Помоги проекту - поделись книгой:
Он кричал и взывал, а затем весь превращался в слух, двигаясь сверхосторожно, чтобы хруст его кожаной одежды не заглушал звуков извне.
Ну вот! Так и есть! Приближается! Кто-то аукал тоненьким голоском:
– Ау-у! Ты там? Ау!
И священник завопил изо всех своих душевных сил:
– АУ! Я ЗДЕСЬ! АУ-У-У!!
– Эй, ты что, оглушить меня собрался?
Сердце сьеры Бальдура трепыхнулось в холостом ударе. Вопрошающий был не какой-то там спасатель снаружи, нет, бесстыжий спрашивальщик находился в пещере, рядом с ним, и не просто рядом с ним, а на нем самóм или, вернее сказать: у него за пазухой.
Священник взвизгнул от ужаса, когда лисица заерзала у него на груди. Он забился на своем ледовом лежбище и с такой силой рванул с себя кожаную куртку, что китовой кости пуговицы поотлетали от нее и сгинули. Это было великой потерей, потому как искусной работы пуговицы эти сводный брат сьеры Бальдура, Харальдур, собственноручно выстругал и подарил ему в день конфирмации.
А лиса, выпрыгнув из-за пазухи священника и покрутившись вокруг себя, уселась на пещерном полу и принялась вылизывать свою шерстку – ну чисто как домашний кот.
Сьера Бальдур быстро оправился от удара – не зря же он ученый богослов. В нем вдруг проснулся натуралист, и он наблюдал за поведением животного с любопытством исследователя.
Лисица выглядела чертовски шустрой, даром что шесть суток пролежала дохлой. Было уморительно смотреть, как она над собой усердствовала – то вылизывала из шерсти кровавые сгустки, то буравила носом и что-то выкусывала, словно избавлялась к Судному дню от блох.
Наблюдатель-натуралист прищурил глаз:
– Нет, ну ты посмотри на эту тварюгу! Фу! – он шлепнул себя по ляжке. – А? Сама себя кровососит!
И тогда лисица выплюнула первую дробину. Та стукнулась священнику в щеку, он громко ойкнул и чертыхнулся, но самка будто его и не замечала. Она продолжала охорашиваться, вычищая из своей плоти все, что доставил туда ружейный заряд. Окровавленные дробины разлетались по пещере, рикошетя и выбивая из камней искры.
Святому отцу пришлось изо всех сил сосредоточиться, чтобы не попасть под обстрел свинцовыми дробинами, звеневшими вокруг него, как комариный рой.
Затем лисица взялась расхаживать: взад-вперед, туда-обратно, вокруг да около. Священник не шевелился на своем месте, сидел, сложив на коленях руки и избегая смотреть зверьку в глаза – лисица выглядела нервной и непредсказуемой. И сьера Бальдур просто сидел и ждал.
На рассвете следующего дня лиса наконец остановилась и спросила:
– Ну что, отче, чем мы теперь займемся?
– Мы можем подискутировать, – осторожно предложил священник.
– И о чем же мы можем дискутировать? – спросила лисица.
– Об электричестве! – бухнул священник.
Та уставилась на него, как на идиота:
– Ты и вправду думаешь, что дикий горный зверь что-то смыслит в электричестве? Ну ты даешь!
Однако сьере Бальдуру уж очень хотелось настоять на своем, и он предложил самке отгадать загадку: если отгадает, то может сама выбрать предмет для дискуссии, а нет – то и будут они дискутировать об электричестве. Лисица поддалась:
– Ладно, загадывай…
– Хоть плотью я не наделен, но с громким звуком я рожден!
Лисица задумалась – уж слишком надолго, как показалось священнику, но он не сказал ни слова – не осмелился ее вспугнуть. И та наконец сдалась.
– Сдаешься? – священник засмеялся над глупостью зверя. – Это ж пердёж!
И он себе в подтверждение выпустил газ.
– Чего и следовало ожидать! – сухо констатировала лисица. – Ну, давай уж, валяй об этом своем электричестве.
По-правильному дискуссия об электричестве должна была состояться в другом месте – куда поблагородней этой каменной дыры в ледниковой заднице. Дела обстояли так, что сьера
Бальдур был ангажирован в Рейкьявик держать речь о предмете своего интереса на объявленном и открытом собрании. Там он намеревался оспорить какого-то канадского исландца, приехавшего проповедовать своим бывшим соотечественникам благую весть Эдисона. Если бы лавина не прихватила святого отца с собой, то он добрался бы до своего дома на хуторе Дальботн уже на следующее утро после лисьей охоты.
Дома он бы наложил завершающие штрихи на свою речь, а по прошествии еще четырех дней, в полдень 15 января, прибыл бы в град стольный, где вечером того же дня утер своим оппонентам нос. По всем подсчетам собрание состоялось три дня назад, так что препирательства с лисой были в какой-то степени компенсацией его потери.
Итак, священник принялся излагать зверю свои религиозные взгляды, а против электричества у него были аргументы как раз теологического свойства. Они были самые что ни на есть новосовременнейшие – сьера Бальдур Скуггасон верил в Бога материального, из самого себя сотворенного, и что был тот и видим, и осязаем. («Сравни: Что человеку снег, то Господу дождик»…)
Священник, следовательно, никак не мог согласиться с тем, что электричество, возникающее от трения мельчайших частиц мироздания, тех самых, из которых составлено само божественное недро, будет проведено по проводам и кабелям куда попало, на всякие фабрики, где будут им пользоваться для толкания машин, выплевывающих из себя, например, мясные котлеты. Ну или какую-нибудь там горчицу.
И что же на это ответила лисица?
А лисица решила оспорить святого отца его же аргументами:
– Но если электричество есть материал строительный вселенной, а свет – проявление оного (сравни: как в первой книге Моисеевой), то и выходит, что сам Бог есть существо из света. Хотя мы, может, и не видим этого невооруженным-то взглядом, как обстоит, например, с этой черной скалой, что нас здесь окружает… Да… И разве нельзя тогда сказать, что на самом-то деле существует лишь одна всемировая церковная миссия – это провести Бога по электропроводам в дома и даже осветить им целые города – ne pas [11]?
Она вопрошающе посмотрела на священника, но тот молчал. Тогда самка решила пришпилить свой аргумент получше:
– Распространение электроэнергии должно быть весьма угодно Церкви и ее служителям, коль уж это сам Всевышний сияет в лампочках!
Сьера Бальдур опять ничего не ответил. Означало ли это, что она приперла его к стенке? Вовсе нет! Лисица не заметила, что, пока она говорила, священник вытащил из чехла нож и спрятал его в той руке, которая была поближе к пещерной стене.
Затем он ласково спросил:
– А что, голубушка, ты полагаешь, сияние из этих твоих электролампочек способно проникнуть в душу человеческую?
И прежде чем она успела ему ответить, сьера Бальдур одним махом по рукоять вонзил в грудь лисицы нож.
Он приподнял лису на лезвии ножа и заглянул в ее потускневшие глаза. Зрачки подернулись пленкой, словно горные озерки в первые зимние заморозки, но сьера Бальдур видел только одно: наконец-то она была по-настоящему дохлой!
Лисье тело безжизненно свисало вниз, и сьера Бальдур заметил, как ее шкура странно отставала от мяса. Так обычно бывает с заговоренным зверьем, а еще с той ночи, когда она играла с его рассудком, разделясь на четыре разные лисы, он заподозрил, что так оно и есть – она вредительница, подосланная ему чьим-то колдовством. Однако же хитрая уловка священника заманить ее в беседу сработала. Тот, кто заговорил лисицу, поступил неосторожно – слишком много от самого себя вложил в нее и нечаянно через нее «проговорился». Французское словечко, которое лиса обронила в конце аргументов о светогороде, выдало ее с головой. И у священника не осталось ни малейшего сомнения – он точно знал, кто наслал на него эту чертову шельму.
Все признаки указывали на то, что лисицу против сьеры Бальдура заговорил его собственный старший брат Вальди, или Вальдимар Скуггасон – придурок-префект из Фьорда. Этот выскочка так и не смог простить сьере Бальдуру то, что, овдовев, их мать Науль пожелала жить в доме сына-священника, забрав с собой и все отцовское наследство – само собрание псалтырей старого Скугги
Харальдссона [12] из Сёйрар! Да, она не посмотрела на то, что ее Бальдур по заграницам никогда не ездил и все свое образование получил в исландской семинарии.
Снимая с лисы шкуру, священник обдумывал месть брату Вальди. Уложив зверька спиной кверху, он разрезал шкуру вдоль хребта – от шеи до самого хвоста: «Он у меня за это поплатится!» Сьера
Бальдур сунул обе руки по бокам тушки, пропихивая пальцы между мясом и шкурой и стараясь оставлять жир на шкуре: «Я подам на него в верховный суд за покушение на убийство!» Подрезав шкуру по самому концу лисьих лап, священник вытолкнул из кожи переломленные в суставах лапы зверька, а потом, протиснув указательный палец под кожу на лисьей морде, ногтем отодрал от черепа нос: «Проклятый фанфарон! Ты поболтаешься у меня на виселице!» И он тянул, скоблил и дергал до тех пор, пока не оторвал зверька от его бурой шубки.
Раздевшись догола, он соскреб подкожный жир, натерся им с головы до ног и накинул на себя лисью шкуру. Та оказалась настолько просторной, что передние лапы достали до пола пещеры. Вид у валявшейся теперь на камнях освежеванной самки был невзрачный – голая, словно выкинутый из материнской утробы зародыш. Священник просунул два пальца в грудную клетку зверя, оторвал лисье сердце и положил его себе на язык.
– Как куропатка на вкус, – подумал он, накидывая на голову шкуру животного.
Он проглотил осклизлое самкино сердце, и его будто молнией шибануло: НАРУЖУ!
Сьера Бальдур Скуггасон прорывал себе путь из-под лавины. Остервенело работая и когтями, и пастью, он уже не помнил, как его звали, – он просто вгрызался и рыл, рыл и вгрызался. Кровь стучала в его висках: «К свету! К свету!»
И чем ближе он был к своей цели, тем меньше оставалось в нем от человека и больше становилось от зверя.
И вот стоит он на ледниковой морене, подрагивая телом и жадно затягиваясь бодрящим горным воздухом. Утреннее солнце, согревая его, благословляет и освежает. Перед ним раскинулась протянувшаяся меж гор зеленая долина, в нее сбегают живописные склоны, густо заросшие травой и ивняковой порослью. Вдоль долины струится речка, в ее глубине искрится голец, а поверху скользят плосконосые плавунчики. По земле, в редких, не заросших травой проплешинах, снуют неугомонные мыши, в болотистой низине посвистывает кроншнеп, между мягких кочек мастерят себе жилье куропатки, ворчат во мху медоносные пчелы, а золотистые ржанки так и ждут, чтобы их поймали. Все здесь голубее, зеленее, крупнее и жирнее того, что он видел раньше.
Где-то у входа в долину затявкала лисица: «Аг-га-гаг!» Скугга-Бальдур [13] навостряет уши, вслушиваясь в лисий зов. Запах его не обманывает: это самка в течке. Глаза зверя загораются похотью, и прекрасная долина, рванувшись навстречу, устремляется под его израненные лапы – он будет первым на свидание с ней!
Это – весна до времен человека…
IV
(23 марта 1883 года)
Брехка в Долине, 23 марта 1883 г.
Здравствуй, дорогой мой друг!
Прости за то, что я так задержался с ответом на твое последнее письмо. В нашем уголке земли с начала года случалось то одно, то другое. Это, может, и не великие новости в твоем мире, но у нас таки сойдут за таковые: здесь умерла женщина и пропал мужчина.
Да, моя Абба умерла. Это случилось на четвертый день нового года. Кончина ее была тихой, и приняла она свой смертный час спокойно. Я очень по ней тоскую, но другого я и не ждал – ведь мы прожили вместе все эти годы. Она была не старая – может, лет тридцати, но, наверное, с людьми, как она, так и бывает. Она будто старилась быстрее меня – под самый конец была уже вся седая и немного забывчивая.
Ты конечно же спросишь, получила ли она твое перо? Да, получила, и это доставило ей большую радость. Так замечательно, говорила она, заиметь перо датского лебеденка – ведь она так хорошо была знакома со сказками господина Андерсена. Она сразу же, в самый рождественский вечер, вклеила перо в свою книгу.
Благодарю тебя также и за себя. Ты знаток по части французов, хоть и считаешь, что стихов они писать не умеют,
«Пропал мужчина» – написал я в начале, и больше не буду тебя томить. Это пропал здешний дальботненский священник, сьера Бальдур Скуггасон, брат Вальдимара-мошны – того, что однажды танцевал с фонарным столбом у «Кожаных штанов». Священнику взбрело в голову потащиться в горы на лисью охоту в самый разгар зимы, да еще когда надвигалась ужасная непогода. Да, старый кот чесался в вечер под сочельник, а это безошибочно – к страшной буре. Такую «метерологию» мы здесь практикуем. Короче говоря, никто сьеру Бальдура с тех пор не видел, и не нужно богатого воображения, чтобы представить, что с ним случилось.
Народ здесь надеется, что это происшествие послужит поводом для пересмотра положения местных священников. Сьера Бальдур в нашем приходе подобрал под себя весь лисий промысел и имел с того побочные доходы, а пушнина здесь в цене. И ясно, что дела уж совсем плóхи, раз святые отцы начинают гробить себя в погоне за лисами – и, видимо, из-за одной только бедности!
Ну и скатертью дорожка! Это все, что я скажу о пропаже отца Бальдура – я всегда находил его ужасным
Поделиться книгой: