Месть на возмездной основе

Щелчком отбросив окурок в урну, я потянул на себя тяжелую дубовую дверь, предвкушая несколько часов безмятежного сна, какой бывает лишь у честных людей с чистой совестью, смывших всю тьму с души собственной кровью. И это определение — как раз про меня.

Глава 7

От утреннего погрома не осталось и следа. Даша успела навести порядок, как в доме-музее великого русского аса Пушкина. Дверь — и ту вернули на место. Я в очередной раз восхитился своей предусмотрительности — благоразумно переждал в баре, пока рабочие будут стучать молотками. Причем совместил приятное с полезным — не только уберег свои нежные ушки от шума ремонтных работ, но и прилично накидался. Правда, я так и не смог определить, что из того приятное, а что — полезное.

О покойнице напоминало только неровное, будто поеденное мышами, ржавое пятно на кресле.

Хлопнув кулаком по облупившейся краске стальной боковины сейфа, я открыл несгораемый шкаф. Здесь, на пыльной полке, ютились, прижавшись друг у другу, портмоне крокодиловой кожи и дамский позолоченный Браунинг. В кошельке я нашел плотную стопку сотенных купюр цвета кремового ликера, с каждой из которых с немым укором, словно осуждая за бездействие, на меня смотрел Вождь Мирового Пролетариата.

Возможно, я неправильно поступаю, закрыв дело со смертью клиентки? Возможно, раз девушка мне доверилась, стоит найти убийцу? Возможно…

Нет. Ни в коем случае! Покачав головой, прогоняя шальные мысли, я свернул пиджак, бросил его в изголовье дивана и, сняв с гвоздика шляпу, положил ее на лоб, закрывая глаза от жидкого света, украдкой проникающего в кабинет через решетку жалюзи. Лучший способ поборот желание поработать — это дать хорошего храпу.

Но сон, как назло, не шел. Я пролежал минут двадцать, ворочаясь с бока на бок, слушая колыбельную ржавых пружин. Диван, на котором блондинка провела последнюю ночь в своей жизни, не желал даровать мне забвения. Продавленная годами службы сидушка колола ребра пружинами, норовя попасть в те места, в которые утром уже попадал кулак Климова. Чекист определенно знал свое дело. Бил аккуратно, но сильно. Я буду помнить эту встречу не меньше, чем Ленин встречу с Каплан.

Отчаявшись, я закурил и некоторое время просто лежал, пялясь в потолок и туда же пуская дым, растекающийся по деревянным панелям штормовыми волнами.

Пожрать бы. И, неплохо бы, еще промочить горло. А то начинало ощущаться неотвратимое наступление отвратительной трезвости, будь она трижды проклята!

Встряхнув тяжелый от металла пиджак, я выложил наручники в ящик стола и засунул петарду за пояс, где она будет всегда под рукой. Кто его знает, когда в мою голову, полную сумрака, взбредет мысль покинуть этот бездушный мир? И здесь, внезапно, я сообразил, что деньги-то у меня есть! И, чтобы пожрать и выпить, благодаря прогрессу советских ученых, вовсе необязательно покидать контору!

Воодушевленный прозрением, я сел за Дашин стол и щелкнул рубильником ЭВМ. На экране замигала заставка в виде серпа, молота и молнии. Щелкая по клавишам машины, я погружался в электронный мир, полный зеленых букв в бездонной черноте монитора, в поисках службы доставки. Как секретарша с такой легкостью находила в Инфосети все нужное? Кодовство — не иначе!

Я пребывал в глубокой уверенности в том, что товары народного потребления сперва нужно проверять на обезьянах. Если шимпанзе разберется, то и человек — подавно. Не ведая, что творю, я, случайно, открыл страницу ресторана «Малахит». Типичное название для Чикагинска. Как в Прибалтике все именуется «Янтарем», так и на Урале — «Малахитом».

Кажется, моя покойная гостья что-то упоминала про этот ресторан… ах, да! Там ее пытались отравить. После двух предыдущих неудачных попыток убийства.

В глубине души шевельнулось полузнакомое чувство. Видимо, где-то там, внутри меня, еще оставалась крупица совести, не вытравленная ядом алкоголя. Крохотная, почти невидимая, не больше ячменного зернышка. И эта крупица заставляла свору диких кошек скрести мою совесть ржавыми когтями, распахивая дремучую черноту безразличия, убеждая в необходимости мести.

Так погано мне еще не было! Крепко затянувшись сигаретой, я столь же крепко задумался. Имел ли я право считать контракт завершенным? В конце концов, красотка заплатила именно за охрану своего тела. Теперь оно лежит в морге и ответственность за сохранность несут уже другие лица. Выполнена ли моя миссия в момент смерти охраняемого объекта? Должен ли я теперь найти убийцу? Как поступить с убийцей, если я его найду? Сдать властям, или поступить по закону Дикого Запада? И, напоследок, еще один вопрос — не по значению, но по очереди: когда надоест жужжать этой скотской мухе под потолком?

Как-никак, я — частный детектив. Простой советский частный детектив. Но частный детектив тем и отличается от советской милиции, что работает исключительно по предоплате. Чинит правосудие на возмездной основе, а порой, даже — и справедливость. Здесь же получалось, что правосудие, справедливость и месть тесно переплелись между собой. И, как мне кажется, предоплаченная месть, месть на возмездной основе — вполне в моей компетенции.

Похоже, придется исполнять свой долг до конца — до обличения убийцы, а дальше… дальше я умею быть чертовски убедительным. А с пищалью в руке — вдвойне убедительным! Или он сдастся сам, или я, как это принято в капиталистической Америке, сам свершу скорый суд по закону Смита-Вессона.

Чертыхнувшись, я снял с вешалки плащ и повернулся к выходу.

В этот момент дверь отворилась сама, что было бы весьма любезно с ее стороны, если б за ней не появился домоуправитель. Казалось, что неумелый художник собрался нарисовать свинью. Жирного, упитанного хряка из передового колхоза. Но на середине работы, спохватившись, решил превратить ее в человека. Так и выглядел арендодатель. Заплывшая жиром, красная ряха с тремя подбородками, крохотные, глубоко посаженные поросячьи глазки и крупная бородавка на щеке с вечно торчащими из нее тремя волосинками.

Капустин ковырялся в носу и, достав комок слизи, оценив на глаз консистенцию и цвет сопли, удовлетворенно вытер палец о давно нестиранную растянутую майку, из-под которой выглядывало огромное волосатое пузо. Готов побожиться, сидя брюхо накрывает собой колени чертового борова.

— Товарищ Котов! — протянул лессор тонким, визгливым голосом.

Да, даже голос арендодателя больше напоминал поросячий визг, нежели человеческую речь.

— На первый раз я закрою глаза, но уведомляю вас, что если в вашей конторе образуется хоть еще один труп — я повышу плату! А то развели дармоедов на свою голову! При прежнем Сталине всех вас, частников, к стенке бы поставили! Бездельники!

Закончив речь Капустин опять погрузил палец в нос. Подождав, пока жиртрест в очередной раз вытрет козявку о майку, я сжал его палец в кулаке и резко повернул. Кость сломалась с характерным хрустом. Управдом хрюкнул, как натуральная свинья и сел на жопу, наблюдая, как палец превращается в баклажан, что по размеру, то и по цвету.

— А ты, мразь, не дармоед? — вкрадчиво поинтересовался я. — Ты — гнойный нарыв на теле социалистического общества! Ты, собака, с нас же, с бездельников, и живешь! Если нас к стенке поставить — ты на что пузо отжирать будешь? На завод пойдешь? С твоим-то несмываемым пятном буржуазии, коим покрыли себя твои предки?

— Я в милицию буду жаловаться! — пропищал арендодатель.

— Давай-давай, — оскалился я. — Если меня после трупа меньше, чем за полдня выпустили, то как думаешь, что мне за твой палец сделают? Грамоту дадут? Почетную! А то и премию выпишут!

Размазывая по харе сопли, с необычайной для такой комплекции прытью, Капустин потащил свою тушу к лестнице. Я, поплевав на ладонь, вытер руку об штанину, и тоже пошел на улицу.

Толик не обманул. Лимузин занял боевую стойку, присев на все четыре колеса с яркими флипперами и хромированными колпаками, искажающими панораму Чикагинска в отражении, внося небольшое разнообразие в постылую обыденность. Я провел пальцами по фарам, стирая высохшую грязь, рисуя четыре прозрачные полосы. А после — снова вытер руку о брюки. За неимением носового платка или салфетки штаны с успехом заменяли и то, и другое.

Глава 8

Оставалось решить самый важный вопрос. Откуда начать расследование? Как свести к минимуму бесполезные телодвижения, не перегружая свою и без того расшатанную годами службы в правоохранительных органах и неудачным браком нервную систему? Как избежать холостых выстрелов?

Как там говорила Кашнир? Кислота из крана? Это промах. С нашей экологией, нацеленной на убийство человека еще до его рождения, кислотой из крана никого не удивить. Великое дело, ха!

Падение рояля? Тоже сомнительная зацепка. Как говорил Лермонтов в «Мцыри»: рожденный ползать летать не может. И нет ничего удивительного в том, что рояль, по какой-то причине оказавшийся наверху, упал вниз, повинуясь неумолимым законам физики. Если б рояль упал вверх — это уже было бы подозрительно…

А вот отравленное шампанское в «Малахите» — самое оно. Я видел, как пьет эта дама и пара бутылок виноградного сока с газиками точно не могли вызвать у нее головную боль.

Я раскинул карты и сделал ставку на ресторан. К тому же в «Малахит» меня вела не только дедукция, но и интуиция. Моя паскудная жизнь научила меня многому. Например, спать на заплеванном полу грязной каталажки местного отделения милиции. Но еще — доверять своей интуиции, своему чутью, как у охотничьей борзой.

Уцепившись за эту ниточку я навострил лыжи в ресторан, но перед этим заглянул в «Мир моды». Внезапно захотелось выглядеть человеком, а не бездомным бродягой в вечно измятом двадцатипятирублевом костюме. К тому же все та же интуиция упрямо нашептывало в ухо, что в заведение высокой культуры быта могут не проникнуться пролетарской солидарностью и попросту не пустить меня в моем привычном, потертом прикиде. Это потом, когда мы достроим коммунизм, в ресторан сможет войти каждый, независимо от внешнего вида и социального положения. Возможно, начнут пускать даже американских капиталистов. Но пока такие заведения были рады исключительно нашим, советским капиталистам.

Я оставил в магазине пятьсот целковых, зато вышел оттуда совсем другим человеком, приоткрывшим мир в новую реальность, впустив через щель оттуда в промозглый Чикагинск блеск и лоск буржуазии старых порядков. Теперь я щеголял в новом кооперативном темно-синем, в полоску, костюме с двубортным пиджаком, бордовым галстуком и новой фетровой шляпе.

Закинув сверток с со старой одеждой в багажник лимузина, я опустил брезентовый верх, и бросив шляпу на соседнее сиденье, попыхивая огромной сигарой «Москва», устроился за рулем. Если в прошлый раз ЗИС кочевряжился, то теперь завелся с пол-оборота. Видимо, сейчас карета перестала стесняться своего нового владельца.

Я не знаю, где в своей поганой жизни я умудрился свернуть не туда, нечаянно сотворив что-то хорошее. Настолько хорошее, что судьба наградила меня такой роскошной телегой. Но все это, определенно — не спроста. Неугомонная интуиция уже не шептала, а просто вопила, разрывая череп своим визгливым голосом, предупреждая, что моей роскошной жизни скоро придет конец. Я никогда и не претендовал на вечное бытие, прекрасно осознавая, что не за горами тот день, который окажется короче всех остальных дней, что я посещал ранее.

Ресторан «Малахит» находился на первом этаже одноименной гостиницы, расположенной в монументальной высотке в ампирном стиле. Когда я подъезжал, вечные сумерки Чикагинского дня уже сдались под натиском ночной черноты, прятавшей убогость городских улиц во мраке. Огни ламп на вывеске устроили бесконечный хоровод, обреченно бегая по кругу. Мощные прожекторы по углам здания подперли лучами мерцающее холодным светом звезд небо, поддерживая его, не давая рухнуть на земную твердь и, подобно гигантскому утюгу, разгладить Чикагинск, плескающийся в разврате и пьянстве, как избалованный ребенок в ванной, заполненной пеной.

Сунув в руку швейцара зеленую трешку, я направился сразу к напыщенному метрдотелю, скучающему за тумбой. Облаченный в белый фрак и черную рубашку, он напоминал пингвина, которого вывернули наизнанку.

— У вас заказано? — томно поинтересовался мужчина, открывая папку цвета хорошего коньяка, лежащую на стойке.

Вместо ответа я продемонстрировал удостоверение частного детектива. Серп и молот весьма символично скрестились на корочке, поставив крест на моих мечтах и беззаботной жизни. Метрдотель, скользнув глазами по документу, моментально потерял всяческий интерес ко мне и вновь одел скучающее лицо так быстро, как меняет наряды артист-трансформатор.

— Не припомнишь, два дня назад была эффектная блондинка? — спросил я.

Пингвин хрюкнул, усмехнувшись.

— Разве их всех упомнишь? — произнес он, кивнув в сторону зала.

Я обернулся. Занят был каждый столик. Портреты многих гостей я регулярно видел в «Правде», «Известиях», «Труде» и других газетах. Первый секретарь обкома, директор Чикагинского Труболитейного, начальник городского управления милиции. Этих я узнал сразу. Были и другие — те, чьи физиономии встречались, но память скрывали их имена и регалии. Сливки общества предавались обжорству, пьянству… и всему остальному, чему так хочется предаться, но не всегда есть финансовая возможность. В зале фешенебельного ресторана встречались и лица, но в меньшинстве. Преобладали напыщенные рожи, хари и ряхи, надутые мыльными пузырями самомнения.

Сопровождали видных товарищей в ночном культпоходе отнюдь не жены, а молодые девушки. И вовсе не того типа, чьими фотокарточками украшают обложки «Сельской жизни» или «Работницы». Сплошь — эффектные блондинки, обжигающие холодом своей красоты.

— Та, скорее всего, была одна, — добавил я. — И платила за себя сама.

Работник общепита задумался, уставившись в потолок, сощурив левый глаз.

— Да, возможно, припоминаю… — неохотно согласился мужчина.

— И?

— Что — «и», гражданин детектив? — пожал развел руками метрдотель. — Вы — не милиция, у меня нет обязанности помогать вам. Только на добровольной основе. А на добрую волю, как говорится, костюм не пошьешь…

Кажется, я понял, что он имел в виду. Не дурак. Дурак бы не понял. Я положил ладонь на папку, а, когда убрал ее, на стойке зеленела трешка. Не нужно быть гениальным сыщиком, чтобы догадаться, как она там оказалась.

Пингвин, презрительно поджав губы, издал едкий смешок. Эх, нужно было у покойницы еще на расходы попросить, прежде чем ее кончили. Что за дебильная привычка — умирать, не расплатившись по счетам? Я крайне неохотно расстался с полтинником. Новая купюра мгновенно развязала язык собеседнику.

— Была, — сразу вспомнил он. — Дочь генерала Кашнира. Заняла столик в нише, заказывала салат «Греческий», торт «Наполеон» и три бутылки «Советского».

— Одна была?

— Одна, — подтвердил мужчина. — Совершенно точно — одна.

— С кем общалась?

— Вообще ни с кем. Пытался один шары подкатить, да она его отшила. Сразу, молча, шампанского в морду из бокала плеснула.

— А из персонала?

— Из персонала? Только со мной и с официантом.

— Как бы мне с тем официантом перетереть?

— Здесь проблема, — вздохнул гражданин. — Официанты выходят посменно, двое через двое. Тогда была его последняя смена перед выходными, а после… сегодня он не явился.

Что-то мне подсказывало, что это совпадение неспроста. Шерсть на загривке встала дыбом. Я взял след, как заправская ищейка. Как охотничья борзая. Нет, преступный клубок еще не был распутан. Я всего лишь нащупал ниточку. Пока — тоненькую, но ведущую в нужную сторону. По ней, как Элли по дороге из желтого кирпича, я и доберусь до конечной цели. Только моя цель — не Изумрудный город с великим Гудвином, исполнителем желаний, а отмщение. Остается вцепиться зубами в конец и держать нос по ветру.

— Адрес? Адрес и имя того официанта?

— Я же вам не стол справок, — служитель общепита сделал характерный жест, перетерев воздух пальцами.

Пришлось раскошелиться на еще один полтинник.

— Каримов Игорь. Адрес… пишите: Морская, дом пятнадцать, квартира восемь, — рассказал пингвин. — Вы, товарищ Котов, еще заходите, ежели чего. Таким гостям мы всегда рады!

Скрипнув зубами, я развернулся на каблуках. Гостям, которые за здорово живешь отваливают по десять червонцев и я был бы рад, да где набраться таких дураков, чтобы каждому хватило?

Глава 9

Сколько я себя помню, Чикагинск был еще той дырой. Что с юга на север, что с востока на запад. Гниющим нарывом на теле планеты, засасывающим в себя людей, превращающим их в безликую желеобразную массу, утоляющую свою ненасытную жажду декалитрами алкоголя. Но райончик, где проживал Каримов, даже в общей серости проклятых перекрестков выделялся особой, дурной славой. Сюда даже милиция не осмеливалась сунуться в темное время суток, а мрак в этом месте кишел даже днем в каждой подворотне, в каждой парадной, в каждой щели. Словно злой гений, ненавидевший все человечество самой лютой ненавистью, построил зловещий механизм, производящий мрак стахановскими темпами, и спрятал его именно здесь. И теперь мрак выплескивался на улицы через канализационные решетки, затапливая трущобы и тек нескончаемой рекой дальше, погружая в тьму миллиона ночей весь город.

Не знаю уж, откуда появилось это название — Морская улица. От Чикагинска до ближайшего моря не то, чтобы не близко, а далеко. Совсем далеко. Знаю другое. Бараки на Морской строились пленными немцами. А после, когда фрицев вернули на Фатерлянд, здесь поселились заводчане. Лучшие представители пролетариата. Те, кто пытаются разбавить однообразие постылых трудовых будней глотком горячительного. Черт! Я б и сам не отказался промочить горло! Утренний ром уже совсем выветрился из головы и жизнь начала казаться еще более мерзкой, чем обычно.

Если бы не качающийся от ветра светильник с жестяным колпаком, висящий перед подъездом, можно было бы предположить, что дом вовсе вымер. На присутствие человека указывал лишь тусклый, едва пробивающийся сквозь плотные шторы, свет в одной из квартир. Прочитав табличку перед входом, сосчитав окна, я прикинул, что источник света находился как раз в нужной мне, восьмой, квартире.

Оставив телегу на тротуаре, я прошел в парадную. Меня встретил запах затхлости, крысиного помета и прокисших щей. Над лестницей не горело ни единой лампочки. Я чиркнул спичкой, выпустив из коробка, как джина, облако едкой серы. Пламя, дрожа, будто от страха, выхватило из темноты стены с осыпавшейся штукатуркой, местами украшенными надписями, преимущественно — рекомендательного характера. Райка из четвертой квартиры — шлюха. Зинка из шестой — тоже. Нужно будет запомнить, на черный день, самый черный во всей веренице дней моего паразитирующего существования на этой промозглой планете.

Язык пламени, обуглив дерево, добрался до пальцев и впился беззубым ртом в кожу. Чертыхнувшись, я выронил спичку и запалил новую. Рассохшаяся лестница возмущенно заскрипела под моим весом, немым криком прогоняя чужака.

Звонок у двери нужной квартиры отсутствовал. Из стены торчали только два провода, замотанных синей изоляционной лентой. Я, стараясь придерживаться приличий, насколько это возможно в сложившейся ситуации, постучал. Изнутри никто не отозвался, зато дверь приоткрылась. Не заперто!

У меня появилось чертовски поганое предчувствие. Именно такое, какое бывает перед тем, как я отхватываю люлей. Интуиция изо всех сил верещала, убеждая меня покинуть барак и мчать без оглядки, но я в очередной раз пренебрег голосом разума. Выдернув из-за пояса пищаль, я передернул затвор, загоняя в патронник кусок свинцовой смерти, и шагнул внутрь.

В помещении царила тишина и черная, густая, как ирландский стаут, тьма, разгоняемая лишь тусклым ночником и светом звезд, равнодушно таращащихся в окно с бездонной мглы ночного неба. Водя пистолем по сторонам, я прошел вглубь помещения.

Здесь я понял причину, по которой хозяин так безропотно встретил вторжение в свое жилище. Дурак бы не понял. Каримов лежал на полу, глядя в потолок, оскалившись широкой, от уха до уха, улыбкой ниже подбородка. Рядом валялось самое страшное оружие, унесшее жизней больше, чем все пушки и бомбы вместе взятые — кухонный нож, заляпанный краснотой. Очередное самоубийство?

Я прикоснулся к руке покойного, сжатой в кулак. Еще теплая! Что бы тут не стряслось — оно стряслось совсем недавно! Промеж пальцев сверкнула некая штуковина, отразив свет ночника. Возможно — улика. Я попытался разжать пальцы улыбчивого официанта, но, даже мертвый, он не желала расставаться с трофеем. Пришлось наступить каблуком башмака, ломая кости. Ломать пальцы — это у меня вообще удачно получается в последнее время, в пору курс в ОСОАВИАХИМе читать.

Штуковиной оказалась милицейская пуговица с пушистыми пшеничными колосьями советского герба, с отломанной ножкой. Как она сюда попала? Не могла же милиция поспеть на убийство еще до самого убийства! Такая расторопность крайне несвойственна моим бывшим коллегам.

Топот шагов на лестнице вырвал меня из чертогов разума в реальность. Спичка, шикнув на прощание, потухла в луже свежей крови. Я вжался спиной в темную нишу, спрятав мрак своей души в еще более мрачном угле, опустил пуговицу в карман и перехватил Стечкина обеими руками.

Логично предположить, что это вернулся убийца Каримова, ведь преступник всегда возвращается на место преступления. Я наполнил легкие вонючим, холодным воздухом с привкусом соленой крови и затаил дыхание, дабы не выдать себя.

Первым в комнату проник луч фонаря. За ним вошли двое. Один — худой, повыше. Второй — пониже, но поплотнее. Настоящая горилла. Пол жалобно скрипел под весом крепыша. Похоже, доски были бы рады смыться, да им не давали гвозди-сотки, пришившие дерево к лагам.

Не заметив меня, визитеры склонились над трупом, подставив под выстрел беззащитные спины.

— Руки! — приказал я, ткнув ближайшего стволом пистоля.

Неведомая сила оторвала меня от пола, едва не выдернув из новых туфлей, и запустила через всю комнату. Я врезался головой в стену, повалив ночник за тумбочку. Готов спорить: от сотрясения мозга меня уберегли лишь годы казенной службы, после которой извилины превратились в одну сплошную кость.

Пищаль отлетела куда-то в сторону. Луч фонаря заметался бешеным котом по помещению, пытаясь нащупать меня, но я схватил первое, что попало под руку, и метнул в источник света. Снаряд достиг цели и нападавший, вскрикнув, выронил фонарик.

Теперь мы с противниками остались в полной темноте. Осознавая бесполезность попыток найти во мраке Стечкина, я ринулся врукопашную, кромсая мглу меткими ударами. Кулак вошел в чей-то живот, партнер по спаррингу шумно выдохнул. Я рубанул воздух ладонью, ориентируясь звук, надеясь попасть в шею, но промазал. Только сбил шляпу.

Противник оказался удачливее. Сразу прилетело в челюсть. Мои зубы брякнули, встретившись друг с другом. На мгновение перед глазами стало светло, будто я посмотрел на солнце через бинокль. Я махнул наугад, не целясь. Как и следовало ожидать — мимо. Многострадальные ребра взорвались болью от нового удара, я споткнулся о мертвеца и кубарем полетел на пол, размазывая кровь Каримова.

Рука легла на продолговатый кусок шлифованной древесины. Нож! Сомкнув пальцы на рукоятке, я полоснул клинком по темноте, не давая гостям приблизиться.

— Климов, живьем бери! — прозвучал знакомый голос.

— Климов? — удивился я. — Подполковник — ты?

— Котов?

Щелкнул рубильник, зажигая лампочку под потолком. Ослепленный, я почувствовал, как нож покидает мою ладонь, а чьи-то руки поднимают меня на ноги.

Глава 10

На меня смотрели столичные гости, сотрудники органов государственной безопасности. Смотрели очень недобро. Я не без удовлетворения отметил, что Климов остался без шляпы. Стало быть, это ему я приложил. И в пузо неплохо зарядил. Пусть счет пока складывался не в мою пользу, но я хоть чуть-чуть отомстил за утренние тумаки.