Помоги проекту - поделись книгой:
Но ведь Москалев головой отвечал за эти плоты, достатком своим, жизнью, совестью, которую он всегда старался держать в чистоте, не давал ее запятнать… А с другой стороны, жизнь человеческая дороже всякого имущества, злата и серебра, этому его учили в советскую пору… Но пора на дворе сейчас совсем не советская.
Что делать?
Хорошо еще, что мужики не ропщут, молчат, хотя иногда поглядывают на него осуждающе, как на проштрафившегося командира… Но рн-то в чем проштрафился, скажите?..
Вечером Геннадий собрал свою команду. Заварил чай — заварка еще имелась, взяли ее из дома с запасом. Помял пальцами лицо — ему предстояло принять непростое решение.
— Ну что, господа мореманы, проведем совет, как Кутузов когда-то проводил в Филях, — предложил он.
— Как правильно будет — "мореманы" или "мареманы"? — прищурив один глаз, поинтересовался Охапкин.
— Правильно будет водоходы. Или морепуки. Или океанобежцы. Как хочешь, так и произноси. В словаре я как-то глядел, указано — мареманы… Но мореманы — будет более по-русски. А поскольку катер наш — это русская территория, то давайте и талдычить по-русски, — Геннадий подтянул к себе кружку с чаем, заправил ее сахарином и взял с тарелки сухарь. Черный сухарь, с родины, ржаной, чилийцы с такими сухарями не знакомы.
— Ну что, Алексаныч, сдаем Москву супостату или нет? — спросил Баша.
— Москву сдавать не будем, но отступить придется. — Геннадий отхлебнул из кружки чая, попробовал его на вкус, чай был неплохой, индийский, из пачки, украшенной знаменитым нарядным слоном.
— В каком смысле отступить? — не понял Баша.
— В прямом. Нас здесь, на рейде этом, постараются сгноить. Ничего из затеи с нашим "джойнт венче" не получилось. И не должно было получиться, судя по поведению дорогого владивостокского начальства… Теперь у нас цель другая — добраться живыми до дома.
— А имущество как?
— С имуществом пока останусь я. А вы, когда доберетесь до Владивостока, постарайтесь выяснить, в чем дело и вызволить меня отсюда.
— Деньги на билеты где возьмем?
— Продадим дубли спасательных плотов — вот и деньги.
Баша — он сегодня был наиболее активным, озадаченно поцокал языком.
— Так с тебя, Алексаныч, могут за это спросить…
— Могут, но оставаться здесь нельзя. Если останемся, нас тут, под горой, на кладбище, и зароют.
— Значит, шансов на лицензию никаких?
— Ни одного из сотни. Профсоюзы здешние объединились окончательно и выступили против нас. Все вместе, не только профсоюз водолазов.
— Тьфу! — отплюнулся Баша.
— В общем, Толя, отсюда надо выбираться. Для начала хотя бы одному. Кто первый?
— Может, тебе лучше первым, Алексаныч?
— Я же ответственный за имущество… А если что-то случится, если стычка с местными властями, когда надо будет предъявлять документы и это должен делать старший, тогда как? — Геннадий с сомнением покачал головой. — К сожалению, я могу уехать из Чили только последним, когда над всеми "i" будут поставлены точки. Итак, кто полетит первым домой, выбирайте. Здесь оставаться нельзя — подохнем от голода.
— Алексаныч, мы все готовы улететь первыми. — Охапкин вздохнул. — Поэтому, чтобы между нами не было драки, реши сам, кто полетит первым и у кого хватит решимости и ума прийти во Владивостоке к начальству и стукнуть кулаком по столу.
— Понятно, — Геннадий согласно наклонил голову, — из Чили во Владивосток самолеты не летают, только во Франкфурт-на-Майне, а оттуда уже можно добраться до Москвы… Причем во Франкфурт летают всего две компании — немецкая "Люфтганза" и французская "Эр франс".
— Билет дорогой?
— Недешевый. Полторы тысячи долларов.
— Це-це-це! — не удержался Баша. — Кусается… Других рейсов нет?
— Я же сказал — только два.
— Кстати, мы же забыли о нашем посольстве… Надо бы там побывать, вдруг помогут?
— Не помогут, — Москалев покачал головой, в глазах у него возникло сомневающееся и одновременно виноватое выражение, — но попробовать можно.
— Давай решим так: черту подведем только после того, как побываем в посольстве. Они все-таки власть, знают, что к чему, народ там опытный…
— Опытный-то опытный. — Москалев не выдержал, усмехнулся грустно, и собравшимся неожиданно стало понятно, что он наверняка знает нечто такое, чего нее знают они. — Да только опытные посылают на три буквы много чаще и хлеще, чем неопытные.
Разговор в посольстве был короткий. К Геннадию вышел грузный, с мешками, набухшими под глазами, мужик в рубашке, сильно пахнущей потом, с темными пятнами под мышками. В зубах — сигарета.
Перекинув сигарету из одного угла рта в другой, мужик сощурил глаза, словно хотел расстрелять Геннадий из пистолета.
Собственно, потный человек этот не был посольским работником, он трудился в консульстве и, видать, здорово там переутомлялся, раз так сильно потел.
— Ну чего, что за вопрос? — поинтересовался он сиплым, как у боцмана, никогда не покидавшего палубу родного судна, голосом.
Геннадий объяснил.
— А вы когда приехали, у нас отмечались?
"Вообще-то не приехали, а приплыли", — мысленно поправил "боцмана" Москалев.
— Нет, не отмечались. По положению, тем, кто имеет паспорт моряка, отмечаться необязательно.
— Тогда чего сюда пришел? Чаю с послом попить? Вряд ли посол захочет. А я… я тем более не захочу, — видать, этот мужик с прохудившимся, наполненным мокротой голосом по рангу был выше посла. Или считал себя выше…
Геннадий понял, что делать ему здесь нечего, такой консул может и обматерить, и парой подзатыльников наградить, и ногой вытолкать из посольского помещения. Настоящий российский дипломат, словом. Современной формации, так сказать.
Вздохнув сдавленно, будто получил удар кулаком в живот, Геннадий молча повернулся и двинулся к двери. Даже если от такого дипломата и будет помощь, то брать ее зазорно. И противно, вот ведь как…
Пока ехал на автобусе назад, из головы не выходил консульский работник с его борцовской шеей, источающий целые струи запашистой соленой влаги. Какая же мать его родила, а? И кто у этого мужика отец? Не отец, а бракодел — не мог слепить нормального человека, у которого и совесть есть, и чувство сострадания, и запас тепла в душе, и уважение к другому, извините, "двуногому" заложено — все, как у всех, но нет, недотянул папаша, недоработал, не выполнил своего долга, вместо человека слепил получеловека…
От Сантьяго до Сан-Антонио — примерно сто восемьдесят километров, и все сто восемьдесят километров потный консул с мокрой сигареткой, которую он перекидывал из одного угла рта в другой, не выходил из головы. За окнами автобуса под усыпляющее гудение мотора проплывала жгучая красная земля, мелькали деревья, густо обвешанные птицами, как яблони плодами в урожайный год, домики с цветными крышами, но Москалев не обращал на пейзажи внимания — его одолевала душная обида. Было так обидно, что казалось — внутри его раздается слезный скулеж. Сидит кто-то около сердца и плачет.
Наверное, это страдала и плакала его душа… Хотя глаза Геннадия были сухи, неподвижны, словно бы он смотрел в одну точку, лицо тоже было сухим, каким-то замершим. Вообще-то на посольство у ребят была надежда, — малая, но была; в случае, если ничего не сложится, провиснет, лопнет, посольство поможет, подстрахует, вмешается, выручит граждан России, а оказалось — нет, не выручит…
Одна мысль, не самая добрая, наползала на другую, такую же темную, пышущую холодом, вторая — на третью, третья на четвертую, и круговорот их был, кажется, бесконечен. Ничего светлого в этом круговороте не виделось.
Пришел в себя Москалев, когда автобус подъезжал к Сан-Антонио. День клонился к концу, но все равно солнце жарило так, что яичницу можно было приготовить если не в собственных ладонях, то на длинном пластмассовом козырьке бейсболки. Или на разогретых солнечными лучами придорожных камнях. Проселочная пыль потрескивала остро, словно бы обработанная электричеством; если в пыль эту попадала рука или нога, то на коже мгновенно вспухал волдырь.
Город Сан-Антонио нравился Москалеву — кирпично-красная плодородная земля, где в любом углу из простой зубочистки может легко вырасти баобаб или кактус, высокие деревья с вечнозеленой листвой и большим количеством голосистых птиц (хотя не у всех птиц были приятные, ласкающие слух голоса, — например, у попугаев их душевное бормотание напоминало скрип несмазанных колес), воздух, пахнущий морем и душистыми плодами манго, тяжелый плеск океана, слышный даже на центральной улице.
Кстати, о голосах. У русских ворон голоса, например, много краше и протяжнее, чем у чилийских крючконосых попугаев, способных клювом своим перекусить не только ветку железного дерева, но и человеческий палец. Лапу у курицы, неосторожно приблизившейся к дереву, попугай перерубает в одно касание, — в результате курице приходится ходить на костыле…
Водолазные катера, стоявшие на внутреннем рейде, были видны издалека, — Москалев постарался обновить корпуса, сам лазил по посудинам, зачищая ржавые облезлости, соскребая отвердевшие соляные пятна, закрашивая неровности и ободранные до грунта, неряшливо выглядевшие места.
В глотке у него возникло что-то жесткое, горькое, — было жаль и ребят своих, поверивших организаторам "экспедиции за морисками", и самого себя — ведь у него дома сын остался, совсем еще маленький, Валерка, и как там жена справляется с ним?
Коли уж посольские на помощь не придут, то Эмиль Бурхес тем более не придет… вывод из этой истории один: из беды придется выбираться самим, собственными силами.
В портовом управлении он зашел к шефу флота, — кабинет у того, несмотря на пышное название должности, был не больше каптерки уборщицы, — Геннадий постучал в дверь и, войдя в кабинет, улыбнулся печально и произнес одну-единственную фразу:
— Я согласен.
Не думал он, что так закончится дорога его группы и его самого в далекую, очень романтичную Южную Америку…
Продать плоты оказалось делом непростым, проще было продать собственную руку, почку или… что там еще в человеке продается? — желудок, набитый, как у чайки, рыбой? Только кому он нужен, желудок этот? Вонючий орган, который все время ноет, ноет, ноет, требует мяса, но, кроме рыбы, ему нечего предложить.
Все выходы из порта охраняли военные, они находились везде, во всех помещениях, даже там, где прислуга обычно хранит мусорные ведра, в бухгалтерии и складе сигнальных флажков; на воротах вообще стоял целый взвод сторожей, вооруженный американскими автоматическими винтовками… Все наземные службы были подчинены людям в форме и заняты ими.
Геннадий помялся, — неудобно было спрашивать, — но поскольку доведение сделки до ума было поручено Серхио Васкесу, все-таки спросил:
— Серхио, а как вывезешь плоты с портовой территории? Военные ведь не дадут…
Серхио озадаченно поскреб пальцами затылок: ну совсем как замороченный, забитый жизнью русский мужичок, красноречиво приподнял плечи и проговорил:
— Поломаем голову, а там видно будет…
Все-таки он был большим человеком. Серхио Васкес на грузовиках вывез три запасных плота в Вальпараисо, там плоты были проданы богатому человеку, у которого во владении находился целый флот… Кроме флота — большое имущество на земле.
Богач, брюзжа что-то про себя, поплевал на пальцы и от большой кучи денег, хранившейся у него в сейфе, отложил в сторону три пачки. Это было примерно в три, а то и в четыре раза меньше того, чего на деле стоили плоты.
Серхио дернулся, выпрямился напряженно, но хозяин, недовольно шевельнув большим животом, — живот у него был действительно большим, просто выдающимся, настоящий портовый пакгауз, — предостерегающе поднял правую руку:
— Больше не дам ни одного песо… У меня их нету.
— А это? — Серхио показал пальцем на гору пачек, находившихся в сейфе.
— Здесь каждая кредитка расписана… Все деньги находятся в обороте. — Богач угрюмо и одновременно угрожающе поглядел на Серхио.
Серхио примирительно вскинул обе руки: раз богатый человек не может заплатить то, что положено, — не надо, пусть хозяину от этого будет лучше, пусть каждый день он ест европейские анчоусы, намазывает на них повидло из гуаявы и запивает шотландским виски… И вообще пусть у его жены будет хороший любовник, чтобы сварливая женщина не доставляла ему лишних беспокойств, особенно по ночам.
"Ну и хряк, — невольно подумал Геннадий, — ни стыда, ни совести, ни бумажки под хвостом, чтобы не воняло". Вслух же ничего не сказал, для этого не хватало запаса испанских слов, — лишь отвернул голову в сторону.
Хряк все понял и повернул голову в обратном направлении.
— Вах! — на грузинский лад, темпераментно и гневно воскликнул Серхио, когда они вышли на улицу, и вскинул руки в огорченном движении. — Как бы он нас с тобою военным не заложил.
— Не должен вроде бы, — неуверенно пробормотал Геннадий. А с другой стороны, в Чили на этот счет, возможно, существуют другие правила, не те, что в России.
— Это в России предавать нельзя, а здесь… здесь все можно.
Другое сейчас беспокоило его: сколько человек он сумеет отправить домой на вырученные деньги? Сумму надо собирать немалую. Для начала ведь надо добраться до Сантьяго, оттуда до Москвы, и от Москвы — хорошо, если без пересадок, — до Владивостока… Итого три, а то даже четыре крутых плеча.
— Я понял, о чем ты думаешь, — сказал ему Серхио.
— Тут догадаться нетрудно. — Геннадий невольно вздохнул, с силой потер пальцами виски: чувствовал он себя не в своей тарелке. — Задачка для школьника.
Эту фразу Серхио не понял, но на всякий случай согласно кивнул, да и расстроенное лицо Геннадия говорило очень о многом. А Москалеву горло сжало что-то жесткое, он подумал, что очень скоро может остаться один, совсем один в чужой стране, никого не будет рядом — ни Толи Баши, ни Ивана Охапкина, ни Сергея Толканева — ни-ко-го. Только он и три катера с российскими флажками, которые сейчас выглядят, будто только что сошли со стапелей…
А ведь катера могут выйти в океан, и тот начнет усиленно глодать их, грызть железо и ляпать на корпусах ржавые пятна, — против ядовитой морской соли средств нет, если только покрыть корпуса золотом, но соль и под золотой слой заберется.
— Если, Геннадий, не хватит денег на билеты, то можно будет воспользоваться президентской программой — там дают деньги морякам, отставшим от своих кораблей.
— Никогда не слышал о такой программе…
— Есть такая, лично Пиночет придумал. Правда, действовать начала совсем недавно.
Машина у Серхио, хоть и происходил он из богатой семьи, была старая, потрепанная, в моторе что-то непотребно громыхало, в салоне громыхало еще больше, по полу катались какие-то гайки, сорвавшиеся с резьбы, два мятых теннисных мяча, хотя Серхио в теннис не играл, кувыркались пластмассовые детали неведомого назначения — в общем, это не лимузин был, а телега для перевозки древнего хлама, какой в канун всякого Нового года люди выбрасывают из домов.
Деньги приятно похрустывали в кармане. Немного надо отложить на продукты и расходовать их крайне экономно — купить хлеба, свежего мяса, колбасы, сахара и… И, пожалуй, все. Каждое песо придется считать, не тратиться ни на хот-доги, ни на пенистую кока-колу, ни на американские пастилки, оставляющие во рту мятный след. А вообще все деньги разделить на три части. Одну, которая будет побольше, пустить на билеты, другую, что поменьше, — на еду, и третью отдать Серхио. Это будет плата за его работу.
Серхио хоть и относился к русским с симпатией, от своей доли не отказался, с расслабленной улыбкой положил ее в карман…
Геннадий купил то, что наметил купить, добавил еще бутылку сиропа, — из спирта они сделают вкусный ликер, отметят предстоящие перемены в их жизни.
На катерах его ждали.
Едва он ткнулся носом лодки в железный бок бота, недавно окрашенного в светло-серый, схожий со свежим металлом цвет, — командирский катер стоял посреди "русского кильватера", как на двух других судах появились люди. Геннадий встал в лодке в полный рост и, совсем не боясь, что она накренится, зачерпнет бортом воды и вообще перевернется, поднял пакеты с едой, показывая, что приехал не пустой.
— Свистать всех наверх! — громко прокричал Охапкин. — Сегодня будем есть жареные антрекоты с артишоками и пить настоящий кофе по-арабски!
— Точно, — подтвердил Геннадий, — так оно и будет!
Расположились на палубе командирского катера, — прямо в ночи, под яркими здешними звездами, чутко прислушиваясь к звукам, приходящим из затихающего порта, — с одной стороны, с другой — с океана. Давно они так не сидели — все вместе, рядом друг с другом, в обстановке тепла, когда приятно посмотреть на соседа, а еще приятнее — чокнуться с ним.
— Ну что, господа евразийцы, — Геннадий поднял кружку с "ликером", — за то, чтобы все мы вернулись домой, никто не пропал, не потерялся на обратной дороге… Живые чтоб были, без переломов и ссадин, даже без царапин и ломоты в пояснице. Плохо только, как мне сказали в посольстве, что родину свою мы уже не узнаем…
Сделалось тихо. Даже в небе, где только что пролетал рейсовый самолет, стало тихо, было лишь слышно, как внизу, под бортом катера, пьяно бормочет тускло светящаяся в ночи океанская вода, — бормочет и бормочет, никак не может успокоиться.
Поделиться книгой: