Месть на возмездной основе

— Котов, мать твою, — прошипел подполковник. — Ты что тут делаешь?

— Кофе со сливками пью, — ответил я, с сожалением разглядывая заляпанный кровью костюм. — Сам как думаешь?

Обидно! Совсем новый пиджак! И дня не носил! Правый рукав отошел, оторванный по шву, топорщась белой набивкой плечика, так что красные пятна — далеко не самое страшное, что произошло с моим гардеробом.

— Так это ты тот хорошо одетый гражданин, которого упоминал метрдотель, — протянул безымянный.

— А что? — насупился я.

— Не мог заподозрить в тебе хорошо одетого гражданина, — пояснил он.

— Эк ты меня кинул, — покачал я головой, глядя на здоровяка. — Кто мне пиджак компенсирует?

— Это не он, — отрезал старший чекист. — Это я.

— Да ну? — усомнился я.

Худощавый, субтильный подполковник никак не производил впечатление человека, который может отправить мужчину моей комплекции в полет через всю комнату, чтобы сделать стене массаж головой.

— Барицу, — коротко ответил офицер, оглядываясь. — Да, натворили мы делов… все место преступления затоптали!

Второй, тем временем, отыскал мою шляпу, смятую в гармошку, и пищаль. Отряхнув шляпу парой ударов об колено, Климов передал их начальнику.

— Что это у тебя, Котов, пистоль такой бабский? — усмехнулся подполковник.

— Нормальный пистоль, — обиделся я. — Я вас, чуть было, обоих из этого пистоля не положил.

— Ну-ну, — оскалился МГБшник.

Здоровяк промолчал. Лишь хрустнул костяшками кулаков и потянул шею, щелкнув позвонками.

— А этот твой орангутанг, вообще, разговаривать умеет? — поинтересовался я, кивнув на младшего.

— Алфавит казенный бережет, боится о зубы поцарапать, — произнес неназванный. — Котов, у тебя удивительная способность — оказываться рядом со свежими трупами. Если вдруг мне потребуется тебя найти — просто пойду по кровавому следу. Забирай свои шмотки и катись отсюда. Еще раз увижу — отправлю небо от северного сияния отмывать. Понял?

— Понял, — буркнул я. — Не дурак. Дурак бы не понял.

Расправив федору, придав ей, насколько это было возможно после всех злоключений, респектабельный вид, я нахлобучил шляпу на голову. Стер ладонью кровь с перламутровой рукоятки Тульского Стечкина, ладонь, по старой привычке — о брюки, засунул петарду за пояс и вышел в подъезд, размышляя о том, хватило бы маленькой пульки крохотной пищали, чтобы уложить такую гору, как Климов? Вряд ли. Такого только из гаубицы прошибешь.

— Буржуи недобитые! — высунулась небритая морда из соседней квартиры, обдав меня парами перегара. — Людям спать не даете! Ничего — вот сменится власть, всем вам будет…

— А вы что — имеете сведения о скорой смене власти? — невинно осведомился я, демонстративно переложив Стечкина из-за пояса в карман пиджака.

Гражданин спрятался за дверью, защелкав замком. Видимо, поспешил смазать ржавые шестеренки в своей беспутной башке дешевым пойлом. Но в чем-то он прав! Время уже за полночь, а я — непривычно трезв! Если так пойдет и дальше — лишусь почетного звания главного районного алкоголика. Придется заехать по пути домой в дежурный магазин, взять пару-тройку бутылок успокоительного.

Придерживая ушибленные ребра, я спустился вниз. Карета Кашнир оставалась там же, где я ее и припарковал, смакуя решеткой радиатора налипшую грязь. Перед ним стоял черный ЗИМ чекистов, сквозь запотевшее стекло которого угадывался силуэт Славика.

Со вздохом потрепав зияющий провал на плече, я прикурил сигарету, фильтруя смог большого города через никотиновый дым. Похоже, возмещать убытки мне никто не собирается. Я в очередной раз пожалел, что клиентка померла слишком рано.

Ночной бриз донес до моих ушей металлический щелчок. Характерный щелчок автоматного затвора. Одновременно с этим вспыхнули фары, выжигая глаза ярким светом, и взревел, утоляя жажду топливом, двигатель машины.

Я действовал рефлекторно. Бросился в грязь, под прикрытие стального корпуса ЗИС-101А-Спорт. Тишину разорвал оркестр автоматного треска под аккомпанемент из звона пустых гильз. Прожорливая свинцовая моль вгрызалась в борт кабриолета, крошила стекла, рассыпающиеся с возмущенным звоном, стучала по стене за мной, заставляя кирпич рыдать красной крошкой.

Дважды хлопнул пистолет и его выстрелы показались шепотом в нескончаемом рокоте скорострельного инструмента, потонув в канонаде автомата, как непорочная душа тонет в царстве разврата и порока.

Скрипя зубами, вытирая костюмом слякоть с тротуара, я на пузе обогнул телегу и высунулся с обратной стороны. Автомобиль стрелков, растративших боезапас, стремительно набирал скорость. Выхватив из-за пояса пищаль, я припал на колено, прицеливаясь… но было уже поздно. Моя флейта не успела добавить аккорд в смертельную симфонию.

Взвизгнув сотней рассерженных кошек тормозов, машина нападавших скрылась за поворотом. На асфальте остались лишь латунные цилиндры стреляных гильз, осколки стекла и тело водителя ЗИМа, во лбу которого красовался третий глаз, не предусмотренный матерью-природой и уставом. Рядом дымился его Браунинг, нырнувший стволом в лужу, будто желая испить грязной воды, прочищая легированную глотку от порохового нагара.

Через секунду из подъезда выскочили чекисты, размахивая пищалями. Крохотный Барышев в огромном кулаке Климова смотрелся крайне нелепо, как детская игрушка, как мышиный хвост, приделанный к слону.

— Кажется, вам нужен новый Славик, — заметил я.

— Кто? — подполковник схватил меня за грудки с сильно встряхнул, заставив многострадальный пиджак жалобно затрещать. — Кто стрелял?

— Стрелки, — равнодушно ответил я. — На темном авто.

— Номера? Номера запомнил?

Я резко ударил офицера по рукам, высвобождаясь. Нечего тут истерики устраивать! Хочешь визжать, как баба — вали в свою Москву. Нам, в провинции, своих концертов хватает.

— Даже не видел, — покачал я головой. — Я, если это не заметно, пока стреляли — вон там, в канаве, мордой в грязи лежал. Рекомендую повторить. Отлично нервы успокаивает.

Поняв, что с меня спрашивать бесполезно, безымянный снял шляпу и рукавом вытер пот со лба. Климов, убрав пистоль под пиджак, поднял одну из гильз, оставленных нападавшими. Длинная, от Нагановского патрона. Во всем мире есть единственный автомат, что потребляет такие боеприпасы — Токарев двадцать седьмого года, милицейского образца. В моем мозгу шевельнулось недоброе подозрение. Милицейская пуговица в руке убитого официанта, милицейское оружие. Я всеми печенками чувствовал какую-то связь с милицией, но пока не мог объяснить — какую именно. В чем точно можно быть уверенным — я напал на след. Я иду по верному пути, иначе зачем бы меня пытались убить?

Смахнув с кожи кресла осколки стекла, я сел за руль лимузина.

— Куда собрался? — крикнул сотрудник МГБ.

— Домой, — вздохнул я. — Нет… сперва за бутылкой, а потом — домой.

— Не вздумай свалить из города! Я тебя все равно найду! Помнишь?

Помню. По кровавому следу. Но, пока моя предоплаченная месть не совершена, я никуда и не собирался. Повернув ключ в замке зажигания, я запустил мотор и покатил восвояси, прислушиваясь к шуму ветра, врывающемуся в салон через разбитое окно только затем, чтобы тут же вылететь из машины через простреленный брезент, унося с собой звуки радио и мою ругань.

Глава 11

Безмозглая луна бессовестно заглядывала в пыльное окно моей квартиры, освещая царящий внутри кавардак. Я не особо часто бываю дома, но при последнем визите — я это точно помнил — такого беспорядка не было. Кто-то вытряхнул все содержимое шкафов, пеналов и ящиков, швырнув его в центрифугу хаоса, разметавшего вещи по комнатам самым бесцеремонным образом.

Кто бы не навестил мою холостяцкую берлогу в отсутствие хозяина, можно не сомневаться в одном — это тот же самый человек, что сегодня ночью наведался в контору. И, в отличие от офиса, где прибралась секретарша, в квартире женщин у меня не водилось. Порядок навести некому. Пожалуй, впервые в жизни я пожалел, что развелся.

Сняв пиджак, я полюбовался на свою физиономию в зеркало. Красавец, что тут сказать. Щетина, мешки под глазами от хронического недосыпа, левая скула заплыла от пропущенного удара. Да и костюм пришел в полную негодность. Если брюки еще можно попытаться спасти, то пиджак проще пристрелить, чтобы не мучился. Впрочем, сегодня с ним уже пытались проделать такое, причем забыв предварительно снять с меня.

Порванный в нескольких местах, в засохших пятнах крови и грязи, обильно поперченный кирпичной пылью. Знал бы, что события примут такой оборот — покупал бы не костюм, а стальной нагрудник, как на полу кабинета Ковалева. А еще лучше — сидел бы дома перед телевизором. Пальба на экране вредит только глазам, но не шкуре.

Налив половину алюминиевой кружки кубинского рома, я добавил пару кубиков льда из морозильника и, раз уж все равно оказался рядом, заглянул в холодильник в поисках закуски. Чего ходить по десять раз, если можно сделать одновременно два дела — открыть и морозилку, и холодильник? Четверть бутылки подсолнечного масла, банка рижских шпрот и ломоть засохшего ржаного хлеба.

Я никогда не считал себя гурманом, разумно полагая, что закуска крадет градус, но в настолько поганый день хотелось бы перекусить по-человечески! Особенно, когда за целые сутки съел всего один бутерброд. Возможно, стоило жениться во второй раз. Чтобы было, кому дома ждать. Возвращаешься с работы — а на столе накрыт обед, жена радуется, тапки приносит, хвостиком машет, на мозги капает… нет, не стоит.

Иней показался мне не особенно аппетитным и я сосредоточился на других блюдах. С усилием отломив кусок хлеба, я размочил его в банке шпрот и захрустел сухарем, закусывая рыбкой и запивая ромом. Несмотря на все старания, я так и не придумал, как назвать этот прием пищи. Запоздалый ужин или преждевременный завтрак? Полуночник. Да, вот самое подходящее слово. Если есть полдник, то почему бы не быть полуночнику?

Установив на диск кинофона единственную уцелевшую после обыска пластинку — «Одиннадцать товарищей Клунёва», я устроился в кресле напротив экрана, закинув ноги на журнальный столик. Здесь я заметил несколько новых, свежих пятен на штанах. Жир, капнувший от шпрот, въевшийся в податливую ткань. Но сил осталось только на то, чтобы долить рома в кружку. Мои нервы вошли в стадию трупного окоченения, когда злиться или расстраиваться уже не хотелось. Сплошное равнодушие и безразличие. Все мое негодование ограничилось бычком, гневно утопленным в банке.

Я уже почти засыпал, когда меня вернул в реальность настойчивый звонок. Не скрою, первым порывом было — всадить весь магазин, положив гостя сквозь дверь, но я сдержался. Несмотря поздний час, меня мог посетить вполне приличный человек. Хотя… где я и где приличные люди? Я б, пожалуй, оскорбился, если б кому-то пришло в голову назвать меня приличным человеком.

Проверив наличие патрона в патроннике, я сунул пистоль в карман брюк и поплелся открывать. На пороге стоял Ковалев. Тоже не выспавшийся, взъерошенный, с красными, как у крысы, глазенками. Нет, неудачное сравнение. У крысы глаза не столь мерзкие. Его усы топорщились в стороны, как у дикого кота. На мундире не хватало второй сверху пуговицы.

— Ну и видок у тебя… — покачал головой майор. — Тебя кошки, что ли, драли?

Судя по ощущениям — не только драли, но еще и в рот немного какнули. Посчитав, что держать гостя на пороге не вполне соответствует правилам хорошего тона, я молча закрыл дверь, намекая, что тому пора убираться. Но дверь уперлась в подставленный бывшим коллегой башмак.

— Ты, Котов, зла на меня не держи… — произнес офицер, будто оправдываясь. — Работа такая…

— Ты извиниться зашел?

— Да тут понимаешь какая штука… тебя же в наручниках увели. А вещь эта казенная, подотчетная. С инвентарным номером. С меня спросят. Верни, будь человеком, а?

Понял, не дурак. Дурак бы не понял. Срать хотел Ковалев на мои оскорбленные чувства и на мою побитую рожу. Его беспокоили наручники. Потеряет — с зарплаты вычтут. Еще и в троекратном размере.

Я ощупал карманы. Похлопал по пиджаку, висящему на крючке. И только теперь вспомнил, что оставил казенную вещь в конторе, в ящике стола. Отдать их прямо сейчас я не мог даже при желании. Замечу, что и желания особого не наблюдалось. Я ощутил единственное светлое чувство в своем нутре, погрязшем в бесконечном равнодушии — злорадство.

— Вальтер верни, — потребовал я.

— Не могу, — скривился офицер. — Нет, правда — не могу! Нет у меня твоего Вальтера! Я его на экспертизу отдал!

— А у меня нет дяди на пистолетной фабрике, — сострил я. — Смекаешь, Ковалев?

— Слушай, Котов… — протянул майор. — Мы с тобой не с того начали. Может, пора заключить мир?

— Мир, говоришь? — проговорил я, почесав щетину на подбородке. — Ковалев, ром будешь? Хороший, кубинский.

— Ром? — задумался милиционер. — Ром — буду.

Потеряв бдительность, он убрал ногу из проема, готовясь войти в квартиру, чем я тут же воспользовался, захлопнув дверь, постаравшись вложить в этот жест максимум презрения.

— Тогда иди в магазин, купи и будь! — хохотнул я.

— Какая же ты сука, гражданин бывший капитан Котов, — прокричал незваный гость сквозь дверь.

Я замер в пол-оборота, обдумывая ответ, но решил воздержаться. В голову не лезло ничего путного, способного затмить своим великолепием мою последнюю фразу.

Вернувшись в кресло, я выплеснул на пол алкоголь, сильно разбавленный растаявшим льдом и обновил питье. Игла кинофона миновала три четверти пластинки. Это сколько, получается, я проспал? И спал ли я вообще? Можно ли назвать то забытье, в которое я провалился, сном?

Вдохнув аромат рома, я опрокинул в себя кружку и занюхал кулаком. Затем закурил сигарету, утопив спичку в той же банке, в луже масла между дохлыми безголовыми рыбинами. Сделал две затяжки…

— Черт побери! — воскликнул я, хлопнув себя по лбу.

Пуговица! А если пуговицу в руке Каримова оставил убийца? Получается, убийца — сотрудник милиции! И на его форменном кителе должно не хватать пуговицы — прямо как на кителе Ковалева! Возможно, стоило поделиться с майором своими подозрениями. Оставался шанс, что злоумышленник не заметит пропажи и тогда, на утреннем разводе, можно будет вычислить преступника! Это же до гениального просто! Как я раньше не додумался?

Пораженный догадкой, я ломанулся к окну, чтобы остановить бывшего коллегу. От подъезда как раз отъезжал темно-синий седан. В заднем стекле зияло пулевое отверстие, опутанное паутиной трещин. В свете уличного фонаря сверкнула милицейская кокарда на фуражке, лежащей на задней полке.

И здесь кусочки головоломки сложились воедино. Нитки клубка, спутанного из тайн и загадок, выстроились в ровную линию. Пуговица, стрельба на Морской, ответный огонь Славика… это что получается? Получается, что убийца — Ковалев?

Я с недоверием покосился на экран кинофона. Ну его к черту. Пора завязывать с детективными фильмами, а то всякая чушь в башку лезет. Майор, конечно, та еще гнида, но в то, что он мочит людей направо и налево, я не был готов поверить.

Глава 12

Мне снился благодарный край. Город Сочи — жемчужина у Черного моря. Всесоюзный курорт.

Золотой песок пляжа, омываемый бирюзовыми волнами. Пальмы с листьями, зелеными, будто само небо, если б оно было зеленым. Прекрасные комсомолки в открытых купальниках. Фигурки — как хрустальные рюмочки. Тонкие талии, широкие бедра, пышные груди и трещащие от натуги лифчики, пытающиеся сдержать эти груди в себе.

Как бы я хотел остаться навсегда в этом сне, нежиться под горячим южным солнцем… пожалуй, еще лучше — быть женским купальником, чтобы беспрестанно ласкать нежную девичью кожу. И никогда не возвращаться в кастрюлю прокисших щей, заплесневелых до самой крышки, именуемой Чикагинском.

Я цеплялся за сон изо всех сил, старательно игнорируя дверной звонок. Но сладкая дрема ускользала, просачивалась в унылую действительность подобно каплям воды, утекающим из ржавого крана. Кусок дерьма, подкинутый суровой реальностью, венчала протухшая, вонючая вишенка в виде барабанного стука в дверь, сравнимого с канонадой сотен артиллерийских орудий. Даже утро оказалось с гнильцой.

Нащупав будильник, я едва различил тусклое свечение люминофора в утренних сумерках. Половина восьмого утра. Получается, я проспал чуть больше четырех часов. Истинный садизм — будить человека в такое время!

Смочив горло ромом, я добрел до двери, гадая, какие грехи совершил тот, кто был вынужден подняться раньше меня, чтобы совершить столь дерзкое насилие над моей личностью.

Виновницей моего пробуждения оказалась Валентина Ефимовна — соседка с третьего этажа, заведующая продуктовым магазином в паре кварталов отсюда. Некогда — едва ли не полезнейшая их всех людей, но, с началом кооперации, с исчезновением дефицита как социального явления, превратившаяся в самый обычный винтик, вращающийся в мазуте обыденности на благо трудящихся. Не самый нужный и незаменимый винтик. Не будь Валентины Ефимовны, будь на ее месте любой другой гражданин — никто и не заметил бы подмены.

— Это ваш ЗИС припер мою машину? — надменно осведомилась она.

— Бог с тобой, соседушка, — прохрипел я заспанный голосом. — У меня машины сто лет как нет.

— А Курбатов утверждает, что самолично видел, как вы на этом автомобиле вчера прикатили, — безапелляционно заявила заведующая. — Наследство получили?

Я зажмурился и потер кулаками сонные глаза. После дня, наполовину проведенного в трезвости, память начала подводить. Ведь она права! После смерти Кашнир мне досталась ее шикарная телега. Наследство? Да, типа того.

— Голубчик, имейте совесть! — уже более мягко произнесла соседка. — Не все могут позволить себе дрыхнуть до обеда! Выпустите меня — и спите далее сколько влезет!

Какая же избалованная стерва! В то время, как рабочие маршируют на заводы через весь город, она двух кварталов пешком пройти не может. Вот она -возрожденная мелкая буржуазия кооперации.

— Сама переставь, — ответил я, сунув Валентине Ефимовне ключи от кареты.

Не слушая никаких возражений, я насыпал во вчерашнюю кружку еще льда, плеснул рома и подошел к окну. Там, снаружи, размазав очертания города, клубился плотный туман, подкрашенный багровыми лучами восходящего солнца. Казалось, что Чикагинск внезапно прозрел, осознав свою неряшливость, и стыдливо пытался скрыться в каплях водяного пара, превратив прохожих в слепых котят, неспособных рассмотреть не только далекое светлое будущее, но и ближайшее пространство вокруг себя дальше вытянутой руки.

Я отхлебнул из кружки и потянулся за сигаретой, как вдруг улица озарилась вспышкой. Яркой, как свет значка с Лениным на груди октябренка. Дом содрогнулся от чудовищного удара, чихнув бетонной пылью. Завибрировали, играя режущим нерв звуком, оконные стекла. И во все стороны полетели бескрылые птицы — дымящиеся ошметки телеги цвета слоновой кости, источающие едкий, удушливый запах гари.

Мне бы вряд ли хватило мужества смотреть на убивающий себя мир через призму трезвости. И я, залпом прикончив остатки рома, схватив пиджак и шляпу, выбежал в подъезд. Не знаю, кому взбрело в голову убивать Валентину Ефимовну — женщину, от которой вреда не более, чем от крохотного комара, единственное преступление которого заключается в желании выжить. Еще больше не знаю, почему ее убили, взорвав мой ЗИС-101А-Спорт. В одном я был уверен: сейчас понаедет милиция и начнет задавать свои извечные неудобные вопросы, компенсируя недостаток красноречия холодным каучуком дубинок. Мне хватило вчерашнего утра. Перед следующим визитом в городское управление следовало зализать прежние раны и залечить изнывающую от грубого обращения душу.

Я ускользнул незамеченным через черный выход под покровом плотного, как сгущенное молоко, тумана. После недолгого ожидания из дымки выплыла удивленная морда автобуса, осторожно ощупывающего фарами проезжую часть. Железная каракатица, подрулив к остановке, распахнула двери, выплюнув, как семечную шелуху, пассажиров и поглотила новых, включая меня. Разместившись возле окна, поставив ногу на арку колеса, я крепко задумался.

Определенно, я что-то упускал из виду. Меня мучили вопросы, на которые я не мог найти ответа. Почему килограмм пельменей стоит дешевле килограмма мяса? Почему «жи-ши» пишутся через «и»? Почему моря и реки не стекают с Земли, если она круглая? И почему, черт побери, вокруг меня столько трупов?

Последний вопрос заботил меня больше всего. Нет, я не верил во все эти сглазы и порчи, но что-то со всем этим нечисто. Еще что-то, кроме моего костюма, помыслов и совести.

ЗИС-155 мерно тарахтел двигателем, покачиваясь, будто на волнах, но стояла настолько густая пелена тумана, что, казалось, автобус никуда и не едет. Просто люди выходят из него в никуда, где переодеваются, меняют лица, и вновь заходят. И так — по кругу.