Месть на возмездной основе

— Да подавись ты, — я бросил в лужу хромированный Тульский Стечкина. — Все? Доволен?

— Нет еще… знаешь, Котов. А ведь мне, на самом деле, насрать на бумаги полковника. Все равно я планировал свалить из Совка. Мне и на Совок насрать…

— Это я догадался, — кивнул я.

— Но я не мог свалить, не попрощавшись с тобой, Котов! Знал бы ты, как я тебя ненавижу! Представить себе не можешь!

— Это оттого, что я — Котов, а ты — Курцхаар?

— Чего? Нет. Что за тупость? Ты мне столько крови выпил! Какой же ты назойливый был… пока на стакан не сел. Как же мне тихариться от тебя приходилось… а сейчас смотрю на тебя — жалкий, спившийся человечишка. Даже не знаю, как тебе отомстить. Пристрелить тебя, или наоборот — оставить догнивать? Сам-то как думаешь?

— Я не привык думать, — пожал я плечами. — Пусть за меня партия думает.

Подполковник уже слишком сильно опаздывал. Просто до неприличия! Чекист заверял меня, что займет позицию точно к полуночи, но чуйка подсказывала, что что-то пошло не так. А что могло пойти не так этой поганой ночью? Да все, что угодно!

Я печенкой ощущал, что терпение Ковалева иссякает. Не зря я проработал с ним столько лет бок о бок. Когда запас красноречия иссякает, бывший коллега прибегает к единственному методу — пистолету.

— Придумал! — внезапно воскликнул диверсант. — Я кончаю твою секретутку, а тебя оставлю. И буду попивать мартини в Аргентине, гадая, хватило ли у тебя совести пустить себе пулю в лоб!

— У меня во лбу кость слишком толстая, — возразил я. — Не каждая пуля возьмет.

Глава 17

Пока основной план летел в Тартарары, мой мозг, едва поспевая за парами алкоголя, улетучивающимися под напором холодного ночного ветра, лихорадочно изобретал новый. Дерзкий, безумный, полный отчаянья и безнадеги, пальбы и крови, убийств и смерти. То есть этот запасной план во многом повторял тот, первый, лишь с небольшой разницей — опутать доки кишками фрицев мне предстояло в гордом одиночестве. Без помощи москвича.

И в тот самый миг, в тот самый момент, в ту секунду, когда я был готов принести на бренную старушку-Землю хаос, ужас сменил безнадегу. Грохнул, заглушая шум дождя, выстрел. Грохнул, подобно раскату грома. Одинокий, как я во всем мире. Выстрел разодрал ночь, послав пулю в безмозглую голову Ковалева.

Возможно, подполковник был тем еще стрелком. А, возможно, пуля оказалась не такой дурой, как про нее говорят и, не почуяв мозгов в голове обер-лейтенанта, предпочла пройти мимо, лишь слегка укусив цель за ухо.

— Тварь! — завопил шпион. — Провел меня!

Я уже летел на твердые плиты покрытия, сдобренные небесной влагой, выдергивая «Шнельфоер» из кобуры. Большим пальцем переведя селектор, я дал длинную очередь веером, выпуская во мглу весь двадцатизарядный магазин и вынуждая пособников диверсанта вжаться в землю. Пули застучали по металлу фюзеляжа Бе-6, что об стену горох. Чекист поддерживал меня одиночными выстрелами, заставляя мозги преступников разлетаться кровавыми ошметками, покрывая ящики и гидросамолет пятнами красного камуфляжа.

Бетон вокруг меня вскипел, подобно подсолнечному маслу на раскаленной сковороде. Пули противника летели, как перец из перечницы в руках заправского повара. Я выкинул опустевший магазин, утративший смысл своего существования, и воткнул в голодное жерло пистоля новый. Маузер с удовольствием заглотил подачку, сыто чавкнув металлом.

Теперь, твари, держитесь! Кто не спрятался — я не виноват!

Прижав приклад к плечу, я тремя выстрелами пригвоздил к таре ближайшего недруга. Ударившись спиной об ящик, отброшенный очередью, фриц выронил ППШ, пускающий струйки пара от капель дождя, отчаянно пытавшихся остудить раскаленный ствол, и удивленно уставился на три отверстия в своей груди.

Еще одного я укокошил, высверлив во лбу новый глаз. Видимо, пуле оказалось слишком тесно в башке, переполненной погаными мыслями, и она вышла через затылок, прихватив на память половину черепа.

Третий замялся, сражаясь с заклинившим затвором Шмайсера. Я просто ощутил своим долгом прекратить бесплодные попытки диверсанта вернуть оружию боеспособность и освободить советскую землю от очередного Ганса, забив его рот свинцовым монпасье.

Четвертый, падла, плотно засел за крестовым кнехтом, вне моей или подполковника досягаемости, поливая оттуда, как из садового шланга, беспечно бросая в воды водохранилища пустые гильзы. Свинцовые маслята скользили по чугунной тумбе, но толстый металл оказался им не по зубам. Если подумать — у пуль и зубов-то нет. Хотя их отсутствие не мешает больно кусать.

Я, спрятавшись за коробкой, щедро, не скупясь посыпал металлом укрытие подонка, но безрезультатно. Советский чугун достойно сопротивлялся немецким патронам. Патронам? Патронам!

«Faustpatrone» — именно эта надпись темнела на боковине ящика, намекая на решение проблемы. Доломав руками вспаханную пулями древесину, я еще раз убедился в том, что германцы — народ щепетильный. Что на коробке написали, то туда и положили. А могли бы наших, советских яблок натырить. Антоновки. У них, в Берлине, поди таких отродясь не было.

Я извлек тубус гранатомета с кулаком гранаты на конце, выдернул предохранительную чеку и поднял прицельную планку. Сырость вместе с холодом прилипала к телу с одеждой, заставляя руки дрожать, а прицел — гулять по мишени. Найдя в визире два сросшихся креста кнехта, я утопил клавишу. Граната с шипением, подобно рассерженной змее, выскочила из трубы и устремилась к укрытию врага.

Успел ли шпион понять, что его злодеяниям настал конец? В ночи вспыхнуло солнце, громыхнув громче грома, обдав жаром, жарче семидесятиградусного абсента, опалив серый бок безвинного самолета, иссушая растекшиеся лужи. Когда рассеялся дым я не смог разглядеть даже следа кнехта или диверсанта. Лишь горящий, будто фитиль, швартовый конец, устало сползающий в воду.

— Когда окажешься в аду — скажи, что тебя послал Котов, — запоздало произнес я напутственное слово.

Кажется, это был последний. Среди многих тел не было лишь двух. Одного — того, что я жаждал увидеть больше всего — тела Ковалева. И второго — того, что я боялся увидеть больше всего — тела Даши.

— Чем это ты его? — поинтересовался неслышно подкравшийся подполковник.

Я, подпрыгнув от неожиданности, едва не нашпиговал МГБшника свинцом от пяток до самой макушки. Он стоял, неестественно согнувшись, зажимая локтем темное пятно на плащ-палатке.

— Праведным гневом, дружище, — усмехнулся я. — Праведным гневом.

— А где Курцхаар?

— Сам бы хотел знать…

Я еще раз осмотрел поле эпической битвы добра и зла, как вдруг приметил белеющую босоножку поодаль. На полпути к штабелям грузовых контейнеров. Видимо, туда бывший псевдоколлега и утащил заложницу. Вручив москвичу разряженный Маузер, я выудил из лужи одолженный Стечкин, протер ладонью золотую гвоздику от грязи. А руку, по привычке — о штанину, только больше замарав ладонь. Я на славу покувыркался в липкой слякоти, уделавшись, как свинья, с тем различием, что свинье это доставило бы несказанное удовольствие.

— Выпить есть? — спросил я безымянного товарища.

— Кончилось, — с сожалением вздохнул он.

— Жадина, — ответил я.

Толкнув затвор двумя пальцами, я проверил наличие патрона в патроннике. Можно пускаться по следу.

— Стой! — воскликнул контрразведчик. — Куда? Я с тобой!

Я лишь криво усмехнулся в ответ. По пятну, с аппетитом поглощающего ткань плаща, по бледной физиономии москвича, по дрожащим от кровопотери ногам, было видно, что он уже отвоевался.

— Сам справлюсь, — процедил я сквозь зубы. — Не дурак.

Сейчас я не был охотником — охотник убивает ради трофея. И не был хищником — хищник убивает ради еды. Я превратился просто в убийцу с жаждой убийства ради убийства.

Принюхиваясь и прислушиваясь, как собака, я осторожно двигался по лабиринту контейнеров в поисках жертвы. Смешно. Котов идет по следу, как собака. Единственное, что роднило меня с котом — мягкие, пластичные шаги в обход луж, дабы не выдать себя случайным всплеском.

Вот мазок крови на контейнере от простреленного уха Курцхаара. Вот вторая Дашина туфля. Я чуял, что подбираюсь все ближе и ближе, крадясь по бесконечному лабиринту к логову Минотавра.

За очередным поворотом я увидел ее. Даша. Одна. Девушка сидела, прислонившись спиной к контейнеру, обняв себя руками. Живая? Живая! Ее била крупная дрожь. Присев рядом, я осторожно прикоснулся к руке секретарши и сразу получил четыре царапины на щеке от ее ногтей. Помощница размахивала когтями подобно мельнице, напавшей на Дон Кихота.

— Даша! — крикнул я. — Даша! Успокойся! Это я!

Мне пришлось, изловчившись, залепить ей звонкую пощечину, приводя в чувство. И еще одну. И еще. Лишь после этого в глазах девушки сверкнула искорка разума.

— Юра! Ты!

Я? Да, черт побери, это я! Разве, я не это сказал?

Она бросилась мне на шею и сквозь мокрую одежду я ощутил мертвецкий холод молодого тела, мокрого и замерзшего. Осознавая всю бесполезность, я, тем не менее, поступил по-джентльменски. Снял с себя отсыревший до последней нитки плащ и укрыл девушку. Еще ничего не кончено. Обер-лейтенант где-то рядом.

Глава 18

Я резко развернулся на громкий всплеск за спиной. Это мог быть только он — Ковалев. В проходе мелькнула тень и я выжал спуск пищали. Звук выстрела пустился играть в бильярд, отскакивая от стен контейнеров, но сам выстрел не достиг цели. Нервы, черт побери, нервы. Я понимал, что палить бесполезно и поздно, но все равно пальнул. Зачем? Кто меня за палец дергал?

Диверсант захохотал, ухая филином, с противоположной стороны. Я навел на смех прорезь целика, похожего на раздвинувшую ноги путану, но… но снова опоздал. От противника остался лишь удаляющийся, прыгающий по ребрам коробов, причудливо вытянутый силуэт.

Курцхаар играл со мной, как ребенок с котенком, пуская зеркалом солнечный зайчик. Вот он здесь — и вот его нет. Почему зайчик, если солнечный? И почему солнечный, если зайчик? Боюсь, это не те вопросы, которые следовало сейчас задавать себе. А какие следовало бы?

Усталость накатывала на меня морскими волнами. Одна за одной, все сильнее заливая берег невозмутимости. Нервы, натянутые до предела, лопались струнами на скрипке Паганини. Все же стоило назначить встречу пораньше… или — наоборот, попозже, чтобы выспаться.

— Задрал, падла! — выкрикнул я, теряя остатки самообладания. — Выходи, подлый трус!

Так, тихо, Котов. Успокойся, без истерик. Истерика означает поражение, а поражение — смерть.

Звонкий удар по контейнеру заставил меня обернуться, совершив непростительную ошибку. Я еще не успел сфокусировать взгляд, как Дашин вопль указал на то, что враг меня переиграл. За ее воплем последовал другой удар — гораздо более ощутимый, по почкам. Ковалев отвлек мое внимание и зашел со спины!

Следующим ударом, под колено, шпион повалил меня с ног. Стечкин выпал из руки и, встретившись с ботинком фрица, отправился в воду, сверкнув на прощанье хромом.

Не давая мне подняться, Курцхаар зарядил ногой по ребрам. По тем самым ребрам, по которым вчера уже били бесчисленное количество раз. Жадно хватая ртом воздух, наполняя кислородом горящие легкие, я подпрыгнул от пинка.

Диверсант избивал меня молча и я понял, что тогда, утром в моей конторе, Кикнадзе бил меня жалеючи. И Климов бил меня очень нежно, практически любя. А сейчас обер-лейтенант просто использовал меня вместо боксерской груши, если б боксеры боксировали ногами. Что-то сильно мешало в кармане пиджака, впиваясь в бок.

Я кувыркался, харкаясь кровью, не успевая подняться. Я ощущал, как ребра внутри меня приобрели неестественную, не предусмотренную природой подвижность. Да и не было у меня сил подниматься. Я приготовился встретить спасительную смерть, в которой не будет страданий и боли. Я жаждал свидания со старухой с косой, мысленно тянул к ней руки, умоляя прибрать меня как можно скорее.

— Вот и все, товарищ бывший капитан, — нарушил молчание Ковалев. — Пора подыхать!

— Нет!

Крик испугал меня. Даже фриц вздрогнул. Даша с неистовством фурии бросилась на Курцхаара, повиснув на спине шпиона, вцепившись пальцами в его шевелюру, а зубами — в ухо. В то самое ухо, простреленное москвичом.

— Отпусти, дура! — взревел противник.

Он закрутился, как волчок, пытаясь сбросить девушку. Но уж я-то отлично знал свою секретаршу. Если вцепится — просто так не отстанет!

Собрав остатки сил, сплюнув выбитый зуб, я поднялся сперва на колени. Затем — на ноги.

Интуиция отчаянно верещала, стуча ударами сердца по ушам, призывая сдаться. Упрашивая вернуться на землю и окунуться с головой в манящую спокойствием тьму, в забытье длиной в вечность. Но я ее не слушал. Мы никогда не были особенно дружны и редко сходились во мнении…

Я запустил руку в карман пиджака, намереваясь выкинуть то, что мешало кувыркаться, причиняя боль. Наручники! Те самые наручники, которые я намеревался вернуть Ковалеву. Надев их на кулак, на манер кастета, я двинулся на неприятеля, как товарный поезд. Как обезумевший носорог. Как молот на наковальню.

Как раз вовремя. Со всего размаха заехав спиной по контейнеру, обер-лейтенант сбросил девушку и был готов продолжать бой. Я саданул его в живот, едва не сломав руку. Металл зазвенел, встретившись с металлом. Нагрудник! Вот же предусмотрительный гад!

Нырнув под правый хук, я провел контрудар джебом, с удовлетворением отметив, что на подбородке противника осталась кровавая ссадина. И сразу, без промедления, добавил в простреленное и прокушенное ухо. Забывшись, снова двинул по ребрам, встретив пластину нагрудника, но тут же исправился, пнув носком башмака по голени.

Я порхал подобно мотыльку вокруг пламени свечи, рискуя опалить крылья. И жалил, как орава постельных клопов, вынуждая недруга отступать к краю парапета, за которым плескались, лаская друг друга в немом экстазе, волны водохранилища. Я все поставил на карту. Мне нечего оставалось терять, кроме собственной жизни. Жизни, которой я не особенно и дорожил. Жизни, которую я без колебаний променял бы на другую — более новую и не столь помятую. Я вел этот бой не чтобы выжить, а чтобы убить. И цена не имела значения.

Пропустив один удар, я отвечал пятью, молотя кулаками со скоростью пулеметного затвора, загоняя Курцхаара в ловушку. Внезапно противник исчез. Растворился, будто под землю канул. Я еще пару раз лупанул воздух, прежде чем сообразил, что пристань закончилась и обер-лейтенант рухнул в воду, где, увлекаемый тяжестью штурмового нагрудника, поспешил встретиться со дном.

Тяжело дыша, выплюнув заливающую рот кровь, я опустился на задницу, свесив ноги над водохранилищем. Все? Неужели, это все?

— Все, — разрешила мои сомнения Даша. — Фриц спекся…

Я отправил наручники следом, к хозяину, и притянул к себе девушку. Она восприняла этот жест по-своему, попытавшись меня поцеловать. Женщины! Одни шуры-муры на уме! Уклонившись, я достал из кармана плаща пачку «Кариб», собираясь доделать то, с чем не справились кулаки Ковалева, только более медленным и изощренным способом, да во всей пачке не нашлось и единой целой сигареты. Будто через мясорубку пропустили.

Это оказалось последней каплей. Я завалился на спину, прикрыв глаза, позволяя сознанию оставить бренное тело и отправиться на черноморские пляжи, покорять сердца фигуристых красоток.

Глава 19

— Ты же понимаешь, что все, что я тебе сейчас расскажу — государственная тайна? — вкрадчиво произнес подполковник. — Даже думая о том, чтобы рассказать тебе все это, я уже совершаю измену Родине?

— Понимаю, — кивнул я. — Не дурак. Дурак бы не понимал. Да не переживай ты так, в «Правду» писать не буду! Если только в «Сельскую жизнь»…

— Он шутит, — поспешила добавить Даша, заметив, как напрягся москвич. — Я тоже все прекрасно понимаю.

Я боролся с назойливым желанием почесаться под бинтами. Невыполнимым желанием. Хотя бы оттого, что врачи замотали меня, как мумию. Спасибо, хоть рот оставили открытым. Через него я снабжал организм жизненно важным алкоголем, заливая в голову свежие мысли.

Мы сидели в моем кабинете, потягивая коньяк из пузатых бокалов, на какой-то черт купленных секретаршей. Что животу, что голове — все одно, из какой посуды заливать выпивку. Из фужера, кружки… да хоть из горла! Большее значение имело то, сколько в том пойле градусов. И кто за него платит.

Затянувшись сигаретой, я закашлялся и, верный привычке, собирался стряхнуть пепел в горшок с кактусом, но помощница предупредительно подвинула ко мне пепельницу. Тоже новую. Еще ложечку для обуви завести — и вообще будет как в лучших домах Парижа и Лондона, королей принимать можно будет.

Подполковник покачал фужер, покрывая стеклянные стенки прозрачной пленкой коньяка, сделал глоток и, осторожно подбирая слова, начал свое повествование:

— Где-то год-полтора назад поступил сигнал, что генерал Кашнир разрабатывает глубоко законспирированную сеть Абвера, заброшенную в Чикагинск еще перед войной. Поскольку даже мысль о том, что где-то на территории Союза после Победы может оставаться германская нечисть не вполне вписывалась в общую концепцию…

— Головы бы полетели, — сократил я излишне витиеватую фразу. — Дальше.

— Ну… скорее, ты прав, чем не прав, причем вот это самое, насчет голов — оно не фигурально выражаясь. Материал отправили в архив с припиской, что старик вконец из ума выжил, скоро по чертям из наградного палить начнет. Считать, что генерал впал в маразм, было гораздо спокойнее, безопаснее и всем удобно. Игнорировать проблему — гораздо проще, чем решать ее. Но я, на всякий случай, держал вопрос на контроле.

Вдруг генерала сбивает машина. Само по себе это еще ничего не означает, а вот заявление его дочери об обыске в доме, учиненным неизвестными, уже настораживало. Я подчеркну — это еще не означает, что генерал разрабатывал реальную шпионскую сеть, но кто-то мог подумать, что Кашнир в самом деле нащупал ниточку к немецким агентам, за что его и поспешили убрать. Потом — покушения на дочь генерала…

— Одно покушение, — поправил я.

— Ну… да, — неохотно согласился москвич. — Кто бы мог подумать, что у вас тут кислота из-под крана и падающие рояли — обычное дело?

— Так это — Чикагинск, — пожала плечами Даша. — У вас, разве, не так?

— Нет, Дарья Сергеевна, у нас не так, — язвительно ответил подполковник. — Во всем Союзе не так!

— Да не перебивай ты, — отдернул я помощницу. — Интересно же! Получается, я был прав и девочку пытались отравить в «Малахите»?

— Как впоследствии выяснилось — да, — кивнул чекист. — Вернер Риттер фон Курцхаар подкупил Игоря Каримова, чтобы тот подсыпал яд в шампанское Кашнир. К его несчастью, генеральская дочь оказалась крепкой девушкой и отделалась головной болью. Курцхаар же убрал официанта, как ненужного свидетеля. Но Кашнир обратилась к тебе, что означало новые риски. Обер-лейтенанту пришлось действовать, застрелив девчонку из твоего же Вальтера в твоей конторе.

— А почему он меня не прикончил? — удивился я.

— Это точно не знаю, — развел руками МГБшник. — Скорее всего, ты спал, как убитый и Курцхаар посчитал, что свалить смерть Кашнир на тебя будет много выгоднее. Он и потом, на Морской, пытался вывести тебя в расход, подозревая, что ты что-то подозреваешь. И еще раз — заминировав машину, которую ты забрал у Кашнир. И потом — в «Магнолии», наняв Краева…

— Кого?