домах и сказать в них, чтобы никто не покупал билетов на этот фильм. Предложение Семки нам понравилось, только мы не знали, а как же будет называться тот фильм.

— Узнаем, — сказал Семка. — Не думаю, что фильм такого режиссера будет интересным. Такой режиссер не может снимать хороших фильмов.

Вот так и порешили. На этом мы уже собрались вернуться в поселок, как вдруг Гошка заметил на тропинке в лесу идущую по направлению к нам женщину с кузовком в руках.

— Ребята, стойте, от этой тетки мы кое-что выведать сможем, она ведь главный беспроволочный телеграф у нас в поселке. — Тетка шла быстро, опираясь на тонкую суковатую палку. Иногда она останавливалась, чтобы походя успеть пошевелить палкой траву, растущую вдоль тропинки. — Калган-корень ищет — средство от сорока болезней, — сказал Семен. — Потом настойки делает и продает во флакончиках. Ловкая тетка — из ничего деньги умеет делать.

Взобралась она на дамбу и прямо к нам. Поставила кузовок у пенечка и присела. Глазками-буравчиками сверлит нас и ехидновато улыбается.

— Что, хлопчики, у разбитого корыта сидим? Лягушек считаем? — спросила тетка. — Ну, ну, любуйтесь на безобразие директора совхоза Дзюбы. Ведь это он бумажечку подписал на погибель Бусинки. А вы, пионеры всему примеры, сидите тут да глазки пучите на эту трясину. Эх вы!..

— А откуда вы знаете, что бумажечку подписал Георгий Степанович Дзюба? — поинтересовался Вилен.

— Я, пионерия, все знаю, потому как всем интересуюсь, не то, что вы. Это я вам по особому секрету сообщаю, а вы уж дальше сами кадило раздувайте, чтобы. Дзюбе этому жарко было.

Я смотрел на хитрое лицо этой тетки, на ее с проседью волосы, на серьги с разноцветными камушками и почему-то не верил ни одному ее слову, выскакивавшему сквозь щель тонких, ярко накрашенных губ. Суетливые движения ее рук, бесцельно перебиравших в кузовке набранную «лечебную» травку, словно отыскивали на ощупь самые нужные травинки. Но это было для нее не главное. Она что-то нам не досказала и сейчас выбирала удобный момент для сообщения. Мы молча наблюдали за теткой. Помолчав немного, она встала с пенька, отряхнула юбку, ухмыльнулась лукаво и как бы в шутку ткнула пальцем Семку в лоб. Семка оттолкнул ее руку и с удивлением спросил:

— Вы что, тетенька, в лоб меня тычете? Что я, ваш родственник, что ли?

— Да нет. Какой, ты родственник. Просто указала на пустую голову. Все вы и галстуки имеете красненькие, и иногда в строю ходите, в трубу медную дуете, а толку от вас чуть. Проморгали Бусинку.

Упрек был, может быть, и справедливый, но разве кто-нибудь мог предвидеть, что такое случится?

— Эх вы… — с упреком произнесла тетка и направилась было уходить. Вилен встал поперек ее пути и вновь спросил:

— А все же почему вы считаете, что виноват в этом Георгий Степанович Дзюба? Вы что, видели, как он подписывал бумажку?

— Не видела, — со злостью сказала тетка. — Но такие слухи по поселку ходят.

— А про вас тоже разные слухи ходят, — вставил Семен. — Да еще какие.

— Какие же про меня слухи ходят, а ну говори? — Тетка угрожающе шагнула к Семену. Семен не отступил. Он смело глядел в ее глаза.

— Да ну, тетя, стоит ли говорить. Вы лучше научите нас, как нам дальше поступать? — с нескрываемой иронией спросил Семен.

— А поступать, если хотите знать, я вас научу! Возьмите да побейте окошки в кабинете у Дзюбы. И никто вам за это ничего не сделает. Дело-то ваше все равно будет правое. Вот и делу конец. А если что, вас все поддержат. Вы же пионеры, за природу боретесь. Только не говорите, что я вас на это толкала. А уж если что, то мы вас всем народом выручать будем.

Смотрел я на эту хитрую гражданку и думал: «Вот же бывают на земле на нашей такие гражданки».

— Скажите, а чего вы так на директора совхоза окрысились? — спросил я ее. Тетка как-то изучающе взглянула на меня. Потом повернулась к Вилену и, кивнув в мою сторону, спросила:

— Это что за хлопец? Не тот ли, который из Москвы с ученым агрономом приехал?

Я ей сказал, что я действительно приехал из Москвы.

— А интересно, почему мы все-таки должны стекла побить у директора?

Тетка сверкнула очами на нас и махнула рукой:

— А идите вы к шуту. Ничего я вам такого не говорила.

— Говорила. Только что говорила. Но бить стекла мы все же не будем, — сказал Вилен. — А знаете почему? Вы же сами говорили, что мы пионеры. Вот по этому самому и не будем.

Тетка резко повернулась, взяла свой кузовок и быстро зашагала по тропке к поселку, Остались мы у спущенного пруда сноба втроем. Проводили мы ее взглядом, пока она не скрылась из виду.

— Ишь на что нас толкала, куркулька, — сказал Семка и показал вслед этой гражданке кукиш.

— А кто она такая? — спросил я у Семки. Но он не ответил мне. Пожал плечами. Махнул нам всем рукой и сказал:

— Пошли домой.

По дороге к поселку кое-что все же выяснилось. Понемногу, понемногу, и ребята рассказали мне разные разности об этой гражданочке. Узнал я от ребят и о нашем директоре совхоза Георгий Степановиче Дзюбе. Оказывается, он был командиром партизанского отряда. Имеет девять боевых наград. Четыре раза был ранен. Фашисты его считали «неуловимым». Охотились за ним и обещали тому, кто укажет, где находится отряд Бороды (такая была его подпольная кличка среди партизан); дать надел земли, корову и немецкие марки. Да только предателей среди местного населения они не нашли.

Говорили ребята и про здоровье Георгия Степановича. Сердце у него шалит очень, и частые приступы сердечные бывают. Ему бы уже и на пенсию пора, да только он не соглашается, говорит: «Вот построю Дворец культуры из стекла и бетона, библиотеку отгрохаю, баню для любителей попариться и кое-что еще успеть бы, а там и пенсионную книжку в карман положить можно будет».

Вот, ребята, что я узнал еще за один день наших каникул.

Дни мчатся быстро и события накапливаются. Будет о чем вспомнить. А вот Бусинка из головы не выходит. Вечером, когда я забрался на свой чердак на ночлег, перед сном пришла мысль: прийти с ребятами к Георгию Степановичу в кабинет и выспросить у него все поподробнее, кто же все ж таки будет отвечать за Бусинку? Неужто все так и останется загадкой для всех и станут ходить разные тетеньки и распространять всевозможные небылицы? А может быть, предложить Георгию Степановичу свои услуги: съездить, в киностудию и там сказать, что дело у нас такое небывалое приключилось из-за вашего режиссера и что вы теперь с ним делать будете? Заявить об этом от имени всех школьников нашего поселка.

Я уверен, что ребята согласятся с моим предложением. А что? Вполне нормальное предложение. Директор занят, у него дел по горло здесь, в совхозе, а у нас каникулы, нам ничего не стоит съездить в Киев и наделать там шороху. Пусть только нам поручат. А что, если нам взять и написать письмо в «Пионерскую правду»? Как вы думаете, ребята? Если будут у вас какие-нибудь мысли по этому поводу, немедленно пишите мне.

Вот, пожалуй, и все про Бусинку. Если будут какие-либо новости, я дам вам знать. Выключаю карманный фонарик. Засыпаю.

А. Костров.

Оперетта приехала

Иван и Юра, привет!

Все, что я рассказываю вам в письмах, может быть, вам совсем не покажется таким уж ярким и занимательным, ну что ж поделаешь… Конечно, день на день непохож. А это и хорошо, что непохож, а то будут дни как матрешки одинаковые, только и разница, что одна больше, другая меньше.

У нас тут с опереттой смехота получилась. А в общем, все по порядку: умылся я утром, почистил зубы. Мама мне белую рубашку погладила. Надел я коричневые шорты, на пробор волосы зачесал и отправился в клуб на оперетту областного передвижного театра, который должен был в воскресенье показывать новый спектакль «Баранкин, будь человеком!» (музыка С. Туликова, пьеса В. Медведева).

Направление взял я на Зеленую улицу, где должен был ждать меня Семка Галкин. Встретились мы с ним и двинулись к Вилену. Вилен и Семка тоже принарядились ради «Баранкина». Семка полный карман семечек тыквенных прихватил, чтобы скучно не было. Я спросил его: «А разве у вас в клубе можно семечки грызть?» — «Сколько хочешь — и никто слова не скажет».

Начало спектакля назначено на афише в 11 часов, но мы подошли к клубу в 10.30, чтобы места занять получше.

Возле клуба уже народ толпится, ждут, когда впускать будут. Мы к дверям поближе протиснулись. Клуб наш совхозный, прямо скажу, не Большой театр и похож он на большой складской сарай. Только хотел я вам рассказать не о стареньком клубе, а самом спектакле.

Загремел ключ в замке, отворились двери, и мы сразу предъявили свои билеты. Припустились на первый ряд.

Когда все расселись по местам, на сцену вышел высокий артист с черным бантиком на ковбойке и в спортивных трикотажных брюках. Оглядел зрительный зал. Потом потер ладонь о ладонь. Дождался тишины и вежливо сказал:

— Здравствуйте, дорогие зрители!

Мы ему тоже:

— Здрасть.

Потом он заметил, что двое мальчишек залезли на сцену, приподняли занавес и подглядывают, что там на сцене делается. Артист с бабочкой на ковбойке прогнал ребят. Покачал головой и сказал: «Ай-яй-яй». Потом прищурился и уставился в зал.