Помоги проекту - поделись книгой:
«СЛУШАЙТЕ ЧЕЛОВЕКА!!»
Лиса, жалобно вякнув, подбрасывается в воздух…
Сьера Бальдур с трудом поднимается на ноги.
Перед глазами, ярко вспыхивая, плавают фиолетовые солнца, в ушах оглушительно звенит. Ноги после долгого лежания в снегу затекли, но жизненная влага устремилась по телу, как только он задвигался.
Священник ковыляет к камню и смотрит на лису. Все верно, вот она лежит – дохлее не бывает. Опустившись на левое колено, он берется за пушистный хвост и поднимает ее: на вид вроде целая – кой-какая ценность в ней есть.
Он встает с колена и запихивает лисицу себе за пазуху.
Самая высокая вершина в горах Аусхеймар называется Восточный пик. На этом развернутом к западу пике есть острый, как бритва, скальный карниз. Он называется Южным, хотя на самом деле смотрит на юго-юго-запад. Когда вьюжит с северо-востока, на южной стороне того карниза образуется ужасающих размеров снежный нарост, который тянется вниз почти до самого подножия пика.
Как раз там, на склоне, у подножия Восточного пика, и стоял сьера Бальдур, держа в левой руке ружье, а правую по запястье засунув за борт куртки – ну вылитый Наполеон в пустыне.
Вот тут-то горный пик и откликнулся на его выстрел.
Свисающий с карниза снежный нанос разломился ровно посередине с таким оглушительным хлопком, что внизу, где стоял священник, столбом поднялась снежная пыль. Она проглотила его в себя, закрыв со всех сторон видимость, а отломившаяся нижняя часть гигантского наноса заскользила вниз по склону, по пути прихватив с собой и святого отца.
Он, кувыркаясь, несся под уклон, вертясь колесом и приземляясь поочередно то на руку, то на ногу – без единой передышки, и потерял при этом и меховую шапку, и ружье. Так крутило его довольно долго, пока он наконец не попал на землю одновременно обеими ногами. Тут ему удалось какое-то время противостоять лавине, но потом она снова сбила его с ног, и после этого он уже находился попеременно то сверху, то в толще лавины, иногда – наполовину, а чаще – весь целиком.
Так и летел сьера Бальдур. Во все это время он пребывал в полном сознании и ни разу надолго весь целиком под снегом не оставался.
Метров через двести вниз по склону лавина остановилась – как раз на выступавшей на склоне горной чаше, что называлась Троном Фрейи [7].
Под отвесом этой чаши начинался очень крутой спуск под названием Киннар, который стремительно сбегал до самого низа, до самой подошвы ледника.
Сьера Бальдур какое-то время не шевелился, приходя в себя после такого путешествия. Он слегка запыхался и покашливал – во время полета ему было толком не вздохнуть. Однако и сейчас набрать в грудь воздуха не получалось – лавина плотно сдавила его со всех сторон. Священник был полностью погребен под снегом, наружу торчали только голова и правое плечо. Он попытался поворочаться, но получилось лишь подвигать правой ступней и слегка приподнять плечо. Он чувствовал боль в левом бедре и заключил, что оно повреждено, так как нога ниже бедра онемела.
Зато погода была наичудеснейшая: на небе – редкие облака, с юга нежно веял легкий ветерок, а над пустынными снежными просторами парило зимнее солнце – жирное и краснолицее, как желток в вороньем яйце. Эта тишь прилетела сюда на крыльях вчерашней бури.
Вдруг по снегу пробежала тень, и через мгновение неподалеку от сьеры Бальдура приземлился ворон. Склонив набок голову, он разглядывал застрявшего в снежной ловушке человека. Священник тряхнул головой и зашикал, отгоняя незваного гостя:
– Кыш, кыш отсюда! Непригожий ты, ищейка Óдина [8]!
Но ворон был послушен не больше обычного. Он покаркал, подзывая своего тезку, и, когда сьера Бальдур снова взглянул, птиц уже было две. Они вперевалку расхаживали взад и вперед, точили клювы, а в перерывах между этим вытягивали к человеку шеи и разражались отвратительной стервятничьей распевкой:
– Карр! Карр!..
Так, попрыгивая в его направлении, они мало-помалу приближались и явно предвкушали поживу. Когда же ворон покрупнее ухватил клювом шарф и принялся выдирать из него пряжу, священник понял, что пришло время вызволять себя из этого утеснения. После долгих торгов и препирательств с лавиной ему удалось выспорить у нее и высвободить правую ногу, а чуть погодя снег отпустил и руку.
Пробарахтавшись порядочное время, бóльшая часть которого ушла на то, чтобы швырянием снежков и угрозами держать воронье в отдалении, он наконец выполз из своей белоснежной могилы.
Сьера Бальдур выбрался на поверхность, однако полностью от снега еще не избавился. Пока лавина несла его с собой, снег набился между одежек и даже под них – на голое тело, и теперь начал таять и заструился по коже леденящими ручейками: из-под подмышек, по груди, по спине и дальше вниз – в обувку.
Священник тихо порыкивал, пока вода согревалась на его избитом лавиной теле.
Он принялся обдумывать дорогу домой. Похоже, ему нужно держаться скального пояса, следуя на запад – до самой расселины… Или отправиться в противоположном направлении и попробовать пройти вдоль реки Мьядарау… Или… Из-за птичьего гвалта святому отцу не удавалось удержать в голове ни единой целехонькой мысли. Вóроны слонялись вокруг, корчась от голода, перекатывались на спину, каркали и колотили по мерзлому насту крыльями.
Сьера Бальдур пригрозил им кулаком и заорал:
– Да заткнитесь вы, или я отпалю вам ваши чертовы бóшки!
Слуги, жившие в его хуторском доме в Дальботне, знали такое средство от головной боли: они сжигали в котелке воронью голову, смешивали пепел с крепким щелоком, а мешанину затем намазывали на больное место и держали до тех пор, пока боль не утихала.
Как ни странно, на этот раз воронья парочка послушалась. Птицы вдруг враз замолкли, подпрыгнув, поднялись над снежным полем и легко, ни разу не взмахнув крыльями, слетели с края горной чаши. Там их подхватил воздушный поток и увлек за собой в голубую высь.
Вот теперь они были красивые.
Сьера Бальдур энергично прохаркался, собираясь плюнуть вслед воронью, но прежде чем он успел избавиться от плевка, сверху над ним послышался низкий свистящий звук. Быстро оглянувшись через плечо, священник обшарил взглядом Восточный пик: теперь оттуда исчезла уже и верхняя половина снежного наноса.
В то же мгновение лавина явилась к сьере Бальдуру на свидание. Треснув священника в спину, она столкнула его с выступавшей на склоне каменной чаши. Он проехался головой по ее острой кромке, и та, задрав на макушку вязаную балаклаву, отхватила от его упитанного затылка порядочный кусок мяса.
Во время падения с чаши сьера Бальдур успел подумать, что, возможно, меньше повредится, если его тело будет совершенно расслаблено. Когда же он наконец долетел до склона, то лишь на самую малость замер на месте, а потом понесся с лавиной вниз, вдвое быстрее прежнего, и теперь – головой вперед. Решив, что, видимо, пришел его последний час и что надо бы хоть как-то воспротивиться судьбе, он старался все время держать голову поверх лавины, высовывая ее из снега, насколько это было возможно.
Ему казалось, будто вокруг бушует буря. Других неудобств он не испытывал. Пока не стало трудно дышать…
Чуть погодя его адская скачка вниз по мерзлому склону закончилась. Это случилось, когда лавина, долетев до земли, вздыбилась, как морская волна у скалистого берега, и, пробив ледниковую морену, со всего маху всадила священника в грот наподобие чуть удлиненной ниши, образовавшийся там под конец ледниковой эры, когда ползучий ледник, нахлобучившись на каменное основание, выволок из него тридцатиметровую цельную глыбу.
Другими словами, сьера Бальдур очутился в пещере под ледником. А вход в нее, навалившись всей своей тяжестью, плотно запечатала снежная лавина.
Сьера Бальдур лежал в снегу, на спине. Его левая нога была согнута в колене, а правая – торчала вверх, где-то на метр выше головы. Левая рука была тоже согнута и мирно покоилась на животе, а правая была как-то странно вывернута в сторону – ее тянула соскочившая с плеча и закрутившаяся вокруг локтя кожаная лямка сумки.
Не все было в порядке со священником, однако это его ничуть не беспокоило – он был без сознания.
А ему бы сейчас впору порадоваться, как хорошо он был одет. На охоту сьеру Бальдура собирала его мать, Науль Вальдимарсдоттир. На нем было нижнее белье из домотканого сукна – такого плотного, что, если его поставить, оно могло само стоять, нательная сорочка из заячьей шерсти, две вязаные кофты: одна потоньше, другая – теплющая, датские штаны, три пары вязаных носков и башмаки из тюленьей кожи с мехом. Поверх всего этого он также был одет в кожаные штаны и двубортную кожаную куртку с пуговицами из китовой кости. Но самое главное – Науль снарядила своего сыночка собственноручно связанным ею шарфом. Маскируясь от лисы, он повязал его себе на голову и благодаря такой экипировке потерял в первой лавине только немецкой работы шапку из козлиной кожи, сидевшую поверх всего, а во втором заезде шарф удержал на его голове балаклаву, хоть теперь и задранную на макушку.
За пазухой у священника, на его груди, лежала злополучная лиса.
Вдруг позади человека открылась скала. В проеме появилась молодица – в одних только вязаных голубых подштанниках и в красной с кисточкой шапочке. Взяв священника за руку, она завела его в низкую залу. Там посередине стоял колодец, а по воде плавали, но не тонули, свинцовые дробины, так что вся поверхность была серой от дробинных зернышек.
Молодица указала на него и промолвила:
– Это колодец жизни…
Сьера Бальдур заворочался и очнулся. Сквозь лед в каменную каморку сочилась тусклая синева, и благодаря этой подсветке он смог различить свое окружение. Стена, у которой он лежал, выходила, по всей видимости, на восток. Левой ногой, будучи в беспамятстве, он слегка растолкал от себя снег, но правая так и торчала вверх, намертво застряв в лавинном сугробе. Он не мог ни сесть, ни повернуться, и как он ни бился – освободиться ему не удавалось.
Сьера Бальдур быстро ослабел от этих усилий, на него навалилась тяжелая дрема, и он снова впал в забытье.
Священнику показалось, что он всего лишь моргнул, однако, когда он встрепенулся, испуганный громким всплеском, с каким его правая нога шлепнулась в лужу подтаявшего снега, то увидел, что в затянутой льдом пещерной пасти переливалась самая настоящая радуга. Он был в полном недоумении, откуда могли взяться все эти цвета, однако предположил, что снаружи, видимо, была ночь, и сестрички – северные сияния пожаловали сюда из Аусхеймар, чтобы поприветствовать своего старого приятеля Бальдура Скуггасона. Священнику подумалось, что это было очень мило с их стороны.
Его начал пробирать холод; он попробовал подвигаться, и ему снова стало тепло. В продолжение ночи он то и дело засыпал, а в промежутках шевелился. Однако слишком не усердствовал – чтобы не переутомляться. Лямка сумки все сильнее тянула его правую руку, но ему было не дотянуться до ножа на ремне, чтобы ее разрезать.
Священник знал, что прожить в снегу можно долго, однако понимал он и то, что ледник был слишком уж холодным одеялом. Оставалось надеяться только на то, что он в конце концов «вы́тает» из снега, уже начинавшего потихоньку влажнеть вокруг него.
Шел вечер второго дня.
К следующему утру тепло от телесной машины сьеры Бальдура изрядно потрудилось над снегом под его головой и у левой руки. Он был в достаточном сознании, чтобы чуть-чуть приподняться на локте, и заметил тогда, что снег в том месте, где была вмятина от его головы, потемнел. При виде этого у него заныло в затылке. Сняв рукавицу, он протянул руку и потрогал голову сзади. Ему показалось, что у воротника кофты, там, где раньше выпячивался мясистый затылок, теперь появился как бы второй рот.
Хорошенько все это ощупав, он посмотрел на руку. Та была в крови, казавшейся в обманчивом свете пещеры черной. Святой отец облизал кровь с пальцев – ничто съедобное не должно пропасть даром. Затем приложил к ране рукавицу и плотно примотал ее шарфом.
И провалился в глубокий сон.
Приближался вечер. Стемнело не мало-помалу, а как-то сразу, и в единый момент все накрыла сплошная кромешная тьма.
В полночь или около того сьера Бальдур почувствовал, что снег стал еще влажнее, а к утру четвертого дня вокруг священника так растаяло, что ему удалось расстегнуть ремень, достать нож и перерезать лямку, так терзавшую его руку. Он сел и подтянул к себе сумку. Там у него имелся оставшийся с давеча провиант – сушеная голова трески.
