Помоги проекту - поделись книгой:
— Дорогие дети! Дорогие мамы и папы! Мы рады вас видеть на сегодняшнем спектакле. Товарищи зрители, — продолжал он, — в связи с тем, что артистка, исполняющая в спектакле роль Баранкина, заболела, дирекция театра вынуждена была произвести замену спектакля. Сегодня мы вам покажем классическую оперетту Кальмана «Сильва»!
Что тут началось в зале, если бы вы видели. Зрители затопали ногами, зашумели. Артист поднял руку и долго ее так держал, пока не наступила тишина.
— Товарищи! Товарищи! Тот, кто не пожелает остаться на спектакле, — сказал артист, — билеты могут вернуть в кассу. Но я не советую этого делать, потому что в спектакле «Сильва» заняты лучшие силы нашего театра.
Из зала начали выкрикивать:
— «Сильва» спектакль не для детей!
— Это халтура!
— Мы напишем куда следует!
— Подумать только, ребятишкам «Сильву» привезли показывать!
Кое-кто стал выходить из зала. Я, Семка и Вилен остались. Перешли из первого ряда в третий, чтобы свет от прожектора не бил в глаза. Матери детей тащили из зала за руки. Ребятишки упирались, ревели. Им очень хотелось «Сильву» смотреть. В клубе осталось человек двадцать пять всего-навсего. Человек шесть старушек, нас трое, девчонок человек семь, да в темноте, на последних рядах, мужчины какие-то беспричинно хохотали.
Спектакль начался. Ну когда говорили на сцене, это еще ничего, понять можно, а как только петь начинали, ни слова не разберешь.
Досидели мы до того места, когда артисты начали петь: «Без женщин жить нельзя на свете…» Мы стали потихоньку в темноте к выходу пробираться. У дверей билетерша схватила меня за руку и шепчет: «Лохматые черти, куда вас дьявол понес? Зал вон совсем пустой».
А Семка сказал:
— Нам, тетенька, в одно место надо. Мы скоро вернемся.
Она поверила и выпустила нас, а вслед строго прошептала:
— Приспичило всем сразу. До антракта дотерпеть не могли, деревенщина. — Подняла она крючок на двери, да как поддаст Семке в спину. Потом и нас с Виленом таким же способом выпроводила. А мы не обиделись. На улице — солнышко. Хорошо!
Так мы и не посмотрели оперетту «Баранкин, будь человеком!». Хотели сколько-нибудь денег назад получить, но и тут нам не повезло. Кассирша очки на лоб сдвинула и стала на нас смотреть как на полоумных.
— Вы что, — говорит, — спятили? Никто вас в шею не толкал из зала, надо было сидеть до конца. Чему вас только в школе учат?
— Знаем чему, — огрызнулся Семка. Вместо «Баранкина» «Сильву» какую-то подсовывают, да еще и деньги не возвращают.
Вот вам и еще один день каникул пролетел, совсем непохожий на другие дни. Настроение у нас было неважное, такое же, каким бывает на рыбалке, когда рыба не клюет.
А. Костров.
Событий хоть отбавляй
Привет, ребята! Как хотите, но у нас тут история на историю налезает.
Помните: я вам писал про тетку, у которой корова в лесу на мине подорвалась? Давно я эту тетку не встречал в поселке, а тут как-то, гляжу, идет она рано утром по направлению к шоссе. Мне бросилось в глаза, что уж очень она быстро потолстела. А главное: верхняя часть потолстела, а ноги какими были, такими и остались. Удивительная история: словно ее насосом накачали. «Ну, — думаю, — может быть, она водянкой заболела или еще чем».
Шла она грузно, но быстро. Подобрала ее на шоссе грузовая машина и куда-то увезла. Вечером снова я ее увидел. Домой она шла бодро (от шоссе) и снова худой стала. «Это что за чудо? — размышлял я. — Не может же человек за один день потолстеть и за полдня похудеть». Рассказал я об этом Вилену, Гошке и Семену. Семка сказал, что, может быть, она ведьма. Гошка заспорил с ним и стал доказывать, что ведьмы на нее вовсе непохожи. Вилен спросил:
— А ты разве видел ведьм своими глазами?
Гошка сказал, что не видел, но зато у него есть о них свое представление.
Пока они спорили, какими бывают ведьмы, мимо проходила Гошкина сестра Нюся. Лучшая птичница на совхозной ферме. Она как раз возвращалась с работы.
— Вот… — показал Гошка на сестру. — Вот кто на ведьму похож как две капли воды! Видите: волосы, наполовину черные, наполовину белые. А завтра, может быть, сиреневыми будут.
Нюся, наверное, слова Гошкины услыхала. Остановилась как вкопанная. Поманила Гошку пальцем. Но Гошка отрицательно покачал головой и сказал:
— Если что сказать мне хочешь, говори, я и так услышу.
— Ладно, сама подойду, — сказала Нюся и, шагнула к Гошке. Гошка припустился бежать. Сестра за ним. Гошка здорово бегает, никто из нас его ни разу не перегонял, а тут еще страх его подстегивал, так он такую бешеную скорость развил, что его и на лошади не догнать. Но сестра его тоже отлично бегает. Припустилась она за ним во всю прыть. Гошка в овраг, а сестра за ним, Гошка вокруг колодца, и Нюся не, отстает. Гошка бегает и жалобные слова произносит: «Нюсенька, прости меня, родная сестричка, это я пошутил».
Но сестра его не слушала, гонялась за ним. Гошка, не сбавляя скорости, уговаривал, ее: «Родненькая, я тебе туфли почищу, когда ты на танцы пойдешь!»
Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой.
Пробегая мимо нас, Гошка на ходу клялся: «Нюсенька, всю жизнь красавицей тебя звать буду».
Между ними осталось крошечное расстояние. И наконец схвачен голубчик! Потащила она его к дому. Гошка упирался. Пятками землю пахал. А она его волоком тащила и приговаривала:
— Иди, иди, миленький мой братик с голубыми глазками. Я крапивку приготовила.
Дотащила она его до самой калитки, как вдруг над дорогой коршун появился и кинулся камнем вниз, где куры в пыли лежали. Гошка как заорет:
— Нюся, бросай меня! Спасай наших кур!
Коршун схватил одну хохлатку и, как вертолет, потащил ее вверх. Нюся бросила Гошку, стала руками махать и кричать: «Шшугу! Шугу!» Потом схватила палку и запустила в хищника. Докинуть не докинула, но кобчика напугала. Курицу кобчик из когтей выпустил. Хохлатка немного пролетела камнем, а потом замахала крыльями и пошла на приземление. Опустилась прямо во двор к Зеленским.
Гошка отбежал на безопасное расстояние от сестры и стал вслед кобчику кричать:
— Спасибо тебе, кобчик! Птица ты хорошая! Пусть курицей ты не поживился, зато меня спас!
— Ничего, ничего, — пригрозила Нюся. — Есть-то все равно домой придешь. Вот там я твои слова припомню.
Хохотали мы все до упаду. Потом дошли к конюшням на жеребят смотреть.
Привет вам, А. Костров.
Фу мажор!
Ребята, если только вы меня не так поймете, писать больше вам не стану. Значит, так…
Объявился в наших краях неизвестный музыкант, и, по-моему, он где-то недалеко живет. Каждый вечер играет на скрипке. Мне захотелось узнать, кто же это?! И вот я пошел прямо на звуки. В самом деле, это оказалось совсем недалеко, четвертый дом от угла по нашей Пролетарской улице. Я подошел к невысокому заборчику. За кустами сирени увидел дом в глубине двора. Вокруг дома — большой фруктовый сад. Уже надвигались сумерки. Там, за забором, увидел я застекленную веранду. Скрипка пропела какую-то руладу и вдруг смолкла. Я подождал немного. Любопытство меня взяло. Тихонько толкнул ногой калитку, она заскрипела и приоткрылась. Я вошел в сад и остановился. Кто же играл, не пойму?! Увидеть никак не удалось. Присел, надеясь, что снизу виднее будет. Ни-ко-го! Сквозь ветки деревьев, как светлячок, мелькал слабенький огонек. Это в какой-то комнате дома уже горел свет. Я нагнул ветку. Вдруг за моей спиной раздалось: «Зачем ломаешь? Лучше попроси».
Я даже вздрогнул от неожиданности. Обернулся. Передо мной стояла девчонка в синеньких шортах. Небольшие косички лежали на ее плечах, а в косички вплетены бантики. Трудно было определить, какого они цвета: то ли зеленого, то ли салатного.
— Ты чей? — спросила девочка.
— Я — Костров.
— Почему ты здесь и зачем ломаешь сирень?
Я объяснил ей, что совсем не собирался ломать, а только нагнул, чтобы понюхать. Девчонка сказала:
— Ну а теперь уходи!
— Это ты так хорошо играешь? — спросил я.
Девчонка отбросила за плечи свои косички, удивленно посмотрела на меня и спросила:
— Ты разбираешься в музыке? — хмыкнула она и приоткрыла калитку, намекая на то, чтобы я уходил.
Но я не спешил уйти.
— Так это ты по вечерам играешь?
— А тебе не все равно? — заносчиво ответила девчонка.
Ей было лет тринадцать, а может быть, четырнадцать.
Она молчала и в упор рассматривала меня. Я тоже на нее глядел в упор. Смотрим друг на друга и молчим: Наконец я снова спросил:
— Так кто же играл?
— Это очень важно для тебя? А если я не скажу, что будет?
— Да ничего не будет. Сон у меня от этого не пропадет.
— Ух ты какой… — с чуть заметной улыбкой произнесла девчонка и совсем несердито сказала: — Я играю.
Мне пришлось признаться, что раньше я не любил скрипку, а теперь, когда я слышу ее по вечерам, она мне начала нравиться. Совсем осмелев, я попросил ев что-нибудь сыграть.
— Сыграть? А что сыграть?
Этим вопросом она застала меня врасплох. Вспомнил я, что в Москве на балалайке сам разучивал «Светит месяц», и хотел было заказать ей эту популярную музыку, но сказал совсем, совсем не то. Хотелось знающим себя перед ней показать. Я сказал ей:
— Сонату… фу мажор можно? — и молчу. Жду, что будет. Лицо девчонки как-то вытянулось. Она расхохоталась. Я, наверное, выглядел перед ней дураком со своим музыкальным заказом.
— Разве такой сонаты не бывает? — спросил я.
— Бывает, бывает, — успокоившись, сказала она, — и фу мажор бывает, и фи мажор. — Она снова захохотала.
Я не стал дожидаться, когда она опять подковырнет меня, резко толкнул ногой калитку и выскочил на улицу. Вслед я услышал:
— Почему ты обиделся?
Но было поздно. Я уже шел к своему дому, проклиная себя за сказанную мной глупость. Это мне наука. А дом этой девчонки-скрипачки я буду теперь далеко обходить. Фу мажор получился у меня. Но она тоже хороша — смеялась чуть ли не до слез, будто с ней такое не может случиться.
В тот вечер у себя на чердаке я долго не мог заснуть. Закрою глаза, а мне в голову лезут всяческие неправдоподобности: то розовый туман через слуховое окно пробирался и все собой заполнял, то виделись какие-то полосатые лилипуты — они гонялись за синим мотыльком, старались оторвать, у него крылья, а мотылек человеческим голосом заговорил: «Андрей, спаси меня, и тогда я буду вечно, играть для тебя на скрипке твою любимую сонату — фу мажор». Я вскочил, но ни мотылька, ни полосатых лилипутов нигде не было. Ну раз такое дело, зажег я карманный фонарик и стал, первый раз в жизни, сочинять стихи. Хотелось придумать что-нибудь обидное для скрипачки. И вот:
Вы мне потом напишите, понравились ли вам стихи? Если понравились — я буду дальше все в стихах писать! Всю жизнь свою зарифмую!!!
Жду от вас сообщений. Пока о скрипке все.
А. Костров.
Засада
Привет, Иван и Юрка! Вот и еще одна встреча состоялась у нас с той гражданкой, которая советовала нам стекла побить директору совхоза из-за Бусинки. Заметили мы, что эта гражданка иногда превращается в худую и наоборот. Мы решили в этом разобраться. Это было рано утром у шоссейной дороги.
Смотрим — топает она, как утка с боку на бок переваливается. Мы стали наблюдать за ней. Как только она поднялась на насыпь шоссейной дороги, мы пошли за ней… Идет, идет тетка и вдруг приостановится; поглядит по сторонам, возьмет себя за живот, потрясет его из стороны в сторону и дальше по шоссе двигается на перехват машины. На шоссе стала «голосовать». Мы подошли к ней и остановились. Наше появление было для нее явно неожиданным.
— Сыночки, а я вас знаю… Вон ты, прыщавенький, Галкин будешь. Ты, рыжулька, — Гошенька Зеленский. И Кацуру знаю. А вот тебя, белобрысый, — указала на меня, — тоже теперь знаю.
Мы молчим.
Тетка залебезила:
— Да какие же вы все хорошенькие, да складненькие, да симпатичные какие! Вот из города вернусь, гостинцев вам привезу. Петушков сладеньких на палочке. Любите небось?
Мы молчим как в рот воды набрали.
— А что за повязочки красненькие у вас на рукавах?.. A-а, догадалась! Дружинники вы. Хулиганов ловите с утра пораньше. А я вот… захворала. Какая-то отечность одолевает. В город к доктору собралась, да вот никакого грузовичка не поймаю, никто меня больную подобрать не хочет. Может быть, как есть вы дружинники, поможете?
— Поможем, — сказал я, а сам гляжу, как Семка проволочку тонкую из кармана вытаскивает и сзади тетки заходит.
Я стал допытываться:
— Что же вы, гражданочка, только посередине отекаете, а ноги как были спичками, так и остались?
— Такая уж у меня болезнь, — отвечает, — как ее называют… Запамятовала. Тромболифтит какой-то.
— Плохая болезнь, — сказал Гошка и к Семке приблизился, да как подтолкнет его плечом. Семка нарочно упал возле тетки, а сам во время падения ткнул проволочкой в то место, где тетка «отекла», и тут же извинился. Тетка даже не почувствовала, что ее укололи. Только затараторила:
— Упал, сыночек? Не убился? — И нагнулась помочь Семке встать. Тут все и началось: только она нагнулась к Семке, фонтан как ударит у нее на спине. Тетка почувствовала неладное, присела и защебетала:
— Ой сыночки, извините старую, огрех со мной приключился. Отвернитесь, миленькие.
Я как сверкну на нее глазами.
— Нет, — говорю, — никакого огреха нет. Мы тут не дураки. Самогонка это.
Тетка затряслась вся, губы у нее посинели сразу!
— Ребятишки мои, сыночки, вы уж меня простите.
И за пазуху полезла. Деньги достала. Руки трясутся.
Поделиться книгой: