Месть на возмездной основе

Автобус ехал так долго, что вернул меня туда, где начиналось утро — на солнечное черноморское побережье. Прелестные комсомолки обволокли меня, будто змеи, согревая своими полуголыми телами…

— Товарищ!

Я снова находился в раю. Там, где «Киндзмараули» льется рекой, там, где дымит шашлык, маня терпким запахом раскаленного жира…

— Товарищ!

Легкий морской бриз щекотал раскидистые пальмы, заставляя их листья подрагивать от удовольствия, отдаваясь силе ветра…

— Товарищ! Просыпаемся! Конечная!

Как же долго я ехал в свою мечту. И как бесцеремонно меня вернули в промозглую сырость Чикагинска. Столь же бесцеремонно, как полупьяный гопник в темной подворотне бьет поддых, предварительно спросив время, сигарету и кошелек.

Отодвинув рукой усатого мужика в комбинезоне, пропахшем соляркой и маслом, я сошел с автобуса. И то правда — конечная. Ржавые ангары, где ночевал общественный транспорт, зябко прижавшись друг к другу. Интересно, что снится автобусам, если им вообще хоть что-то снится?

Нахохлившись, я спрятал колючие щеки в поднятый воротник пиджака, и, дымя сигаретой, потопал в контору. Мне предстояло пройти три остановки в обратную сторону. Три остановки в сыром, неуютном тумане. Здесь я пожалел, что плащ остался в багажнике ЗИСа и, скорее всего, сгорел в пожаре лютой ненависти. Хоть крохотная толика тепла того пожара мне сейчас не помешала бы, чтобы согреться.

— Наше вам с кисточкой, гражданин бывший начальник, — вынырнул из серого клубка ваты Толик.

Я вздрогнул от неожиданности, едва не всадив весь магазин Стечкина на голос.

— Ты так меня не пугай, — предупредил я. — А то нашпигую свинцом, как суп — перцем.

— Извиняюсь, — равнодушно ответил жулик. — Котов, не ходи в офис. Тебя там ждут.

— Спасибо, — машинально ответил я.

Даже не интересно — кто ждет. Это я понял, не дурак. Дурак бы не понял. Или менты, или чекисты. Одно из двух. Домой нельзя. На работу — тоже нельзя. Фатум толкал меня в единственное место, где может быть лишь добро — в бар. Благо, до него недалеко, да и чем согреться в «Магнолии» всегда найдется.

— За тобой должок, Юрий Владимирович, — напомнил Толик.

— Говори, что нужно, — поморщился я.

— Разобраться с парой фраеров, — прошептал бандит. — Пекаль с собой?

— С собой, — кивнул я. — Только, Толик… ты же знаешь — я не по мокрому делу.

— Не вопрос, гражданин бывший начальник, — развел руками бродяга. — Тогда колеса верни.

— Э-э… — протянул я.

Здесь и заключалась проблема. Телега взлетела на воздух, разметав колеса во все стороны, как любовник разбрасывает белье, сорванное с женщины, муж которой давно не был в командировке. И что-то мне подсказывало, что оставшееся от кареты в полной мере возместит мой долг…

— То-то, — цокнул языком Толик. — У нас все честно. Баш на баш. Таков закон улицы. Или оплачивай должок, или перо в боку окажется.

— Черт с тобой, — скрипнул я зубами. — Сделаю.

— Тогда… — пройдоха сверкнул крышкой золотых часов, сверяя время. — Тогда через двадцать минут в «Магнолии».

— Кого мочить-то? — поинтересовался я.

— А куда все палить начнут — туда и ты.

— Тогда я вас прямо там, в баре подожду, — предложил я. — Горло промочу. Я, когда выпью, стреляю лучше. И патроны не так жалко.

Глава 13

Пивная в остановке от конторы всегда занимала особое место в моем сердце. Я и времени в ней проводил больше, чем на работе. Рюмка-другая — и жизнь не кажется столь отвратительной. Появляется вера в светлое будущее — в то, про что глаголят вожди из телевизоров и радиоточек. Уверенность в том, что я еще не до конца просрал свою жизнь и осталось еще что-то, что можно просрать еще больше. И я каждый день нырял с головой в этот спасительный омут, превращая призрачные грезы во вполне осязаемое похмелье по утрам.

В «Магнолии» висел привычный полумрак. Словно сам бар сопротивлялся светильникам, надвигаясь на них темнотой, приглушая свет, столь ненавистный любому профессиональному почитателю выпивки. Маша, скучающая в это время дня, тряхнула кудряшками, приветствуя меня и привычно дунула в рюмку, изгоняя из нее крупицы пыли.

— Котов, — позвал меня знакомый голос.

Чертов чекист! Как он меня всегда находит? Словно одним ботинком я вступил в кусок дерьма, а вторым -в лужу варенья.

Безымянный сидел за столиком в нише, в тени, что не сразу и разглядишь, в сопровождении неизменного Климова. Здоровяк подвинул ногой стул, приглашая меня присоединиться.

Я сразу понял, что за приглашением последует принуждение. Дурак бы не понял. Не заставляя просить дважды, я устроился на предложенном стуле. Подполковник поставил передо мной чашку кофе.

— Долго идешь, Котов, — заметил он. — Успел остыть.

— Я не пью кофе, — поморщился я. — От него нервы. Машенька! Сто пятьдесят и бутерброд.

— Не думал, что ты так печешься о своих нервах… — растерянно произнес старший.

Тихо, как кошка, в мягких туфлях, подошла официантка но, вместо вожделенной выпивки, принесла лист бумаги, испещренный колонками цифр.

— Это что еще? — возмутился я. — Я не это просил!

— Котов, ты бы рассчитался с долгами, — напомнила шатенка. — А то смотрю я на тебя — совсем плохо выглядишь. А у меня — норма прибыли!

— Детка, ты за деньги не беспокойся, — промурлыкал я. — С деньгами у меня все хорошо. Вечером занесу.

Если в этом гнусном городе и могли быть дни, поганее обычных — сегодня как раз один из них. Каждый встречный напоминал о долгах! Я не для того так старательно увиливал от платы в «Магнолии», чтобы в один, далеко не прекрасный момент, рассчитаться. Не в моих правилах платить тогда, когда можно не платить.

— Расскажи мне, — хохотнула Маша. — С деньгами у тебя хорошо… а чего тогда одеваешься на помойке?

— Вчера это был абсолютно новый костюм! — возразил я. — Кооперативный!

— Тогда, Котов, ты — свинья, которая не умеет обращаться с вещами, — заключила кудряшка.

— Ой, все, — не вытерпел подполковник. — Давай сюда счет. В командировочные включу.

— Сто пятьдесят и бутерброд? — уточнила барменша. — А вам, товарищи?

— Никаких сто пятьдесят! — отрезал сотрудник госбезопасности. — Еще три кофе.

— Сейчас все будет, — пообещала Маша.

Я обернулся, глядя ей в след. Хорошая девушка. Душевная. А задница толстовата… хотя на худой конец и такая сойдет. Я улыбнулся, осознав двоякость своей мысли.

— Котов, алло, — щелкнул пальцами неназванный. — Сюда смотреть.

— А? Что?

— Объясни мне, как тебе так везет? — поинтересовался худощавый. — Вокруг тебя столько трупов, а ты все еще жив. Ты, случайно, не третий сын в семье?

— Третий, — кивнул я. — А как ты догадался? Дело мое читал?

— Да нет, — отмахнулся чекист. — Просто, если верить сказкам, третий сын — всегда дурак. А дуракам, как известно, везет…

— Понял, — усмехнулся я. — Не дурак. Дурак бы не понял.

— Смотри сюда…

МГБшник развернул сложенный вчетверо коричневый лист бумаги, разгладил его и передал мне. Это оказался фототелеграфный бильд с изображением человека в немецкой форме, в фуражке с черепом и скрещенными костями.

— Узнаешь? — качнул головой безымянный.

— Нет, — признался я. — Хотя, постой… ему бы усы — вылитый Ковалев. А так, без усов — вообще не знаю…

— Твою мать, — тихо выругался подполковник.

Он забрал у меня бильд, достал шариковую ручку и несколькими размашистыми штрихами добавил к фотографии зигзаг усов. Да, художником москвичу не быть…

— Ну?

— Так теперь — никаких сомнений, — воскликнул я. — Ковалев это! А почему на нем немецкая форма?

— Это… — начал чекист.

Ему пришлось прерваться. Маша вернулась с подносом, на котором парили три чашки кофе и старший поспешно сунул бильд в карман. Девушка, расставляя на столике кофе, едко хмыкнула. Мол, нужны ей наши тайны. Получив оплату заказа от Климова, официантка удалились за стойку.

— Это — обер-лейтенант Абвера Вернер Риттер фон Курцхаар, — пояснил мужчина. — Тот, кого ты знаешь, как майора Ковалева.

— Курцхаар, — присвистнул я. — Еще и Риттер фон… так понятно, почему он меня невзлюбил!

— А? — переспросил подполковник.

— Ну… курцхаар — это такая порода собак. А я — Котов. Понимаешь теперь?

— У вас там, в милиции, все такие сообразительные? — язвительно осведомился москвич.

— Нет, — вздохнул я. — Сообразительные там не нужны. Я потому и ушел…

— Я с твоей биографией лучше тебя знаком, — прорычал неназванный. — А теперь сюда слушай. Этот фон Курцхаар, он же — Ковалев, был заброшен к нам еще до войны, в составе диверсионной группы. Для внедрения. И твой покойный друг Кашнир каким-то образом вычислил шпиона. Возможно, даже, целую сеть! Потому-то Ковалев и вывел в расход сперва генерала, потом — его дочь, дальше — официанта, как свидетеля. И теперь пытается вывести в расход тебя. И, судя по всему, Ковалев уверен, что документы, его обличающие, Кашнир перед смертью передал тебе.

— Стой, — тряхнул я головой.

Только сейчас разрозненные лоскуты начали складываться в общую картину. Мозг без алкоголя работал — хуже некуда. Я закурил и помассировал ладонями виски, разгоняя застоявшуюся кровь в слишком узких для эффективной работы сосудах.

— Так вот чья пуговица была у Каримова!

— Какая пуговица? — удивился чекист.

— Вот… да где она, черт побери? — я выложил пуговицу со сломанной ножкой. — Я нашел ее в руке у убитого официанта. А позже, ночью, когда Ковалев приходил ко мне, у него не хватало пуговица на мундире! Теперь-то все сходится! Кроме одного — зачем ему было убивать Валентину Ефимовну?

— Ты точно — дебил! — простонал старший, хлопнув себя по лбу. — При чем тут она-то? Чью машину взорвал Ковалев? Твою! Нет, не так, чтобы она была совсем твоя. Ту, на которой ты ездил. Тебя он убить пытался, а не какую-то там тетку!

— Постой-ка…

Обернувшись на стуле, я осмотрел зал «Магнолии». Как и следовало ожидать, в столь ранний час бар еще пустовал. Никаких фраеров, достойных сегодня умереть, кроме нас троих, в помещении не было. Соответственно, и мочить, кроме нас, Толику с бандой просто некого. А если мочить, кроме нас — некого, получается, мочить они будут…

— Подполковник, — прошипел я, пригнувшись. — Кажется, сейчас нас будут убивать…

Не то, чтобы я был против покинуть Чикагинск, но такой способ меня явно не устраивал.

Глава 14

Лишь я успел предупредить гостей из Москвы об опасности, дверь пивной распахнулась от сильного удара и в зал ворвались четверо. Сам Толик, в своем излюбленном картузе с треснутым козырьком, вооруженный немецким Шмайсером. Имени второго я не знал, но неоднократно видел его мерзкую рожу, шныряющую по кварталу. Этот сжимал британский Стэн. Другие двое, совершенно мне незнакомые, размахивали Наганами.

Не знаю, что там наплел заказчик бродяге, но он был явно удивлен, увидев меня за одним столиком с чекистами. Скорее, от жулика утаили, что я тоже вхожу в число приговоренных. Иначе, почему он предлагал и мне пойти на дело, отрабатывать кровавую плату?

Пройдоха замер, глядя на меня округлившимися глазами и нелепо раскрыв рот, показывая свои мелкие, желтые, как у крысы, зубы. Этого секундного замешательства нам хватило. Климов перевернул стол, сбрасывая посуду, разлетевшуюся вдребезги белыми хлопьями черепков. Я, выдергивая на лету Стечкина из-за пояса, шмыгнул за массивную барную стойку, пропитанную кровью сотен, а то и тысяч местных забулдыг в ежевечерних драках.

Стрельба загремела одновременно со обеих сторон. Засвистели, нанизывая воздух на смертоносный металл, пули. Стреляли чекисты, высунувшись из-за опрокинутого стола. Стрелял я, выглядывая из-за стойки. Стрелял Толик, спрятавшийся за бетонной опорой, обшитой деревянными панелями. Стрелял его напарник, забившийся в угол. Стреляли оба других налетчика.

Нападающие без устали поливали «Магнолию» свинцом. Раскаленные осы в медной рубашке кромсали все вокруг, предавшись звериной ярости, расплескивая жар и ненависть. Гильзы сыпались на бетонный пол, ликуя, что избавились от тяжелой ноши — пули с зарядом пороха.

Первыми жертвами перестрелки пали бутылки, украшавшие стену за барной стойкой. Стекло лопалось, не выдерживая натиска свинца, и тара истекала душистым алкоголем, заполняя помещение ароматами всей планеты, образуя лужи неистового купажа на полу. Кудряшка Маша, зажав уши ладонями, верещала, как свинья под ножом мясника, забившись в нишу под витриной.

Один из убийц с Наганом, выпустив все патроны, замер, испуганно распахнув глаза. Видимо, он рассчитывал на блицкриг, когда достаточно одного барабана, не запасясь достаточным количеством патронов. Пули чекистов продырявили его пиджак в нескольких местах, навсегда остудив пыл бандита. Второй попытался убежать, подставив спину, моментально украшенную тремя красными пятнами, и грохнулся навзничь, расплескивая брызги кипящей крови.

Остались двое — самых опасных. Самых тяжеловооруженных и самых окопавшихся налетчиков. После громоподобной канонады в зале воцарилась тишина, нарушаемая металлическим звуком взводимых затворов и треском раскаленного металла.

Я тоже перезарядился. Удача сопутствовала мне. Среди зубастых осколков стекла мне посчастливилось найти чудом уцелевший стакан и я подставил тару под водопад алкоголя, не давая добру пропасть.

— Живой там, гражданин бывший начальник? — крикнул Толик.

— Тебя переживу, — пообещал я.

— За тобой должок, — напомнил он.

— А ты башку высуни — рассчитаюсь, — предложил я.

Вместо головы из-за колонны показался автоматный ствол, хищно блеснувший закаленной сталью. Я едва успел нырнуть обратно, как деревянная стойка взорвалась роем щепок, спешащих усыпать пол и испить крепкого пойла из бурлящих луж, пока пол не впитал в себя весь алкоголь.

— Котов, — прошипел чекист. — Как у тебя с патронами?