А сушеная голова трески – это вам не просто пища джентльмена, это целый дивертисмент! Соскребая с рыбной головы мякоть и на кончике ножа отправляя ее в рот, стараясь при этом жевать как можно медленнее – еды должно было хватить надолго – святой отец развлекал себя названиями каждой кости и каждого кусочка мякоти:
– Это – челюсть, тут кусочек челюстной… это – плечико, тут кусочек плечевой… это – косточка подушечная, тут кусочек подушечный… это – темечко, тут кусочек теменной… это – нёбко, тут кусочек нёбный… это – скул-ка, тут кусочек скульный… это – затылочек, тут кусочек затылочный… это – лобик, тут кусочек лобный… Вот и косточки все… на этой старой голове…
Священник вдруг прыснул. Он представил себе свою мать – старую каргу – с рыбной костью на сморщенной нижней губе и шамкающей:
– Мой кусочек, мой кусочек…
Сьера Бальдур был не в силах сдерживать веселье. Он схватился за живот и захохотал. Он хохотал, пока не застонал от хохота. Он стонал от хохота, пока не заплакал. Он плакал, и плач его был горестным. Да, он горько плакал над проклятой судьбой, что оставила его одного-одинешенька, и что не с кем ему разделить то удовольствие, какое бывает человеку от сухой тресковой головы.
На пятый день сидения под ледником у священника появились опасения за свой рассудок. Тогда он предпринял то, что любому загнанному в угол исландцу было наиболее естественно, а именно:
декламировать стихи, баллады и римы [9], петь их самому себе – громко и внятно, а когда те все выйдут, то и псалмы вспомнить. Это средство старинное и верное, понадобись человеку остаться в здравом уме.
И сьера Бальдур добросовестно взялся за программу. Он пел и декламировал все, что знал, и даже Давидовы псалмы. Когда же у него не осталось ничего, кроме Йохумссоновского «великого бума» [10] и нескольких шутливых стишков его коллеги Гисли Тораренсена, а сьере Бальдуру хотелось пропустить и то и другое и лучше начать все с начала, он с удивлением обнаружил, что все, до сей минуты слетевшее с его губ, будто стерлось из его памяти. Там не осталось ни буквы.
Он тут же решил проверить, так ли было на самом деле: на едином дыхании прогремел все куплеты Йохумссоновского гимна, и представьте: по окончании декламации он уже не помнил из того ни звука!
Так очередь дошла до стишков сьеры Гисли Тораренсена.
ПАМЯТКА В ЛАВКУ
Бумагу, чернила, ручку и лак, перец, камфору, табак, забор, наковальню, для окон стекло, ром, имбирь, дорогое вино, изюм, чернослив, бечеву из пеньки, сто фунтов кофе, лён и крючки можно купить, коли есть в том нужда, в деревне, в лавке у Торгримсена.
Стишок зудел у ч-человека в г-голове без-ос-ста-новочно – как мух-ха под стаканом – б-б-без мал-ейшей воз-мож-жности тому сопротивляться. Е-ему было хо-олодно и жа-арко одновременно, он п-п-пылал от хо-холода и к-к-коченел от жа-ра. Изо всех сил он с-старался вспомнить д-другие истории, д-другие сти-стихи, но все ис-спарилось из его на-напрочь замор-рожен-ной п-памяти, а в лихорадящем м-мозгу с-с-сту-чало:
– Ай-яй, ай-яй-яй, к-акой п-озор – п-п-помереть с этим ду-дурацким за-закупочным листом на г-губах.
Так д-думал с-священник. Он к-крепко с-стиснул губы, чт-обы его п-п-посмертными словами не стали, нап-пример, «сто фунтов кофе». И ему б-было все равно, что п-по п-правде-то говоря, не было других св-свидетелей его с-смертного часа, к-кроме «эС Тэ» (св-святой т-троицы). И лишь на м-мгновение ему стало жа-алко себя, и он п-п-про-шептал в темноту:
– Эта п-п-проклятая д-дыра!
Вдруг он почувствовал себя намного лучше.
Он закрыл глаза.
И стал ждать смерти…
– Э-э-эй! Сьера Бальдур! Бальдур Скуггасон! Ау!!
Крики, долетевшие до ушей умирающего человека, доносились будто из китового чрева – голос был приглушен, а отдаленность делала его даже слегка визгливым:
– Ау-у! Сьера Бальдур! Ау!
Со священника в единый миг слетела при-смертная леность:
– Э-э-эй! Я здесь! Ау-у-у!
Он резко затих и замер в ожидании ответа.
– Э-эй! Ау!
Сьера Бальдур сорвал с себя шапку и повернулся правым ухом к мертвенно-бледной ледяной стене, но ничего не услышал, он повернулся левым ухом – ни звучочка!
– Э-эй! Здесь, внизу! Человек здесь, внизу!!
Поделиться книгой: