Месть на возмездной основе

— Худо, — признался я. — Последний магазин.

— Аналогично.

Между тем стакан наполнился до краев. Стараясь не расплескать, я отхлебнул горку невообразимого коктейля, в котором угадывалось вино, банановый ликер, коньяк, ром, текила и водка в случайно сотворенной пропорции. Крохотного глотка хватило, чтобы кровь заиграла по венам с новой силой, разнося промилле по жилам, насыщая каждую клеточку организма теплом и силой. Я даже вздрогнул от удовольствия. Черт! Да у меня, кажется, даже привстал!

Все страхи отошли на второй план. Любезно освобожденное ими пространство торопилось занять бешенство. Словно я глотнул не алкогольный коктейль, а варево из ярости, гнева и злобы. Во мне лютовало неистовое бешенство, водящее танго с безумием.

Стрелять?! В меня?!

Отпив до половины стакана, я спустил с цепи псов войны. Я выпрямился в полный рост и вскинул руку с пищалью, подобно Ильичу, указывая светлый путь. Меня не беспокоила возможность словить пулю. Я вообще отрицал такую вероятность. Я отменил существующую реальность и заменил ее своей, в которой пули не вреднее крохотного комарика.

Бессчетное количество раз выжав спуск, я пригвоздил к стене напарника Толика, раскрасив штукатурку багряными, как листва в стихотворениях Пушкина, разводами. Затвор замер в заднем положении и я вновь спрятался, нащупывая сменный магазин, запоздало вспомнив, что этот был последним.

Из укрытия МГБшников уже никто не стрелял. Или у них кончились патроны, или кончились сами московские гости. Мне предстояло разобраться с последним противником. Со старым знакомым жуликом, коему я имел неосторожность задолжать.

— Падлы! — вздрогнул воздух от вопля бродяги. — Всех взорву!

Отбросив Шмайсер, налетчик потрясал немецкой гранатой-колотушкой с расчерченной квадратами осколочной рубашкой. Толик схватился за шнур, готовясь выдернуть тонкую нить, отделяющую смерть от жизни и превратить мой любимый бар в кромешный ад, сошедший на бренную планету… но в этот момент раскатисто грохнул сухим треском дробовик.

Стреляла Маша. Я и не знал, что в «Магнолии» под стойкой прячут обрез двустволки. Хотя… у кого в Чикагинске нет оружия? Тем более — в баре. Пожалуй, зря я тянул с оплатой счетов.

Бандит покрылся красными пятнами, как мухомор, и рухнул на пол. Граната вывалилась из его руки и, шипя, источая белый дым горящего замедлителя, покатилась к перевернутому столику, отстукивая последние мгновения жизни по трещинам в бетоне.

— Сейчас рванет! — завопил я.

Климов выпрыгнул из укрытия с невероятной для его габаритов резвостью. Здоровяк бросился на гранату, прижав ее к полу своим весом. Недостаточным весом, чтобы компенсировать массу пироксилина.

Младшего чекиста подбросило взрывом, от которого содрогнулось все здание — от темных недр подвала до антенн на крыше. Когда дым и пыль рассеялись — Климов так и остался лежать, а штукатурка, осыпавшаяся с потолка, медленно окрашивалась советской кровью, укрыв москвича пушистым саваном. Подполковник потер глаза пальцами и отвернулся к стене, скрипя зубами.

— Котов, за тобой должок, — проскулил умирающий Толик.

Забрав у дрожащей официантки обрез, я переломил оружие, выбрасывая пустые картонные гильзы, вставил два новых патрона и подошел в упор к куску человечины, нашпигованной картечью и поджаренной взрывом. Настоящий деликатес каннибала. Отбросив ногой автомат, я захлопнул оружие и прицелился в голову бандита.

Дробовик хлопнул два раза, окутав меня кислым облаком селитры и превращая лицо Толика в фарш из мяса, костей и свинца.

— Оплачено, — произнес я.

По неписанному закону Чикагинска нет кредитора — нет долга. Потому у нас и не принято просить взаймы.

Глава 15

Подполковник метался по моему кабинету, как лев в клетке, оставляя за собой шлейф душистого сигарного дыма. Иногда он останавливался у стола и, не присаживаясь, опрокидывал коньяка из моей чайной кружки, после чего вновь принимался протаптывать дыру в ковре, испытывая терпение волокон.

— Нет, я не просто кончаю эту падлу, — приговаривал чекист. — Я все кишки из него выну и на кулак намотаю. Я шкуру с живого спущу!

Очевидно, что безымянный был расстроен гибелью своего коллеги. Любопытно. К смерти Славика он отнесся достаточно безразлично, просто заменив водителя вместе с машиной на другого Славика. Но кончина Климова вывела старшего из равновесия.

— Котов, я сам не верю, что говорю это, — произнес МГБшник, опустошив очередную кружку. — Но сейчас я могу доверять только тебе. Думай, Котов, думай. Где мог затихариться этот Вернер, мать его, Курцхаар.

— До он уже, поди, из города сквозанул, — предположил я, покачиваясь на стуле.

Я с удивлением обнаружил, что коньяк, приобретенный за чужой счет, оказался вдвойне вкуснее! Любопытный феномен. Теперь я понял тех оборванных попрошаек, что клянчат копейку на остановках по утрам, мотивируя необходимость подаяния горящими трубами. Если раньше я видел в них борцов с системой, нежелание быть гвоздем, по шляпке которого бьет молоток ускорения темпов экономического роста, то сейчас посмотрел другими глазами. Так просто вкуснее! И никакой политической подоплеки!

— Вряд ли. Аэропорт, вокзал — перекрыты. На дорогах — кордоны. Мышь не проскочит. Он где-то в Чикагинске. Я чую это! Он не мог свалить, не грохнув тебя.

— Это почему еще? — нахмурился я.

— Потому что он убежден, что Кашнир перед смертью успела передать тебе бумаги отца. А сколько людей, видевших бумаги, выжили?

— Э… — протянул я. — Не знаю.

— То я знаю, — многозначительно поднял палец москвич. — Нисколько! Я потому сегодня утром и приставил к тебе наружку…

— Притормози, — осенило меня. — Так ты использовал меня, как живца? Меня же убить могли! Как минимум — дважды!

— Вообще-то трижды, — заметил чекист. — Но что означает одна жизнь в сравнении со всеобщим благом?

— Наверно, ничего… — согласился было я. — Хотя — нет, постой! Это же моя жизнь!

— Мне показалось, что ты не особо дорожишь ею…

— Я ничего не имею против того, чтобы попасть по пьяни под автобус. Или окочуриться, заснув на скамейке перед парадной в тридцатиградусный мороз. Но это — мой выбор. Я не желаю, чтобы кто-то другой решал, как мне подохнуть! Тем более — трезвым!

Я решительно убрал в сторону кружку и присосался к бутылке. Так тоже вкуснее. Я видел счастливых людей, сам, порой, бываю в их числе. И трезвых там никогда не было!

Большой глоток заставил меня вздрогнуть от удовольствия, ощущая, как коньяк растекается по пищеводу, согревая изнутри и заставляя… пусть не рассеяться сумрак Чикагинска, но сделать его менее мерзким. Этот город, будто сотворенный самим сатаной, украл лучшие годы моей жизни. Выпил весь свет из меня, подобно гниющему заживо упырю, жаждущего пожертвования свежей кровью. И сколько людей он еще погубит? Тех, кто считает себя живыми и полными сил, а на деле — всего лишь пустые телесные оболочки без души, с одинаковыми лицами. С одинаковыми мечтами, словно рожденные одной матерью, не особо притязательной в выборе отцов.

Затрезвонил телефон, но я не мог позволить себе отвлечься на такие мелочи, пока не достиг дна. В данном, конкретном случае — дна бутылки. Дна Чикагинска я достиг уже давно и сейчас прикладывал все усилия, чтобы зарыться с головой в ил, предоставив другим возможность столкнуть в небытие груз моих проблем.

Не всегда получалось отлежаться, но я не отчаивался. Ведь впереди еще столько поводов отчаяться! Обидно будет отчаяться раньше времени.

Подняв с рычагов трубку, я сразу вернул ее на место. Телефон опять зазвонил. Да кто там такой настырный? Я повторил операцию, возвращая в контору тишину, нарушаемую только шипением сигары подполковника и стуком стеклянного горлышка о свои зубы.

Еще звонок. Я приложил трубку к уху, намереваясь послать настырного неизвестного в еще более далекую неизвестность, окутанную таинственным мраком неизведанного.

— Ты чего это, гражданин бывший капитан Котов, разговаривать со мной не хочешь? — из отверстий в бакелитовой крышке вырвался знакомый голос и впился в мое ухо рассерженным шмелем.

— Ковалев? — удивился я. — В смысле — Курцхаар?

Чекист моментально оживился и вцепился в трубку, пытаясь вырвать ее у меня. Наша молчаливая борьба длилась недолго и закончилась моей победой, ибо как мышцы дышали силой, заряженные живой водой из пузатой бутылки, дно которой стало сухим, подобно Каракумам.

— Передай, что я ему сердце вырву, — прошипел контрразведчик.

— Теперь-то ты не сможешь отвертеться, — усмехнулся шпион. — Что не видел генеральские бумаги. Привези их мне.

— Это еще с какого перепугу? — осведомился я.

— Извини, совсем забыл… тут с тобой хотят поговорить.

— Юра? — услышал я Дашу. — Юра, не давай ничего этому фрицу проклятому!

— Потрещали — и хватит, — вновь заговорил диверсант. — Привезешь ровно в полночь на Шершневские доки. Иначе… иначе я с огромным удовольствием откушу милые пальчики твоей секретутки болторезом. Все, до единого! И это — только начало! Да, если приедешь не один, если вздумаешь взять с собой своих бывших коллег или новых друзей — тоже откушу. Понял меня?

— Да понял я, понял, — вздохнул я в трубку. — Слушай, а пораньше никак нельзя? А то я сегодня выспаться хотел… или попозже?

— Не умничай, Котов!

Трубка издала короткие гудки. Вернув ее на аппарат, я потянулся за запасной бутылкой, манящей коричневой жидкостью в своем чреве.

— Что? — вцепился в отворот пиджака подполковник. — Что сказала эта мразь?

— Ковалев… тьфу, блин… короче, ты понял. Он сказал, что если я не привезу ему бумаги Кашнира — Даша больше не сможет печатать на ЭВМ. Зато сэкономит на маникюре.

— Отлично! — воскликнул МГБшник. — Где эти чертовы бумаги?

— А я знаю? — развел я руками. — Почему все трясут с меня какие-то бумаги, которых я в глаза не видел? Я вообще не имею ни малейшего понятия, о каких бумагах идет речь! Ни сам Кашнир, ни его дочь, ничего мне не передавали! Может, стоило сперва у них спросить, прежде, чем выводить в расход? Или это слишком легкий путь? Обязательно нужно было сначала грохнуть всех, кто мог что-то знать про бумаги, а потом преодолевать проблемы, занимаясь поисками?

— Ладно… — задумчиво произнес безымянный. — Ладно… по крайней мере, если эта погань недобитая предложила обмен — мы знаем место и время, где он будет…

Сотрудник госбезопасности потянулся к телефону, но я опередил его, отодвинув аппарат.

— Ты чего? — насторожился худощавый.

— Если я буду не один — Даша не сможет набрать номер на телефоне. А зачем мне секретарша, которая номер набрать не может? Нет, товарищ подполковник, так дело не пойдет. Я иду один.

— И дурак, — поставил диагноз офицер. — Тебя там пристрелят — и все. Не ты ли десять минут назад распинался, что смерть от пули — это не твое?

— Я не об этом распинался, — поправил я. — Я распинался о том, что если умирать — то тем способом, что я выбрал. А не тем, который мне кто-то навязывает. Вы у себя там, в Москве, не много на себя берете? Вам мало решать, кто как должен жить — еще и хотите решать, кто как умрет?

— О, последнее у меня особенно хорошо получается, — улыбнулся контрразведчик.

Я дошел до Дашиного стола и открыл верхний ящик. Там нашлась единственная коробка патронов на шестнадцать штук и все. Маловато будет! Для Вальтера я припас пару тысяч патронов и, как бы меня не кидала жизнь, то было единственным, что я никогда бы не замотал даже в час самой жуткой трезвости. Но не было самого Вальтера.

— Только это… у меня с артиллерией худо. Поможешь? — спросил я.

— А зачем еще нужны друзья? — похлопал меня по плечу чекист.

Подумав, я убрал в карман пиджака казенные наручники Ковалева. Как раз и верну с оказией.

Глава 16

Дождь сыпал с неба непроницаемой стеной воды, тщетно силясь смыть с лица планеты прогнивший город. Или, хотя бы, отмыть Чикагинск от скверны. Или разбавить густые помои, заполнившие улицы, черной небесной водой? Вряд ли кто-то смог бы ответить на этот вопрос. Где-то заунывно тянул сакс и его плаксивая мелодия, пробираясь сквозь лабиринт дождевых капель, въедалась в мозг назойливой мошкой.

ЗИМ еще на подъездах к Шершневским докам погасил фары и тихонько, по-кошачьи, оставляя след из вонючего выхлопа, прокрался к проржавевшим воротам со следами зеленой краски, большая часть которой давно покинула холодный металл. Там, за забором, проглядывалась красно-белая «Белка» моей секретарши, забившаяся от дождя под прохудившийся навес, безмятежно созерцающая бренный мир потухшими круглыми глазами из-под козырька капота.

Едва открыв дверь телеги чекистов, я моментально промок до нитки. Если бы не спасительный глоток из фляги московского гостя — я б неминуемо схватил воспаление легких. Хотя… чего я переживаю? Чтобы помереть от воспаления легких — до него еще дожить нужно. Интуиция подсказывала мне, что дожить до утра удастся если не каждому, то и не всем. И не факт, что я окажусь в их числе.

Подполковник, предусмотрительно облаченный в плащ-палатку, извлек из багажника автомобиля «Шнельфоер» в неуклюжей деревянной кобуре, с двадцатизарядным магазином и еще пару запасных — сороказарядных. Маузер МБшник вручил мне. Сам вооружился странного вида курносым автоматом с оптикой и рожком, торчащим из приклада.

— Это что? — поинтересовался я.

— Коробов, — неохотно ответил безымянный. — Не надо тебе этого знать. Это секретно.

— Такой же хочу, — заявил я.

— Котов, ты — дурак? — спросил старшой. — Ты как его на себе спрячешь?

Пришлось согласиться. Я засунул кобуру с Маузером под плащ и, еще раз приложившись к фляге, на удачу, решительно зашагал к докам. Дождь не унимался. Он настойчиво барабанил по шляпе, пытаясь заставить меня одуматься и развернуться, талдыча, что я лезу не в свое дело, но я оставался непреклонен в своем желании совершить предварительно оплаченную месть. Да и хорошую секретаршу нынче трудно сыскать.

Я шел, ничуть не скрываясь. Шлепая по лужам в лакированных штиблетах — единственным, что осталось в божеском виде из недавних покупок. Я шел, гордо выпрямив спину и подняв подбородок. Я шел, осознавая правоту своего дела. Я шел, прихлебывая из фляги. Для смелости и для меткости. Ведь пьяный я стреляю гораздо лучше. Чего там целиться, когда все небо в попугаях?

Фонари отчаянно мотали светящимися головами в жестяных шапках. А я не мог понять — или они пытаются отговорить меня, или же — наоборот, кивают, одобряя мой поступок. Луна выглядывала из-за туч, прокладывая желтую дорожку на мокром асфальте. Путь для меня одного. И путь, скорее всего, в один конец.

Остановившись возле угла ангара, я допил остатки коньяка и вышвырнул флягу. Вряд ли она мне еще пригодится.

Здесь я понял, как Ковалев собрался свалить из Союза. На волнах водохранилища, перед пирсом, покачивал серым крылом лопоухий гидросамолет Бе-6. На таком хоть в Китай, хоть в Турцию, хоть куда. Запаса хода ему хватит.

Рядом с амфибией суетились люди в дождевиках, запихивая в разинутую пасть в борту машины деревянные ящики, насыщая бездонное брюхо летучей твари земной утварью. Чуть поодаль ссутулилась знакомая фигура Ковалева, пытавшегося прикурить сигарету под проливным дождем. Перед ним, в грязи, стояла на коленях Даша. Плененная, но не сломленная. Секретарша стояла, гордо расправив плечи, а ливень хлестал ее по лицу подобно ревнивому любовнику, нашедшему под диваном чужой портсигар.

Совладав с зажигалкой, шпион бросил взгляд на запястье, сверкнув часами в электрическом свете. Я сверился со своим кировским «Маяком». Секундной стрелке оставалось всего половина круга до полуночи. Половина круга, разделяющие сегодня от завтра. Тридцать секунд жизни для моей помощницы.

Ковалев, конечно, сам по себе гнидой был редкостной, а как Курцхаар — гнидой вдвойне. Даже втройне. Но слово свое держал. И если пообещал кончать девчонку ровно в полночь — то непременно сделает это, не дрогнув пальцем.

Чекист опаздывал. Ждать дальше его сигнала было бессмысленно. Спасать некого будет. Да ему и не нужно было никого спасать. Москвич преследовал другие цели — взять диверсанта. Взять любой ценой. Если уж мою жизнь, жизнь человека, без колебаний он был готов принести в жертву, то что говорить про жизнь женщины?

Поправив под плащом кобуру Маузера, прижав пищаль локтем, чтобы не выпирала, я вышел из-за угла.

— Эй, собака дикая! — крикнул я. — Я здесь!

Отщелкнув окурок, диверсант схватил Дашу и поставил девушку на ноги, прикрываясь ею. Секретарша, в одном коротком летнем платье, тряслась, будто осиновый лист. От холода или от страха. Капли воды, оставляя за собой черные дорожки размытой туши, стекали по щекам моей помощницы, срываясь вниз. Или это слезы, или это дождь. Или и то, и другое перемешалось в коктейль из соли и едких испарений, поднявшихся ввысь лишь затем, чтобы рухнуть на грешную землю.

Щелкнул до боли знакомый затвор петарды и шпион приставил к голове девушки пистоль, в котором я узнал свой Вальтер. Как есть — собака дикая! Говорил, что на экспертизу сдал, а сам себе зажал! Соратники Ковалева, оставив в покое ящики, тоже ощетинились стволами.

— Пришел, гражданин бывший товарищ капитан, — усмехнулся убийца. — Даже не опоздал. Что я в тебе всегда ценил — это пунктуальность. Сказал -в полночь, значит, не позже половины второго — точно будешь.

— Отпусти ее, — потребовал я.

— Бумаги где?

— Твою мать! — взревел я. — Нет у меня никаких бумаг! Кашнир ничего мне не передавала! Я понятия не имею, о чем вы все говорите! Достали уже! Все достали! И ты достал, и чекисты!

Я, забывшись, привычным жестом потянулся за пазуху, за флягой.

— Стоять! — завопил обер-лейтенант. — Бросай свою игрушку! Только медленно…

— Так-то моя игрушка — у тебя… — буркнул я.

— Вот не надо мне тут, — шпион ткнул Дашу стволом в висок. — Я знаю, что она тебе свой пистоль отдала. Давай его сюда.