Месть на возмездной основе

— Не надо… — процедил я сквозь зубы. — Девчонка была убеждена, что ее отца убили. И считала, что кто-то пытается убить ее.

— Что еще?

— Вероятнее всего, убить ее пытается тот же, кто убил и генерала.

— Умозаключение, достойное Шерлока Холмса, — криво усмехнулся худощавый. — Еще?

Я не вполне разобрался, кому было адресовано это «еще» — мне или Климову. Касательно тех многих «еще», что звучали ночью, сомнений не было. А здесь — были. И, похоже, не у меня одного. Крепыш решил перестраховаться и кулак прилетел снова, в то же место.

— Больше — ничего! А… хотела нанять меня для охраны.

— А про заговоры, шпионов — говорила что-то?

— Нет, — протянул я. — Такого точно не было. Слышь, подполковник, что вообще, происходит?

На лице неназванного сотрудника МГБ на секунду появилось удивление. Впрочем, всего на секунду. После вернулось все то же непроницаемое выражение. Я, порой, гадаю. Это их физиономии на ксивы фотографируют, или — наоборот, подбирают морды под те, ГОСТовские карточки, что уже вклеены в корочки? Настолько они безлики, невзрачны, лишенные индивидуальности, похожи друг на друга, как капли воды в стакане.

— Как звание мое угадал?

— Дурак бы не догадался…

— Ладно, Котов. Забудь все, что ты здесь слышал. Это тебе не секретные архивы царской охранки — дело гораздо серьезнее. Ты про наш разговор не то, чтобы вслух кому рассказывать — даже думать забудь. А если захочешь подумать — подумай десять раз, стоит ли тебе про это думать. А теперь — все, приехали. Конечная.

— Так мы же никуда и не ехали, — возразил я.

— Видишь, как тебе повезло! — усмехнулся подполковник. — Никуда не ехали, а ты уже приехал! Вали давай, пока ударник тебе не помог.

— Ударник? Ха! Смешно! — оценил я шутку. — Постой! А Вальтер? Мой Вальтер мне вернут?

— Я б на это не слишком надеялся…

Климов распахнул дверь и вытолкнул меня на влажный, пропитавшийся сыростью асфальт, продолжающий мокнуть под почти невидимым дождем. Рядом звякнул ключ от наручников и тут же булькнул, отскочив в лужу.

Водитель. догадавшись, что беседа закончена, заторопился обратно, под теплую крышу казенного автомобиля и я не мог винить его в этом. Сам бы не вылезал, будь моя воля.

— Славик!— окликнул я парня. — Угостишь сигаретой?

— Э… нет, не курю, — растерялся шофер.

Так я и думал. Смачно харкнув смрадным дымом, ЗИМ покатил прочь, плавно покачиваясь на мостовой. Я, выудив ключ со дна лужи, отворил наручники и прибрал трофей в карман. Сдам в скупке, или, на крайняк, в металлолом. Пусть и копейки, но все равно — деньги!

Промозглый влажный воздух забрался под пиджак, холодя ушибы. Я похлопал себя руками, немного согреваясь, и втянул голову. Конечно, захватить из конторы шляпу никто и не подумал! Так-то органы проявляют заботу о простом советском человеке!

Чекисты тоже сволочи! Могли бы до конторы подбросить. Теперь переться через весь Чикагинск! Нащупав в кармане несколько монет, я пересчитал мелочь и направился на трамвайную остановку.

Через четверть часа ожидания, когда я успел насквозь продрогнуть, из-за поворота вынырнула желто-красная одноглазая гусеница. Могло показаться, что она не едет по рельсам, а пожирает их, запихивая пути в бездонную глотку.

В это время дня в вагоне было практически пусто. Опустив три копейки в прорезь автомата, я дернул ручку, заставляя прибор высунуть бумажный язык. Спрятав билетик в рукав, я сел на жесткую деревянную скамью и циклопическое чудовище, звякнув звонком, тронулось с места, унося меня в своей утробе на окраину Чикагинска.

Тусклая лампа мерцала над головой. И непонятно — или это лампа мигает в такт раскачивающемуся вагону, или сам вагон раскачивается в такт лампе. Сырой воздух продирал до самых печенок, когда трамвай замирал на очередной безымянной остановке, отворяя двери и впуская сквозняк.

Люди не входили и не выходили. Складывалось ощущение, что это сам механизм останавливался, сделать затяжку вонючим смогом большого города. Или, он надеялся, что вагоновожатый забудется и выйдет, даровав трамваю свободу, чтобы тот свалил в сухое и теплое депо, греть жестяные бока вместе другими трамваями и трамваихами? Интересно, а у них получатся после этого маленькие трамвайчики?

Вот оно! Внезапно на меня снизошло озарение. Конечно — получатся! А не то откуда берутся игрушечные трамваи в «Детском мире»?

Я сошел за остановку до конторы и сразу нырнул в пьяное тепло «Магнолии». Лишь здесь, в родном баре, меня понимали. Лишь здесь радовались моего появлению.

Маша — миловидная кудрявая шатенка в кружевном фартуке, отвлеклась от протирания пивной кружки и, привычным, столь знакомым движением сдув кудри со лба, уперла кулаки в бока.

— Юра? — удивилась она. — Вот не ждала увидеть тебя раньше полудня!

— Да, я сегодня, знаешь ли, проснулся пораньше, чтобы успеть накидаться до обеда. Накапай мне соточку водочки и дай чего-нибудь пожевать… вон, бутерброд с докторской.

— Извини, Котов, — внезапно официальным тоном произнесла девушка. — Заведующая запретила наливать тебе в долг.

— Да я рассчитаюсь! — клятвенно заверил я. — Вот тебе зуб! Даже два дам! А хочешь — три?

— Возвращайся, когда вставишь хотя бы один золотой зуб. Тогда и поговорим.

— Ты меня обижаешь, — нахмурился я. — Не может такая красивая девушка быть такой бездушной!

— Котов, лесть тебе не поможет, — улыбнулась она, чуть оттаяв.

— А как же пролетарская солидарность?

— А как же норма прибыли? — парировала Маша. — Не выдам норму — меня заведующая премии лишит! В прошлом месяце со скрипом прошла. Нет, Котов. И не уговаривай.

— Не по-нашему это, — вздохнул я. — Не по-советски…

— Так я и знала! — раздался звонкий голос из-за спины.

В утреннюю тишину бара, нарушая спокойное умиротворение храма алкоголя, ворвалась Даша — моя секретарша.

Как всегда — безупречно одета. В черной юбке-карандаше, белой блузке, галстуке-банте и черном жакете с комсомольским значком на груди. На ее прелестном носике блестели стекла очков в тонкой металлической оправе. Каштановые волосы собраны в пучок. Ничего лишнего. Просто картина писаная.

Со стороны, даже, могло показаться, будто это она — моя начальница, а не наоборот. Но я-то знал, что истинный порядок должен быть в голове. В мозгах. Особенно, если эти мозги хорошо смазываются. И вообще — не человек красит одежду, а одежда — человека, как завещал великий дедушка Ленин. Тьфу, блин! Наоборот же!

— Подпишите, пожалуйста, Юрий Владимирович.

Секретарша положила на стойку лист бумаги, испещренный машинописным текстом, и северокорейскую Chollima с золотым пером.

Ах, да… она же вчера что-то просила передать на счет своего увольнения. Неблагодарная! И это — после всего, что я собирался с ней сделать!

Глава 6

— Дашенька, радость моя… — медленно проговорил я, тщательно подбирая слова. — У нас обоих выдался достаточно поганый день. Мне искренне хочется смотреть в будущее с оптимизмом и я искренне надеюсь, что там, в неизведанном, нас ждут еще сотни гораздо более поганых дней. Но давай не будем омрачать это и без того дерьмовое утро твоим увольнением? В наше время одинокой девушке найти очень непросто найти работу. Приличной девушке. Приличную работу.

— Что? — удивленно воскликнула секретарша. — Какое увольнение? Это — приказ о премии и отпускных. Считаю, что я заслужила!

— Да? — настала моя очередь удивляться.

Я пробежал глазами по ровным шеренгам, будто солдаты на параде, букв в документе. Дарья не обманывала. Выплата долгов по зарплате, премиальные, отпускные… я нутром чуял какой-то подвох, но не мог понять — в чем он заключатся? Хотя я, вроде как, не дурак. Интересно, откуда у меня такие деньжищи?

— С гонорара покойной блондинки, — пояснила помощница, угадав мои мысли.

— Постой… — встряхнул я головой. — Тот портмоне стоил рублей восемьсот! Хорошо, если поискать и поторговаться — может, слегка за тысячу. Но не столько же!

— А ты внутрь не заглядывал?

— Внутрь?

— Да, черт побери, внутрь! Я, конечно, понимаю, что у тебя никогда не было такой суммы, чтобы заводить кошелек, но довожу, Юрий Владимирович, до вашего сведения, что портмоне как раз и предназначены для хранения таких прямоугольных бумажек, которые называются «рублями» и служат законным платежным средством на территории всего Советского Союза. Там было двадцать пять тысяч!

— Двадцать пять тысяч — чего? — растерянно проговорил я.

— Двадцать пять чертовых тысяч чертовых рублей! — прошипела помощница.

— Твою-то мать! — присвистнул я, отметив, как же она прекрасна в гневе.

Это здорово меняло дело! Теперь мне стало немного жаль жертву неизвестного убийцы. Блондинку, обладающую не только шикарными выпуклостями и выдающимися постельными способностями, но еще и настолько богатую, я готов сторожить до последней копейки. Да и пила она, как настоящая комсомолка! Вообще — приятная, понимающая, интересная в общении женщина.

— Долги по ренте я погасила, телефон оплатила, талоны на Инфосеть в верхнем ящике стола… что еще? — задумалась девушка. — Ах, да! Порядок я навела. Дверь обещали отремонтировать. Остатки денег — в сейфе… еще вот, — Даша достала ключи от автомобиля. — Не знаю, что с этим делать…

— А что это?

— Ключи, мать твою, Котов! Ключи от машины покойницы. ЗИС, что стоит перед конторой. Правда, с него уже успели стянуть колеса.

— Давай сюда, — я сгреб ключи в карман. — Я разберусь.

— Тогда — подпишите приказ и чао!

— Подожди! Дай мне свой пистоль, — попросил я. — Тебе-то он к чему в отпуске?

— Пожалуйста, — секретарша выложила свой хромированный Тульский Стечкина с перламутровыми накладками рукояти, инкрустированной золотой гвоздикой с красной с зеленым эмалью. — Только, ради Бога, не убивай никого!

— Клянусь, — заверил я, пряча оружие в карман пиджака.

Я пообещал это настолько искренне, насколько может обещать никого не убивать человек, который одалживает пистолет.

Теперь, когда все формальность были соблюдены, я осквернил белизну листа бумаги росчерком чернил. Помощница взяла документ и подула на подпись, согревая бездушный бюрократизм своим теплом.

— Надеюсь, ты отомстишь за бедную девочку, — произнесла Даша на прощанье.

Секретарша послала воздушный поцелуй и упорхнула из теплого уюта бара в промозглую уличную сырость, оставив алый отпечаток губ на струящемся сигаретном дыме, вскоре растворившийся так же стремительно, как и его хозяйка.

Я усмехнулся, лаская пальцами металл пистолета через карман пиджака. Отомстить! Кто я по ее мнению? Бесплатный мститель? Я — частный детектив! Мое дело — работу работать, а не мстю мстить!

— Водочки? — с надеждой спросила Машенька.

Поскребя жесткую, как наждачка, щетину, я поморщился. Негоже начинать столь прекрасный день стопкой водки!

— Двести кубинского рома, бутерброд с салями и сыром. Еще пачку «Кариб». Да… только налей со дна!

— Почему со дна? — удивилась официантка.

— Потому что весь алкоголь всегда на дне!

Да, я знаю, что это противоречит законам физики. Да, спирт легче воды и — наоборот, должен всплывать, а не тонуть. Но уж в чем, а во всем, что касается алкоголя, я обладал завидным стажем. Если б за это дело давали Ветерана труда — я б давно стал заслуженным!

Из года в год я замечал, что чем ближе к дну бутылки — тем я пьянее. Соответственно, по необъяснимым причинам, алкоголь скапливается именно на дне! Феномен, мать его так за ногу!

Так есть ли смысл начинать пить сверху, чтобы дойти до той же кондиции, если можно сэкономить время и деньги, зачерпнув сразу со дна?

Из «Магнолии» я вышел около полудня. Обычно я только просыпался в этом часу, но сегодня день исключительный, балансирующий на гране везения и промахов.

Солнце успело подсушить Чикагинск, но местами еще оставались лужи, из которых утоляли жажду пернатые, предпочитая грязную воду кристальной чистоте спирта. Им недоставало мозгов в крошечных воробьиных черепушках чтобы понять, что водой никогда не напьешься. А водкой — запросто.

Чуть покачиваясь, я побрел в контору, попыхивая ароматной кубинской сигаретой. Навстречу попался пионерский отряд, насыщающий серую улицу яркостью кроваво-красных пилоток и галстуков. Горнист истязал инструмент, вынуждая его завывать, взывая к пощаде. На выцветшем вымпеле, обшитым желтой бахромой, застыло пламя с профилем Ульянова-Ленина. Лица ребят, не успевших вкусить разочарование жизни, излучали радость и гордость, которые всего через несколько лет будут стерты беспощадной резинкой суровой действительности.

Кабриолет стоял там же, где и утром. Грязный, мокрый, бесколесный. Он, подобно осиротевшему, брошенному щенку, печально смотрел на мир слепыми глазами фар, ожидая хозяйку, которая более никогда не вернется. Не погладит кожу руля своими ладонями, не воткнет ключ в замок зажигания, не согреет хладное кресло своим телом.

Я похлопал по карману, заставив ключи приглушенно звякнуть. Жгучей красотке телега уже не пригодится. Не думаю, что она была бы против, если ЗИС попадет в руки не менее достойного человека, то есть — меня.

— Толик, айда сюда, — поманил я пальцем мужика, сидевшего на корточках у стены, смолившего папиросу, спрятав огонь в ладонь.

Он неторопливо встал на ноги и, сунув руки в карманы брюк, вразвалку зашагал ко мне. Высокий, угловатый, тощий, в картузе с треснувшим козырьком, с бледным лицом, испещренном морщинками, как изюм, жулик чувствовал себя в Чикагинске, как рыба в воде. Ничем не примечательный, неприметный, он мог с легкостью затеряться в неряшливом однообразии города, будто сам был сделан из острых обломков гранита, дорожной пыли и смога.

— Наше вам с кисточкой, гражданин бывший начальник, — бродяга приветственно коснулся двумя пальцами козырька. — Чем обязан?

— Может, слышал… никто не находил поблизости колеса от этой телеги? — я указал на ЗИС-101А-Спорт.

— Ха! Телеги! Это не телега, а самая настоящая карета!

— Черт с тобой, пусть будет карета, — зевнул я. — Колеса, Толик!

— Может, и находил, — оскалился пройдоха, демонстрируя кривые желтые зубы. — А вам в чем интерес, Юрий Владимирович?

— Купить хочу, — пояснил я. — Узнай, сколько будет стоить.

— Хм… — задумался Толик. — Для хорошего человека — бесплатно!

— Дорого, — поморщился я. — У меня столько с собой нет.

— Потом занесете, — отмахнулся мужик. — Я все организую. Через час карета будет как новенькая!

— По рукам, — согласился я.

Бродяга растворился в подворотне, оставив после себя облако вонючего папиросного дыма. Тоже нелегкая у человека профессия. Открутить, утащить, спрятать, потом обратно вернуть и снова прикрутить. Не забесплатно, конечно. Но сегодня его расценки особенно кусались.