Помоги проекту - поделись книгой:
— Евразийцы — это когда в Азии нас считают европейцами, а в Европе азиатами, — запоздало, шепотом пояснил Охапкин, и шепот этот услышали все собравшиеся.
Всем интересно было, что происходит дома, почему Россия изменилась, но никто не задал Геннадию этого вопроса — было боязно. А Геннадий обвел кружкой с "ликером" палубу, товарищей своих и выпил. После приема, устроенного Пиночетом, он решил ослабить незатянутый узелок и совершать то, от чего совсем недавно отказывался наотрез — справляться с усталостью и плохим настроением с помощью спиртного. Без этого сейчас, пожалуй, нельзя.
"Ликер" оказался крепким. Неплохо было бы как-нибудь его назвать. Моряки всегда любили давать напиткам имена. В Мурманске, например, есть ликер "Северное сияние". Приготовить его просто. Надо взять сто граммов водки, налить в стакан, потом дать три минуты водке отстояться и добавить еще сто граммов того же напитка, затем сунуть в руку пьющему кусочек черного хлеба, желательно корочку, чтобы занюхать фирменный напиток. Все, коктейль готов, его можно употреблять.
Так как же назвать "ликер" с чилийским сиропом, который они пьют сейчас? "Ликер южный, никому не нужный"? "Полуанкерный"? "Ржавая стоп-машина" или "Баба-яга в Тихом океане"? Нет, надо еще поискать. "Хочу домой"? "Здесь, под небом чужим"?
Москалев поставил кружку на стол, кончиком ножа подцепил кусок мяса. Мясо было сочное, свежее, с розовой сукровицей. Разжевав кусок и проглотив его, спросил:
— Кого отправляем домой первым?
— Тех, у кого дома плачут дети, — мгновенно отозвался Баша.
Дети плакали дома у самого Геннадия, но отбыть из Чили первым он не мог — не дано просто. Права не имел…
— Вы не поверите — в наших газетах ныне печатают политические и полу политические анекдоты. Сам в посольстве читал…
— Расскажи один, — попросил Охапкин.
— Встречаются овчарка и пудель. "Как живешь?" — спросил пудель. "От хозяина ушла". — "Чего не поделили?" — "Пока он меня не кормил, я терпела, когда не выгуливал — тоже терпела, но когда на Седьмое ноября надел мои медали…" — Москалев красноречиво поцокал языком.
— Чего-то тут не то, — сказал Охапкин. — Анекдот сомнительного качества.
— Не я автор, — Геннадий усмехнулся. — Что прочитал, то и выдал. Рекламы всякой полно. Тоже сомнительного качества.
— Это и во Владивостоке есть. Типа: "Купите стиральный порошок по цене трех и вторую пачку получите бесплатно".
Что-то невесело развивалось их веселье, словно бы где-то рядом, в темноте, за катерами прятался и наблюдал за русскими людьми злобный таинственный дух, следил за каждым движением собравшихся и выжидал удобного момента…
— Ну и кого посылаем на родину первым? — взялся за старое Геннадий. — Это должен быть самый подвижной, самый контактный и самый несгибаемый из нас.
Охапкин не сдержался, нагнулся к Геннадию:
— Я, Алексаныч, буду с тобой до конца. Поеду одним из последних. Лады?
— Лады, — согласился Москалев.
— Давайте кинем монету, — предложил Баша.
— Хорошо. — Геннадий помял пальцами виски: а чего, собственно, спешить-то? Пусть мужики очухаются, оглядятся, поймут, что происходит, а потом уж швыряют в воздух монету. — Хорошо, — повторил он. — Кидать будем не сейчас, а завтра утром, на свежую голову. Сейчас давайте поедим.
Предложение было достойное: мясо команда Москалева не пробовала уже давно. Геннадий снова наполнил кружки "ликером".
— Во Владивостоке сейчас мороз, Золотой Рог в дыму испарений, Амурский залив тоже. Кругом лед, рыбаки тягают из лунок корюшку, — расслабленно проговорил Охапкин, по лицу его расползлась тихая неуверенная улыбка, словно бы он не верил тому, что говорил: неужели где-то есть такое?
Во Владивостоке стояла зима, а в Сан-Антонио было лето.
При мысли о зиме, о ветрах, приносящихся с тихоокеанских пространств, по телу начали бегать стылые мурашики, схожие с крохотными льдинками… Это ощутили и Охапкин, и Москалев, и Баша…
— Значит, Алексаныч, дела в России обстоят как всегда — без царя в голове, но зато с демократами в заднице? — неожиданно сменил тему разговора Баша, и мурашики-льдинки сразу исчезли, словно бы их и не было.
После этих слов в воздухе возникло что-то очень тревожное.
— Судя по тому, что я слышал и что читал, пока толкался в посольстве, да, — с запозданием ответил Генадий. — И судя по тому, как там отнеслись ко мне, мы теперь для России никто — чужие люди.
Вновь сделалось тихо. Но вот за бортом катера кто-то шевельнулся грузно, вода расползлась широкими кругами и на поверхности ее показалась крупная глазастая голова с седыми проволочными усами. Это был морской лев. Оглядев сидящих на палубе людей, лев фыркнул, отплюнулся струей воды и скрылся в черной пузырчатой глуби. Люди были ему неинтересны.
— Выпьем за Родину, — сказал Москалев и поднял свою кружку. Это был тот самый тост, за который можно было пить сколько угодно, до бесконечности. — За нее…
— Ты прав, Алексаныч. За Родину и то, чтобы она не считала нас пасынками. Без Родины человек не может считать себя человеком…
Через неделю команда Москалева стала меньше ровно наполовину: в Россию отбыли три человека. Теперь каждый из оставшихся получил под свое начало катер: Москалев, Охапкин и главный механик их группы Рябов, молчаливый пожилой человек с седой головой и изрезанным морщинами темным лицом.
Когда прощались, Геннадий сказал Баше:
— Толя, надежда только на то, что во Владивостоке ты достучишься до начальства.
— Надо бы, чтоб все трое поучаствовали в этом бою, Алексаныч.
— Надо, но у всякой боевой дружины есть предводитель. Тебе и надлежит быть им. — Москалев обнялся с Башой, почувствовал, как что-то остро и сильно сдавило ему сердце. Ну будто неведомый лиходей положил на сердце руку в железной перчатке и стиснул.
Геннадий втянул сквозь зубы воздух, откинулся от Баши.
— Ну все, — произнес он тихо, — долгие проводы — лишние слезы.
Слова эти известные прозвучали как-то мертво, тупо, словно были вырублены из дерева, Москалев поймал себя на том, что хотел бы оказаться на месте Баши, но чего нельзя было сделать, того нельзя, и покинет он это совсем неблагословенное, уже здорово обрыдшее место последним.
А боль в сердце не отпускала, более того — продолжала усиливаться, расширяться и вскоре заняла все пространство в груди. Он проводил отъезжающих до рейсового автобуса — старого рыдвана, склепанного, наверное, из нескольких чудом уцелевших карет времен Кортеса и португальских пиратов, обнялся с каждым, не позволяя себе поддаваться боли, улыбался, а когда автобус, подняв облако пыли, покинул крохотную городскую площадь, посерел лицом и согнулся, будто в живот ему всадили отвертку.
Неужели он так остро среагировал на отъезд своих товарищей? Не должно. Ведь такие прощания еще предстоят, — до самой последней точки и, если всякий раз его будет так сильно допекать сердце, он долго не продержится.
В лодку Геннадий забрался с трудом, Охапкин сел за весла и, видя, что шеф скис почти совсем, двумя сильными взмахами оторвал лодку от причала и вылетел едва ли не на середину бухты.
На катере Геннадий вытряхнул аптечку с владивостокскими лекарствами, нашел пузырек с валерьянкой, опорожнил его едва ли не на четверть, затем сунул под язык сразу три таблетки валидола и, рассчитывая, что снадобья помогут, упал на узкую жесткую койку.
Лекарства не помогли.
Недаром у Москалева болело сердце, сильно болело, Геннадий даже думал, что все, надо творить последнюю молитву. Плохо было, что молитв он не знал, пробовал вспомнить хотя бы те, простые и сердечные, которым его учила бабушка Мария Васильевна Сараева, но так и не вспомнил, в голове у него все смешалось, перепуталось, в мозгу болезненными толчками билась только одна мысль — мысль-вопрос: когда же перестанет болеть сердце?
Отпустило где-то к утру следующего дня, когда над бухтой, шевелясь, будто ленты северного сияния, поползли длинные змеиные полосы мандаринового цвета — был близок рассвет. Геннадий вздохнул глубоко, вытянул свободно ноги, — пока в сердце сидела боль, он опасался это делать, боялся, что сердце разорвется, но вот пришло послабление… Он уснул.
Никогда раньше сердце у него так сильно и затяжно не болело — не было такого. Но когда-нибудь все обязательно начинается, происходит в первый раз…
Проснулся он от внезапного толчка. Толчок был сильным. Вскинулся: кто здесь? В маленькой узкой каюте он находился один. Тогда кто же его так бесцеремонно растолкал?
В поднятый круг иллюминатора вольно запрыгивали яркие солнечные блики, расплющивались на стенке, потихоньку смещались в сторону, будто недоеденные остатки яичницы, пахло сыростью, рыбой и какими-то незнакомыми сладкими фруктами.
Он помял пальцами сердце, словно бы пытался нащупать источник недавней боли или хотя бы след, корень ее, и неожиданно услышал далекий, очень знакомый чистый голос. Это был голос матери.
Потянулся к наручным часам, лежавшим на столике, часы были японские, такие во Владивостоке достать легко, — вообще техники с клеймом "Мейд ин Джапан" в Приморский край привозили много.
На календаре часов были четко отпечатаны число и день недели… Октябрь 1994 года. Позже Геннадий Москалев вспоминал это число и день этот часто. Много раз…
Вопрос о разрешении на лов и квотах застрял мертво, он уже вообще врос в землю без всякой надежды, что когда-нибудь сдвинется с места… Не сдвинется он, не дано. Эмиль Бурхес, который должен был крутиться и долбить всякое начальство вплоть до Пиночета, вообще залег у себя в поместье, — имелся у него километрах в тридцати от Сан-Антонио дом с ухоженной землей, — и носа со своей фазенды не казал.
Похоже, ждал, когда упрямые русские, наголодавшись и намучавшись на катерах, отвалят, а бесхозное имущество отойдет к нему. Он-то уж знает, как расправиться с дорогими железными коробками.
Надежда была на Серхио Васкеса, тот дал Геннадию точную наводку — Пиночет выделил деньги для застрявших в Чили иностранцев, чтобы те не путались здесь под ногами и не клянчили подачки на жареную картошку, а могли отбыть домой, где небось и детишки рты разевают, пищат, требуя еду, — в зависимости от возраста если не молоко с манной кашей, то колбасу… Жест Пиночета был, в общем-то, милосердным.
Проблемы русских беспокоили и Серхио, размышляя об этом, он делался рассеянным, совал в зубы какую-нибудь прутинку, либо спичку, соображал что-то… Понятно было без всяких слов, что в один совсем не прекрасный момент водолазные катера прикажут из бухты убрать. И тогда неуловимый Бурхес продаст их людям с липкими руками. Если не он, то это сделает кто-то другой. Или произойдет что-то еще. Тогда русским придется перебраться с катеров на берег, жить в картонных коробках, выброшенных из магазинов.
В один из ярких солнечных дней, когда у всех деревьев исчезли тени — съела жара, Серхио "высвистел" Геннадия на берег.
— Давай-ка мы с тобою сходим к коменданту, — сказал он.
Геннадий невольно поежился: комендантом в порту был мрачный военный с литыми плечами гладиатора и железным взглядом, способный одной рукой остановить танк, на полной скорости пластающийся по пространству, а второй сделать жест "але гоп!"
Сходить, конечно, можно, попытка — не пытка, только даст ли это что-нибудь? Да и в каком настроении будет находиться комендант, как он позавтракал и вообще, с какой ноги встал, что сказала ему жена, выпроваживая за дверь… Тут много чего может повлиять на результат похода. Но сходить надо, поскольку комендант — самый главный человек на здешнем участке земли.
Геннадий натянул на плечи форменную капитанскую куртку с золотыми шевронами, ощупал пальцами щеки, проверяя их на предмет растительности — не слишком ли пампасы заросли травой, глянул на жгучее солнце, словно бы хотел найти там изъян или на худой случай что-нибудь съедобное, и решительно махнул рукой:
— Пошли! — С борта ловко, как цирковой гимнаст, перебрался в катерок Васкеса. — Вперед!
Серхио подмигнул ему:
— Как говорите вы, русские, с Богом?
— С Богом, Серхио!
— Кстати, предупреждение поступило, Геннадий, — к нам в гости идет тягун.
Этого еще не хватало! Тягун — одно из самых опасных морских явлений, нечистая сила, живущая в океане… Ни Серхио, ни Москалеву не было понятно, что это — волна, течение, прилив с отливом или что-то еще.
Случалось, что тягун вообще бывал невидим и неслышим — ни глаз его не засекал, ни приборы, — приходила вода из океанских далей, наползала на берег и, помедлив немного, уходила назад — всего-то… Но сила у нее была такая, что канаты, на которых можно было подвешивать грузовики, и даже железнодорожные вагоны, она рвала, как гнилые нитки.
Если тягун вцепится в какой-нибудь пароход, даже в большой или в очень большой, то пока не разломает его, не отпустит. Ни за что не отпустит, вот ведь как.
Позже Москалев оказался свидетелем, как тягун вцепился в кубинское судно водоизмещением в восемнадцать тысяч тонн и начал трепать его, как собака старую куклу. Кубинцы вначале пытались сопротивляться, пробовали отбить свой пароход, но потом поняли — бесполезно, только сами погибнут: стихия была сильнее их.
Тягун переломил их большое судно пополам, потом изуродовал и половинки, отдирая от них огромные куски и разбивая о камни. Команду, конечно, удалось спасти, — портовые спасатели находились рядом и ушами не хлопали, а вот пароход превратился в обычную груду ни на что не годного железа.
От тягуна надо было беречь и водолазные боты — хотя они и были судами военными и имели повышенный запас прочности, но нечистая сила могла поднять руку и на военную технику. Препятствий в этом плане не существовало: подберется втихую к какому-нибудь катеру, залезет под днище, найдет там пару вмятин, быстро превратит их в дырки и все — дальше до путешествия на дно останется совсем немного.
Предупреждение о тягуне было таким же грозным и вышибало у моряков на спине нехорошую холодную сыпь, как во Владивостоке сводка, сообщающая о цунами, — там после недоброй вести иной капитан дальнего плавания начинал заранее выбирать на мысе Чуркина, либо на макушке Морского кладбища дерево потолще, к которому можно было привязать свой пароход. Но если цунами все-таки грохнет, то никакое дерево, даже если оно будет обхватом с главную площадь Сан-Антонио, не спасет — бесполезно…
Комендант сидел у себя в зашторенном легкой тканью кабинете и, мрачно сопя, обрабатывал длинной китайской пилкой ногти. Пилку он явно стащил у жены. Операция эта была настолько увлекательная, что комендант даже не поднял головы, когда посетители вошли в его душный кабинет. Но приход их отметил где-то у себя в мозжечке или в затылке, либо в четвертом позвонке хребта, поскольку с губ его слетели шелестящие, будто подсолнуховая шелуха, слова:
— Чего надо? — примерно так перевел Геннадий его фразу на русский язык.
Серхио выпрямился, словно опытный оратор, знающий, как выступать на митингах, и на одном дыхании, четким певучим голосом выдал все, что знал о русских моряках, застрявших в Сан-Антонио, и их бедах. Комендант и сам об этом знал не меньше Васкеса, водолазные боты русских здорово намозолили ему глаза, и он уже подумывал о том, не вывести ли их за пределы гавани в океан — пусть болтаются там. Да-а, речь Серхио была песней, а не речью в обычном понимании этого слова, но комендант на нее даже головы не поднял — полировка ногтей была делом куда более важным.
Но, несмотря на это, польза от коменданта все же была: он сказал, что деньги на отправку русских моряков домой правительство суверенного государства Чили выделит. Прошение об этом надо оставить в его прихожей на столе.
Когда вышли из кабинета, Серхио остановился на скрипучих досках коридора и громко хлопнул ладонью о ладонь:
— Хэ!
Сделал он это, как сделал бы всякий русский мужик, — так же азартно и с таким же удовлетворением. Увлеченный был человек.
Геннадий тоже хлопнул ладонью о ладонь, но "Хэ!" не произнес, совсем с другой интонацией, внутри у него возник сиротливый холодок от горы плавающего железа, висящего на нем, — ведь он же за это дорогое имущество расписался в бумагах, а раз расписался, то и хранить катера должен, пока они не сопреют в здешней соленой жаре. Был возможен и другой, как разумел Геннадий, ход: доставить катера назад, во Владивосток.
Только вот как их вернуть на родину, каким мака-ром? Волочь на себе через все моря-океаны? На плечах? Или шлепать веслами по воде?
А домой хотелось очень, хотелось подержать на руках сына Валерку, посидеть с женой Ольгой у окна на кухне, — в Находке они жили в высоком доме на Нахимовской улице, из которого было видно далекодалеко, едва ли не до Владивостока. Москалев ощутил, как у него сама по себе дернулась щека, прижал к ней ладонь.
— Ну что, Геннадий, давай оформлять билеты на твоих бравых мареманов, — сказал Серхио, лицо его было довольным, он снова с пистолетным звуком хлопнул ладонью о ладонь. — Хэ! И на себя оформляй. Ты ведь тоже полетишь?
— Полечу. — Геннадий хмыкнул. — В кастрюлю с супом. Вместо лаврового листа.
Серхио перестал улыбаться, сожалеюще покачал головой.
— Хэ! — только и сказал он.
Тягун в Сан-Антонио не наведался, что-то изменилось в его расписании, — хотя бухта изрядно очистилась, несколько больших судов ушли дрейфовать в океан. Было душно, подушка под головой Геннадия промокла от пота.
Ночью снился родительский дом, мыс Чуркина, чайки, по-собачьи рыскающие над заливом Золотой Рог в поисках еды, угрюмые пароходы, сопки, украшенные белыми частными домиками, мать с заплаканными глазами.
Геннадий все силился спросить у нее во сне: "Мама, ты чего плачешь?", но что-то перекрывало ему дыхание, и он не слышал собственного голоса. И мать не слышала его. От того, что слова не доходили до матери, повисали в пространстве, словно некая невесомая материя, Геннадию становилось не по себе. Он понимал: дома что-то происходит, может быть, к порогу уже подобралась беда, но он этого не знает, только чувствует, а знать и чувствовать — это разные вещи.
— Мама, ты чего плачешь? — наконец задал он вопрос и, в очередной раз поняв, что слова не дошли до нее, протянул к ней руки и сделал несколько шагов вперед.
Мать посмотрела на него укоризненно, печально, чуть отступила назад, самую малость, но, видать, по этой малости была прочерчена пограничная черта, край, и мать, так и не стерев слезы с глаз, исчезла. Растворилась в пространстве.
Геннадий крикнул ей вслед: "Мама!", но крик до матери не дошел, сломался по пути, угас, и Москалев остался один в легком, заполненном невесомыми кудрявыми взболтками рассвете, совсем один.
В следующее мгновение он проснулся. Под днищем катера негромко плескалась вода, с океана приползло несколько шапок липкого тумана, — редкая штука в этих краях, — через несколько минут туман сбился кудрявыми шапками в сплошное облако, которое солнце никак не могло пробить, и диспетчер порта предупредил, чтобы на воде все, что плавало, бегало, бултыхалось, шевелило лапами, ластами, хвостом, лопастями, вело себя поосторожнее. Не то ведь и шишку на лоб себе можно посадить — этакий фонарь, который может очень даже неплохо светить в ночи. Солнце по-прежнему никак не могло протиснуться к земле и разогнать спекшееся облако, и диспетчер на всякий случай включил тревожную сирену. Тяжелый горький звук ее поплыл над водой бухты.
Интересно, что там сейчас, во Владивостоке? Мать приходила к нему во сне — наверное, хотела что-то сообщить… А может, просто проведать. Знает это только мама, спрашивать надо у нее. А как спрашивать, по какой связи соединяться с домом? Можно, конечно, по обычной международной, но где деньги на это? А по внутрисудовой туда не доберешься.
Новое время, порядки ельцинские подняли над людьми волну мути, в которой даже дышать было тяжело — выворачивало наизнанку, нувориши споили страну дешевым спиртом, рабочих лишили возможности честно зарабатывать деньги — ну какой работяга подойдет к токарному станку с трясущимися после спирта руками? Станок мигом поменяет его местами с обтачиваемой деталью и выточит что-нибудь не то.
Поделиться книгой: