Крушение империи Наполеона. Военно-исторические хроники

Но если такой проект и существовал, Наполеон не стал его выполнять — по крайней мере, на этом этапе, — а продолжал рассматривать Блюхера как своего главного врага. Он снова действовал как фехтовальщик, который при нападении разбойников старается убить самых агрессивных, после чего обращает остальных в бегство. Когда Блюхер вышел из Суассона на север, направляясь к Краону и Лану, Наполеон догнал его и в первом из этих двух городов вошел в соприкосновение с частью сил Блюхера, а именно русскими, которые заняли сильную позицию на плато и не собирались отступать.

Ней и Виктор начали атаку в одиннадцать утра. Кровопролитное сражение длилось до четырех часов дня, когда враг отступил, понеся такие же потери, как и французы. Кавалерия Груши и Нансути и артиллерия Друо постарались закрепить победу, но эти усилия почти не принесли плодов, хотя потрепанная французская пехота оказалась хозяином на поле боя. В Краоне были ранены и Виктор и Груши, первый серьезно.

Ту ночь император провел в гостинице «Ангел-хранитель», и именно здесь его нашел последний гонец Коленкура из Шатильона с давнишним предложением — мир взамен на «исконные» границы Франции. Наполеон с трудом заставил себя прочесть послание. «Если мне суждена порка, пусть это хоть произойдет не по моей воле», — заявил он.

Как всегда, едва самодержцам стало известно, что им не предстоит лично сразиться с Наполеоном, они воспрянули духом. Покинув Бар-сюр-Об, крайнюю точку их отступления после взбучки, полученной при Монтеро, они начали осторожно наступать на Макдональда и Удино, стоявших на Сене.

Оба маршала отступили, сперва к Труа, а потом и к Провену. Макдональд делал все, что было в его силах, чтобы не допустить захвата речных переправ и остановить новое наступление на Париж. Но он по-прежнему был слишком болен и изнурен, чтобы сражаться зимой, и после прибытия в Труа был вынужден лечь в постель. Но сын горца не знал отдыха. Удино со своими людьми оставил город, ворча, что Молодая гвардия не предназначена для походов в арьергарде, и в этом настроении видно растущее раздражение ходом событий, так как лояльность Удино всегда была непоколебимой. Но теперь даже он и Ней были на грани бунта, не видя никакого смысла в этой бесконечной серии бесплодных побед и всех сопровождавших их переходов и контрпереходов. Если бы Наполеон лишился их поддержки, игра была бы проиграна. Братство, когда-то покорившее Европу, мало-помалу разваливалось. Ланн, Бесьер, Понятовский и Дюрок были мертвы; Виктор, тяжело раненный, выбыл из строя; Бернадот и Мюрат сражались против старых товарищей;

Сульт и Эжен были заперты; Ожеро в Лионе замышлял предательство; Сен-Сир и многие другие попали в плен; Ней, Удино, Мортье и Макдональд утомились, разочаровались и отчаялись. Теперь настала очередь Мармона, старейшего товарища Наполеона, канонира-курсанта дней его ранней юности.

Ссора, которая привела к их разрыву, произошла под стенами Лана. Наполеон после этого случая прожил семь лет, а Мармон — половину жизни, но с того момента они ни разу не могли вспомнить друг друга без желчности. История осудила Мармона как подлеца, а Наполеона — как безумца с манией величия. В некоторой степени на оба эти суждения повлияло то, как два эти человека впоследствии отзывались друг о друге.

Прорвавшись от Краона, Великая армия или то, что от нее осталось, приготовилась к штурму Лана. Город стоит на террасированном холме, и Блюхер разместил свои войска как в городе, так и по обе стороны от него. С двумя корпусами, взятыми в Суассоне, он имел значительное численное преимущество, занимал сильную позицию, защищенную укрепленными деревнями, в первую очередь деревней Ати, против которой стоял Мармон. Генерал Гурго наткнулся на вражеские пикеты ночью 9 марта, и на следующий день французы предприняли генеральное наступление. Оно хорошо развивалось, особенно на правом фланге врага, но Мармон с большим трудом очистил половину деревни Ати от противника. Во время боя между его корпусом и центром французских позиций прорвались крупные силы казаков, и к наступлению ночи Мармон был отрезан от своих товарищей.

Само по себе это еще не было катастрофой. Атака должна была возобновиться утром, и имелась отличная возможность обратить в бегство правое крыло союзников, после чего давление на Мармона ослабнет. Тогда вся армия могла пойти вперед, выбить Блюхера из Лана и, возможно, нанести ему невозместимые потери. Подобный моральный успех был необходим Наполеону, прежде чем снова наброситься на нерешительного Шварценберга — а кто мог сказать, к чему бы привело уничтожение одной союзной армии и отступление другой? Наверняка было ясно одно: между партнерами по альянсу разразится крупная ссора, а если умело ею воспользоваться, можно было выторговать для Франции лучшие условия, чем старинные границы. Подобный шанс выпадает лишь раз в жизни, но он был упущен из-за небрежности или психологической слабости Мармона.

После достижения всего лишь половины намеченных целей маршал отправился на отдых в замок, находившийся в трех милях от поля боя. Посреди ночи с 10-го на 11 марта пруссаки предприняли внезапную ночную атаку и застали его совершенно врасплох. Он был не только разгромлен, но и выбит со своих позиций и бросил все свои пушки.

Два беглеца-драгуна принесли эту весть Наполеону, который как раз надевал сапоги, готовясь возобновить бой. На этот раз он не сохранил спокойствия, как тогда, когда ему сообщили о сдаче Суассона. Он бушевал и проклинал своего старого друга, и похоже, что некоторые из его приближенных, в том числе Бертье, считали этот гнев оправданным, так как начальник штаба заметил по поводу последующей встречи Наполеона и Мармона: «Император имел полное право зарубить его на месте!» Но проклятия и упреки не могли исправить положение. Лишившись правого фланга, на Лан наступать было невозможно, и Наполеон воспользовался единственным возможным выходом: он остался на месте, тем самым не дав врагу преследовать разбитый корпус. Мармон в беспорядке отступил к Фисме, где сумел собрать около 8000 человек: ему везло больше, чем он того заслуживал.

В своих мемуарах Мармон выразительно описывает состояние армии в этот тяжелый момент. Она была совершенно растерянна и деморализована, люди потеряли не только начатки воинских навыков, но и одежду, обувь и шапки. В артиллерии, по его словам, служили моряки, которые не знали, как заряжать и нацеливать орудие. Его новобранцы нашли склад трофейного обмундирования, но оно было так заражено вшами, что они предпочли остаться в своих лохмотьях.

Рано утром 13 марта основная часть французской армии отступила к Суассону, в очередной раз лишившись победы, которая могла бы поднять дух граждан в отчаявшейся столице. Блюхер, хотя побитый, все-таки уцелел и был способен наступать на Париж. Шварценберг оттеснял Макдональда и Удино к северу, и их части были разбросаны в районе от Провена до Арси-сюр-Об к северу от Сены. От Ожеро и Эжена на юге и ведущего упорные бои Сульта на юго-западе ожидать было нечего. И в этот момент пришли новые, и более срочные, дурные вести. Реймс, находившийся не более чем в тридцати милях к востоку от Суассона, открыл свои ворота французскому эмигранту Сен-При, став связующим звеном между двумя основными армиями союзников.

Чтобы предотвратить соединение Блюхера и Шварценберга, необходимо было что-то срочно предпринять. Из Суассона были разосланы приказы идти на соединение и общими силами отбить Реймс, и Мармон, ближайший из командиров, сразу двинулся на город, возможно надеясь реабилитироваться после позорной неудачи под Ланом. Основная часть армии последовала за ним форсированным маршем, но артиллерия отставала, и Наполеон, прибывший с авангардом, обнаружил, что отчаянная борьба за город уже началась. Французы, которых доблестно вел в бой Мармон, ворвались в город с запада. Сен-При был убит — говорят, тем же самым канониром, который убил Моро под Дрезденом, — и население бурно приветствовало императора. Он в последний раз слышал приветствия народа до своего возвращения с Эльбы годом позже, а Реймс стал последним взятым им городом в цепи побед, начавшихся в 1793 году в Тулоне и включавших взятие в разные годы Милана, Вены, Берлина, Варшавы, Мадрида и Москвы. Как говорит У. М. Слоан в своей впечатляющей биографии Наполеона, «штурм Реймса был конвульсивным движением умирающего гладиатора».

Два друга встретились на следующее утро. Мармон был героем сражения, но взятие Реймса не заслужило ему прощения Наполеона. Наоборот, император резко потребовал ответить, почему маршал позволил застать себя врасплох и быть отброшенным к Лану, и Мармон, потративший неимоверно много сил и в эту кампанию, и в предыдущую, вполне мог посчитать, что с ним обошлись несправедливо, и вспылить. Как и все солдаты удачи, собственными усилиями завоевавшие славу и богатство и не имеющие других средств достижения жизненного успеха, кроме храбрости, Мармон с трудом переносил критику, которая ставила под сомнение его честь и профессиональные навыки. В былые дни, когда один успех следовал за другим и личные неудачи быстро прощались и забывались в возбуждении триумфа, размолвки между людьми, долго сражавшимися бок о бок, залечивались в течение нескольких дней. Но сейчас, видя со всех сторон предательство и некомпетентность (часто там, где их не существовало), Наполеон так же болезненно переживал неудачи, как самый неопытный офицер в его армии. Слова, сказанные им Мармону в Реймсе, далеко превосходили по своим последствиям потерю позиции и нескольких пушек. Через семнадцать дней император заплатил за свой упрек дорогой ценой.

Глава 13

«Обнимите моего мальчика!..»

I

Перейдя Рейн в первый день нового года, Блюхер открыл кампанию. Через два с половиной месяца, 14 марта, конца ей еще не было видно. В течение семидесяти трех дней по землям от Голландии до Рейна маршировали, сражались и погибали армии. Унылые пейзажи были усеяны телами французов, немцев, русских и австрийцев — и далеко не все мертвые французы были солдатами. Согласно пропаганде союзников, война велась за то, чтобы вырвать Францию из тисков тирании, но сейчас уланы и казаки самодержцев творили умышленные зверства против гражданского населения, сравнительно редкие в то время, когда в Европе властвовала Франция.

Отклик на декабрьский призыв французской нации к оружию был разочаровывающим. В центре и на юге страны он вообще не произвел никакого впечатления: лишь немногие гражданские лица, даже не будучи приверженцами Бурбонов, собирались проливать кровь в защиту пошатнувшейся императорской династии. Но здесь, на северо-востоке, где каждая деревушка испытала на себе прелести оккупационного режима пруссаков и полудиких азиатов царя Александра, французы сопротивлялись с фанатизмом испанских крестьян: убивали одиноких союзных солдат, нападали на небольшие конвои, толпами вели пленных. На зверства, подобные тем, что совершали пруссаки Блюхера в Шато-Тьерри, отвечали подобными зверствами, и колесо кошмара вертелось все быстрее и быстрее, пока таял снег и под восточным ветром подсыхали болотистые поля между Эной, Марной и Обом.

Наполеона уже некоторое время занимала проблема, как использовать этот народный гнев, и во время трехдневной остановки в Реймсе, сопровождавшейся бурными проявлениями гражданского энтузиазма, план начал обретать контуры. Наполеон мог разбить любого врага, невзирая на численный перевес последнего, всякий раз, как встречался с ним один на один. Врожденная неполноценность Шварценберга, Блюхера, Бюлова и Винценгероде проявлялась в их коллективных и личных промахах и в роковой нерешительности, с какой они командовали своими колоссальными силами. Но недостаточно было лишь тратить силы, доблесть и смелость французских новобранцев, марширующих туда-сюда между Марной и Сеной, парируя неуклюжие удары по столице. Следовало претворить в жизнь некий более амбициозный план, который отстранит или нейтрализует непрерывные угрозы союзных войск Парижу. Наполеон обдумывал возможности, стараясь основывать свои решения на известных фактах, касающихся нынешней позиции его врагов и боевого духа их солдат, а это, конечно, было нелегко. Донесения опровергали одно другое, а общих данных разведки в районах, кишащих вражескими отрядами, было недостаточно для принятия четких решений. Станет ли Блюхер снова рваться к Парижу? Хватит ли ему сил для третьего наступления по долине Марны? Обязана ли нерешительность Шварценберга сдерживающим усилиям австрийской дипломатии или же это доказательство некомпетентности и трусости генерала? Можно ли доверять, хотя бы временно, Талейрану и прочим политикам в Париже? Действительно ли Ожеро в Лионе столкнулся с реальными трудностями или он такой же предатель, как и Мюрат? Сколько времени Сульт продержится на юго-западе? Каковы перспективы того, что державы поссорятся из-за целей войны и союз распадется? Что на уме у Бернадота, бездействующего в Льеже? Вопросы были многочисленными и сложными. Все время приходилось предполагать, а одно неверное предположение могло стоить Наполеону будущего.

В Реймсе ситуация отчасти прояснилась. При условии, что взятие этого города сразу же после недавней неудачи Блюхера заставит главные силы Шварценберга отступать, намечались три курса. Первый, самый очевидный и самый осторожный, — отступить к Мо и прикрывать восточные подходы к Парижу. Второй — пойти более южным путем и через Сезанн выйти к Провену, где можно будет остановить новое наступление главной армии союзников по Сене. Третий, наступательный, в то время как предыдущие были оборонительными, — направиться точно на юг в Арси-сюр-Об и ударить во фланг Шварценбергу, движущемуся к Витри и Сен-Дизье; а Шварценберг, стремящийся соединить силы со своим прусским союзником, наверняка делает именно это.

Это заключение, как мы видим сегодня, было проницательным. Неудача отвлекающего маневра Блюхера и легкость, с какой французы отбили Реймс, испугали союзников вне всякой пропорции со значением этих событий. Царь Александр, невзирая на свои грандиозные планы триумфального вхождения в Париж, в котором ему самому доставалась главная роль, сейчас выступал за остановку наступления, в то время как Шварценбергу хотелось отступать до самого Рейна. Все начальники союзников опасались общего восстания гражданского населения, особенно в Эльзасе и Лотарингии, так как при этом их коммуникации будут перерезаны, и они окажутся запертыми во враждебной стране с тигром-людоедом, разгуливающим по их рядам. От Блюхера и тем более от шведов Бернадота никаких скорых действий ожидать было нельзя. С юга приходили обнадеживающие сообщения, но здесь, в основном районе боев, очень немногие французы надевали белые кокарды Бурбонов. Вместо этого множились рассказы о вырезанных часовых и гонцах, о многочисленных партизанских отрядах в лесах и об ограбленных на сельских перекрестках конвоях. Самодержцы однажды уже сталкивались с восставшей Францией, после чего последовало двадцать лет унижений и поражений. Самые рассудительные из них готовы были почти на все, чтобы избежать повторения 1793-го и 1794 годов, когда профессиональные армии Габсбургов и Гогенцоллернов были отброшены от границы колоннами ремесленников и крестьян. Организованное отступление и длительное ожидание более подходящего момента казалось им бесконечно предпочтительнее нового Вальми, нового Жемапа, а может быть, и нового Аустерлица. Пока царь Александр и Шварценберг колебались, их колонны растянулись вдоль юго-западных подходов к Парижу, а открывающиеся перед ними возможности зависели от множества факторов, главным образом от информации о следующем ходе Наполеона.

И император недолго оставлял врагов в неведении. Приказав Мармону и Мортье отражать любой возможный удар Блюхера, он выбрал третий и самый рискованный вариант, направившись прямо на юг к Арси-сюр-Об. Он решил, что союзные силы отступают, и был готов попытать счастья во фланговой атаке.

Его предположение было верным лишь отчасти. Союзники думали об отступлении, даже кое-где начали отходить, но общее движение на северо-восток еще не началось, и, когда прибыли вести, что французы скапливаются в Арси, союзному командованию пришлось принимать решение. Следовало дать бой в надежде на подавляющее численное преимущество, пока Блюхер задержит Мармона и Мортье дальше к северу. Именно эти шаги привели к беспорядочной, но, как ни странно, оказавшейся решающей, битве при Арси-сюр-Об 20–21 марта.

В первый день крупного сражения не произошло. Французов насчитывалось всего 16 тысяч, которым противостояло не более 24 тысяч союзных солдат, в основном кавалеристов. В течение ночи, однако, обе армии получили крупные подкрепления, в том числе к Наполеону пришло 11 500 человек. 21 марта Наполеон, по-прежнему убежденный, что атакует не более чем арьергард Шварценберговой орды, послал Нея и кавалериста Себастиани занять плато за городом. То, что они увидели на востоке, поразило их и наполнило ужасом. Построившись как на параде, с крупными кавалерийскими силами, прикрывавшими оба крыла, и 370 пушками по всей ширине фронта, на них наступала стотысячная австро-русская армия. Соотношение сил четыре к одному было чрезмерным даже для победителей при Монтеро. Наполеон угрюмо приказал отступать за Об к Витри. Его присутствие настолько парализовало волю вражеских командиров, что две трети французских сил ушли за реку, прежде чем союзники начали атаку.

Кавалерия Себастиани образовала заслон, Ней и Удино прикрывали тылы. Той же ночью французы направились к Витри, ожидая, что союзники последуют за ними, поскольку Витри уже находилось в их руках.

И что теперь? План, пришедший в голову в Реймсе, начал обретать очертания, которые стали столь четкими, что Наполеон почти решился выполнять его. На востоке лежали Мез, Мозель и Арденны, а за ними — оставшиеся в руках французов крепости, где можно было получить людей и боеприпасы, после чего поднимать народ и наносить непрерывные удары по коммуникациям союзников. Париж на какое-то время приходилось бросить на произвол судьбы.

II

Мармон получил приказ идти на Шалон. Из Реймса в Париж Жозефу было отправлено письмо, предписывающее эвакуировать императрицу и короля Римского, если враг войдет в столицу. Наполеон недвусмысленно требовал принять все меры к тому, чтобы его сын не попал в плен. «Лучше он утонет в Сене, чем достанется австрийцам, — писал он, добавляя: — Астианакс всегда казался мне самым несчастным персонажем во всей истории»*.

Но Мармон не вышел к Шалону. Не подчинился он и императорскому приказу оборонять дорогу на Шалон. У него, как и у Мортье, имелись более срочные дела: 18 марта, в тот день, когда главные силы Наполеона выступили на Арси, неутомимый Блюхер снова собрал свое войско и начал пробираться на юг из Лана в поисках союзников. Он был сыт по горло одиночными попытками взять столицу и теперь хотел объединить силы, чтобы вместе получать пинки и вместе нести ответственность. Даже его способность выдерживать все новые и новые удары была небезграничной, а его потери во всех боях, начиная с Шампобера и заканчивая Ланом, несмотря на постоянный приток подкреплений, были ужасными.

Мармон и Мортье имели только 17 тысяч человек, с которыми им предстояло отражать наступление Блюхера и оборонять столицу. Они объединили свои силы в Фисме, менее чем в двадцати милях к востоку от Реймса, между Эной и Марной. Им предстояло еще одно сражение, после чего для них обоих активная служба закончится. За их спиной пали Реймс и Эперне, а вскоре после этого был осажден Суассон, который с величайшей доблестью защищался до конца.

Ситуация на юге, где Ожеро, казалось, пытался перехитрить обе стороны, была не лучше. 20 марта его блеф подошел к концу. В Лионе у него было 21 500 человек, противостоящих разрозненным 32-тысячным союзным силам, но к французам уже шли значительные подкрепления. Ожеро не стал их дожидаться. Он не рыл никаких укреплений, а всю свою тяжелую артиллерию бросил в Балансе. С началом наступления на Лион он созвал совещание виднейших горожан и спросил их мнения о том, что ему следует делать: держаться или эвакуировать город? Какого ответа он ожидал от состоятельных граждан осажденного города? Это был странный поступок для человека, числившегося среди наиболее смелых маршалов Наполеона. Достойнейшие граждане дали ответ, и второй город Франции открыл ворота врагу.

Однако рядом с Наполеоном все еще были люди, которые могли не только храбро сражаться, но и откровенно высказывать все, что было у них на уме. Одним из таких людей был Макдональд, сейчас прикрывавший арьергард Великой армии. Получив приказ атаковать Витри, он вежливо отказался, заявив, что его люди устали, а город, имеющий сильный гарнизон, окружен рвом и частоколом. «Завалите ров фашинами», — предложил Наполеон, на что шотландец ответил: «Вы просите уставших людей идти в атаку по соломенному мосту? Пусть сначала это сделает ваша гвардия, сир!»

Судя по этой стычке, можно заключить, что на этом этапе кампании мозг Наполеона был уже так затуманен, что он не мог постичь безнадежность положения, но на самом деле это было не так. Ни один человек, лишившийся части своих способностей, не мог бы сделать то, чего он достиг после 25 января, когда присоединился к своей армии в Шалоне, и сейчас, как обычно, моментально оценив все возможные варианты, Наполеон понял, что у него остался единственный шанс — соединиться с изолированными ветеранскими гарнизонами на Рейне, слить их в единую ударную силу, поднять Эльзас и Лотарингию и учинить такие опустошения в тылу врага, что взятие Парижа окажется бессмысленным шагом. Сейчас он знал, что на Италию рассчитывать нечего, что Ожеро дезертировал, что Сульт не может бесконечно сдерживать Веллингтона и что союзники могут ссориться и ошибаться в мелочах, но никогда не рассредоточат свои силы настолько, что он сможет разбить их главную армию в сражении. Однако, если появится угроза их собственным землям, они отрядят в погоню за ним достаточно крупное войско, и он тогда почти наверняка сможет разбить их по частям, и тогда вторжение во Францию потерпит неудачу.

Ситуация была отчаянной, но не более отчаянной, чем на дороге из Москвы, или из Лейпцига, или хотя бы несколько недель назад, до того, как Наполеон показал, на что способна небольшая преданная армия, возглавляемая знатоком тактики. Даву по-прежнему держался в Гамбурге и даже делал регулярные ночные вылазки на вражеские позиции. Непобежденный Эжен стоял на Минчио, а Сульт продолжал отвлекать на себя силы Веллингтона. Бернадот, всю кампанию бездействовавший, под влиянием крупных успехов императорского войска мог изменить нынешним союзникам, в то время как лояльность Мюрата мог заполучить любой, кто бы гарантировал ему сохранение неаполитанской короны. Кроме того, имелись потенциальные союзники в Саксонии, в Польше, в Дании, в сотне мест, где люди опасались прусского деспотизма и смотрели на жестоких конников русского царя как на бандитов. Да и в самой Франции были многие, которые потеряли бы все, чем обладали, если бы вернулись Бурбоны и перевели часы назад на 13 июля 1789 года.

Взвешивая все эти факторы, Наполеон осторожно спросил мнение своих приближенных. Все промолчали, лишь Макдональд высказался за воплощение императорского плана. Другие же, люди, обязанные императору своим положением, владевшие крупными поместьями в департаментах и гордившиеся, как и все выскочки, своими звучными титулами, держались уклончиво. Наполеон направился к Сен-Дизье, отбросил пытавшиеся остановить его вражеские части, а затем повернул на север, на Бар-ле-Дюк.

Страна была непривычно пустынной. Кавалерийские разъезды не нашли следов врага, но захватили нескольких участников только что распущенной Шатильонской конференции. В Бар-ле-Дюке французские разъезды чуть не поймали императорского тестя, Франца. Озадаченный Наполеон решил, что главная союзная армия, которая, как он был уверен, после Арси гонится за ним, сейчас покинула Труа и Бриенн и сосредоточивается под сильной крепостью Витри. На всем пути до Сен-Дизье за ним следовал, держась на безопасном расстоянии, отряд русских всадников, которых Наполеон принимал за авангард Шварценберга. Раздраженный их присутствием и в надежде вовлечь противника в генеральное сражение, Наполеон неожиданно повернулся и ударил по преследователям, легко разгромив их и убив и захватив 2500 человек. Только тогда он узнал правду. Его преследователи были не авангардом, а 8-тысячным отрядом русского генерала Винценгероде, выделенным для отвлекающего маневра. Шварценберг же его вовсе не преследовал. Австрийский генерал после нескольких недель тщетных маневров, позволявших Наполеону бить союзников по частям, наконец соединился с Блюхером, и они приняли важное решение — направиться прямо на Париж, не обращая никакого внимания на основную часть Великой армии. После стольких неудач и унижений оба получили точное представление об отряде оборванцев во главе с гением — это было соломенное пугало, не представлявшее истинной угрозы объединенным противникам. Опасность лежала не в наступлении, а в отступлении, в том, чтобы поддаться на обман и поверить, что дьявол в сером сюртуке — серьезный противник. Целью стал Париж, столица страны. Без его престижа император Наполеон был обречен на гибель.

Но и к этому очевидному решению они пришли только после небольшой подсказки судьбы. 23 марта, когда они еще пребывали в нерешительности, казачий патруль захватил два имперских послания. Одно из них — депеша от Бертье к Макдональду — в основном содержало лишь то, что противники знали и так, то есть данные о местонахождении Наполеона. Но более короткое из посланий имело колоссальное значение для людей, ожидающих знамения. Это было письмо к императрице, продиктованное Наполеоном и в нескольких предложениях полностью раскрывающее его планы*. Оно гласило: «Друг мой, я провел в седле весь день. 20 числа я занял Арси на Обе. Враг атаковал в восемь вечера. Я разбил его, убил четыре тысячи человек и захватил четыре пушки. 21 марта враг вступил в сражение, чтобы прикрыть движение своих колонн к Бриенну и Бару на Обе. Я решил отойти к Марне, чтобы отвлечь врага от Парижа и направиться к моим крепостям. Нынче вечером я буду в Сен-Дизъе. Прощайте, друг мой, обнимите моего мальчика».

Теперь они не только знали, где находится Наполеон, но и что он собирается делать. Это письмо развеяло их последние сомнения. По всей союзной армии был отдан приказ наступать прямо на Париж.

Кажется странным, что такой опытный полководец, как Наполеон, доверил столь важную информацию бумаге, а потом попытался переслать ее через вражеские позиции — настолько странным, что нельзя не задуматься, не лжива ли вся эта история с письмом, или, по крайней мере, апокрифична. Само это письмо до нас не дошло, и о его подлинности можно судить лишь на основе фраз, в которых оно сформулировано. Они выглядят правдоподобно, поскольку содержат именно то, что было в то время у Наполеона на уме, да и финальная строчка — «обнимите моего мальчика» — чрезвычайно характерна. Возможно, письмо было зашифровано и разгадано, но в любом случае не приходится сомневаться, что его захват сыграл важнейшую роль в определении плана вторжения. С этого момента союзники не обращали ни малейшего внимания на главные силы Наполеона, оказавшиеся на восточной периферии театра военных действий. На конях и пешком, таща за собой пушки, они прорвались через тонкий заслон французских сил, отделявших их от Парижа, и через шесть дней после захвата этого послания были на расстоянии пушечного выстрела от внешних пригородов столицы.

Но они не попали туда без борьбы. Из всех боев Французской кампании сражение под Фершампенуазом примерно в десяти милях к востоку от Сезанна и в пятнадцати к северу от Оба было наиболее неравным и самым ожесточенным. Оно дает пример редкостного героизма, оставшегося непревзойденным даже в анналах Великой армии.

Мармон и Мортье, имевшие в своем распоряжении существенно меньше чем 20 тысяч солдат, противостояли врагу, семикратно превосходящему их численностью; к тому же большую часть их войска составляли юнцы, почти не имеющие боевого опыта. Фершампенуаз был не спланированной правильной битвой, а беспорядочным сражением разрозненных частей, где атакующие были частью огромной, дисциплинированной силы, наступающей на столицу, а защитники — не имеющими четкого строя французами, пытавшимися остановить волну. Шаг за шагом, терпя тяжелые человеческие и материальные потери, два маршала отступали сперва к Сезанну, затем к Марне и, наконец, к воротам Парижа, но ни разу во время этого финального рывка союзники не теряли контакта с защитниками. Стычки происходили ежедневно до тех пор, пока остатки сил двух маршалов не оказались на подходах к городу.

Мы подходим к рассказу об одной из этих стычек, случившейся в тот день, когда Мармон и Мортье стояли в Фершампенуазе. Она являет собой крохотную эпопею. Лучше, чем какое-либо иное из показаний очевидцев, она демонстрирует отчаянную храбрость мальчишек, чьи отцы в этих же самых местах отразили вражеское вторжение и чьи старшие братья разделили славу победителей при Аустерлице, Йене, Фридланде и Ваграме.

Двум дивизиям из корпуса Макдональда — всего около 4300 человек, почти исключительно подростков из Национальной гвардии, — было предписано сопровождать конвой с боеприпасами и продовольствием от Шалона в Фершампенуаз под командой генерала Пакто. При них было шестнадцать пушек. Утром 25 марта конвой отдыхал на перекрестке в Вильнё, когда на него напали колоссальные силы русской кавалерии. Пакто построил своих солдат в шесть каре, поместив фургоны в центр, а между каре расставив батареи по четыре пушки. Затем, двигаясь очень медленно, так как это построение было, конечно, неуклюжим, маленькая армия отошла к Фершампенуазу, надеясь соединиться там с Мармоном и Мортье.

Почуяв добычу, русская кавалерия не отставала, в упор расстреливая каре из пушек. Но, несмотря на большие потери, французы не нарушали строя, и каждая попытка сделать это стоила им новых жертв. Поняв, что единственное средство уцелеть — бросить фургоны, Пакто приказал перерезать постромки и запрячь лошадей в пушки. Подойдя к дороге и по-прежнему отбиваясь от врагов, имеющих четырехкратный перевес, французы обнаружили, что дорога перекрыта артиллерией и двумя драгунскими полками, но прорвались и продолжили отступление. Они уже пять часов вели ближний бой, не имея ни мгновения передышки. С обоих флангов обрушивались все новые кавалерийские атаки, но сплоченные каре шли дальше, и, когда день близился к закату, в их поле зрения оказались холмы над Фершампенуазом, на которых построились полки, а на самом верху виднелась группа штабных офицеров с позолотой на мундирах. Новобранцы Пакто решили, что это французы, и подняли приветственный крик. Но это были не французы, а штаб царя и прусского короля, которые только что оттеснили Мортье и Мармона с поля боя.

Шесть каре Пакто, уменьшившиеся в числе, но еще целые, оказались в окружении всей армии союзников. На них обрушился артиллерийский огонь, со стороны заходящего солнца бросилась в атаку свежая кавалерия. Пакто отдал приказ поворачивать и направился к соседним болотам, где кавалерия не могла пройти. Предложение сдаваться было отвергнуто.

Мальчишки выдерживали атаки уже десять часов подряд, и почти каждый человек в дивизии был ранен. Каре не распались даже под натиском пехотного батальона, к которому присоединились 20 тысяч кавалеристов. Лишь через пять миль одно из каре развалилось, а потом с той стороны, куда шел Пакто, появилось еще сорок восемь пушек и новые полки вражеской кавалерии.

Прорыв к болотам, обещавшим относительную безопасность, был делом безнадежным. Французский командир, полагая, что не имеет права вести уцелевших на верную смерть, в ответ на очередное предложение сдаваться вышел из строя. «Я не обсуждаю условия под огнем, — сказал он. — Отдайте приказ прекратить огонь, и я сделаю то же самое». Стрельба затихла, и Пакто отдал свою шпагу. Соседнее каре капитулировало, израсходовав все патроны до единого. Третье отказалось сдаваться, и уцелевшие укрылись в болотах, когда на сцену героической битвы спустилась ночь. Из первоначальных 4300 солдат более 2000 полегло по дороге в Вильнё, из 1500 сдавшихся почти все были ранены, включая и доблестного Пакто.

Два дня спустя Наполеону, читавшему записи допросов пленных русских об объединенном наступлении на Париж, принесли союзный Бюллетень, захваченный одним из патрулей Макдональда. Только тогда Макдональд узнал о гибели двух его дивизий и захвате всей артиллерии и складов в Сезанне (в придачу к конвою Пакто). Фатальный Бюллетень вручил императору сам маршал, который молча ждал реакции Наполеона. К удивлению шотландца, император улыбнулся. «Какое сегодня число?» — спросил он. Макдональд ответил: «Двадцать седьмое». — «Бюллетень помечен послезавтрашним днем, двадцать девятым, — сказал Наполеон. — Все это неправда, враг всегда поступает подобным образом».

Недоумевая — звания и имена пленных убеждали его, что Бюллетень подлинный, — маршал вернулся к артиллерийскому генералу Друо. «Что сказал император?» — спросил ветеран. «Что Бюллетень фальшивый», — ответил Макдональд. «Он подлинный, — сказал Друо. — Просто цифра „6“ на нем напечатана вверх ногами».

Макдональд вернулся к императору с этим предположением, но Наполеон, вроде бы согласившись с ним, все же не казался потрясенным. Он только тихо спросил: «Значит, вы полагаете, что мы не удержим Витри?» — «Я думал, что вы в этом убеждены», — проворчал Макдональд, на что Наполеон ответил: «Вы правы. Надо уходить отсюда».

Именно тогда шотландец, в отличие от молчаливого Бертье, отчаявшегося Удино и других, которые говорили своему начальнику лишь то, что он хотел услышать, решительно сказал: «На вашем месте я бы направился в Лотарингию и Эльзас, собрал бы тамошние гарнизоны и всадил бы нож в спину противнику, отрезав его коммуникации и перехватывая конвои и подкрепления. Враги будут вынуждены отступить, а вы сможете опереться на свои крепости».

Сам того не зная, он высказал мысли императора, несколькими словами обрисовав план, который приходил в голову Наполеону еще тогда, когда в сентябре прошлого года он разбил врага под Дрезденом. Пойти на восток. Забыть об армии врага так, как он забыл о твоей. Перенести боевые действия на Рейн, в Саксонию, на Одер, если будет нужно. Это был отличный план, это был единственно возможный план, и отказаться от него означало проиграть войну.

Ill

Более двадцати одного года назад серым январским днем по улице Руайяль между тысячами молчаливых зрителей прошла мрачная процессия. В ее центре находился король Людовик, теперь получивший имя Луи Капет, который шел навстречу смерти от рук палача. В некоторой степени именно этот акт бессмыленной жестокости положил начало последующей кровавой карусели, и теперь та же самая улица готовилась стать сценой для нового зрелища. Около полудня 31 марта кавалькада из сорока всадников, размахивающих знаменами, промчалась по бульвару Мадлен с криками: «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны!» Для тех, кто молча наблюдал эту демонстрацию, ее смысл был ясным. Они видели в ней не только конец империи, но и конец эпохи. Ведь сейчас французы, причем иные — в мундирах, призывали в Париж подагрического брата невиновного человека, чья голова была отрублена совсем рядом с этим местом, и делали они это под окнами двух чужеземных самодержцев, которые только что штыками проложили себе путь в столицу.

«Париж, — заявил генерал Кларк, военный министр, — беззащитен», — и достаточно много людей ему поверило. В 1870-м и 1914 годах истории предстояло доказать обратное, но в 1940 году инерция парижан привела к почти точному повторению путаницы, трусости и предательства, характерных для поражения 1814 года. Ни в 1814-м, ни в 1940 году Париж не был взят штурмом. В обоих случаях он стал жертвой коварства, бездарности и нервного срыва со стороны тех, кто отвечал за его оборону.

При чтении рассказов очевидцев об этих последних катастрофических днях невольно поражает странный и постыдный контраст между поведением новобранцев Пакто и эгоистичной трусостью мужчин и женщин, за которых они гибли.

Мармон с остатками своих батальонов, страдая от упреков императора в Реймсе, но еще далекий от мыслей о предательстве, отступил на высоты Роменвиля и Бельвиля около столицы. Вместе с уцелевшими солдатами Мортье он имел, вероятно, около 8000 человек в придачу к когда-то сильному и дисциплинированному гарнизону национальных гвардейцев и волонтеров под командой старого маршала Монси, уже давно вышедшего в отставку и известного больше своей честностью, чем военными талантами. Арсеналы были полны пушек, ручного оружия и пороха, да и продовольствия для населения пока хватало. Воодушевленное сопротивление на тех позициях, где оно в действительности произошло полтора поколения спустя, могло бы поставить непобедимых союзников в трудное положение. Позади них — пока войском командовал Наполеон, никто не мог точно сказать, где именно, — стояла основная полевая армия Франции, а дальше находились пограничные крепости от Антверпена до Вердена с сильными гарнизонами под командой опытных офицеров. И даже этим возможности Франции не ограничивались. Даву по-прежнему держался в Гамбурге, Сульт по-прежнему не пускал Веллингтона на север, блестящий Сюше не был побежден, а в Мантуе стояла армия Эжена. Все надежды, если надежда еще существовала, возлагались на Париж и на стойкость, которая могла передаться от закаленных бойцов Мармона сотне тысяч неопытных защитников столицы. Не хватало единственного ингредиента для эпической обороны — решимости; ее не было ни у солдат, ни у ополчения, ни у законодателей, ни у профессиональных интриганов, которые оглядывались на задававшего тон Талейрана.

Уже полтора столетия историки ведут споры по поводу мотивов, двигавших Талейраном весной 1814 года. Намеревался ли он заслужить личную амнистию или же в глубине души искренне верил, что действует в интересах Франции? Ни одна из этих теорий не подкреплена убедительными доказательствами. Талейран был Талейраном, так же, как Меттерних был Меттернихом. Они оба обладали крайне проницательным умом, и ни одного не стеснял бескорыстный идеализм, который так или иначе присутствует почти в любом человеке. Они руководствовались собственным кодексом чести и сами устанавливали себе правила, главным образом, когда шли вперед, нащупывая путь, похожие на пару хитрых котов среди битого стекла и трясин власти. Они любили интриги ради самих интриг, но это не означает, что их намерения были только низменными. Они жонглировали сочетаниями обстоятельств, как опытные ученые жонглируют формулами, математики — цифрами, поэты — словами. Подобные проблемы, встававшие перед ними в любой момент времени, так поглощали их, что они начинали думать о людях и народах в терминах шахматной игры, и прелести игры не умаляло то, что над теми же самыми проблемами в тех же самых залах размышляло множество не столь великих умов.

Талейран, сидя в Париже, пока с театра военных действия между Марной и Сеной текли противоречившие друг другу донесения, прикидывал и обдумывал каждую возможность, и сейчас, когда март близился к концу, решил, что нашел верный ответ. Двухсоттысячное войско союзников стояло у заставы. Наполеон с остатками своей армии находился далеко к востоку, пробираясь по какой-нибудь топкой речной долине. Простушка Мария Луиза и бывший король Жозеф проблем не составляли. Первая была почти дурочкой, а размягченные мозги второго никогда не позволяли ему воспользоваться открывающимися блестящими возможностями. Мармона, Мортье, Монси и прочих военачальников Талейран мало принимал в расчет. Он всегда относился к солдатам как к неповзрослевшим мальчишкам, которым в качестве знака своей власти нужны блестящие игрушки — оружие. К самим самодержцам, к склонному к мистике, поверхностному красавцу Александру и его младшему партнеру-тугодуму Фридриху Вильгельму Прусскому, он не питал ничего, кроме такого же презрения, с каким всегда смотрел на его императорское величество, Наполеона Первого, а также на роялистов, якобинцев, конституционалистов и легитимистов. Во всем этом скопище хвастунов, фигляров и людей, обремененных честью, лишь двое вызывали у него уважение — австрийский канцлер Меттерних и неуступчивый англичанин Каслри: оба были отлиты в той же форме, что и он.

Без боя не обошлось. 29-го и 30 марта пригороды сотрясало эхо орудийного грома и ружейной стрельбы, но все погибшие с обеих сторон расстались с жизнью ни за что. Все было решено не на поле боя, а в палате заседаний.

Вечером 28 марта Мария Луиза и Жозеф провели совещание с городскими властями, и большинство высказалось за то, чтобы императрица вместе с сыном немедленно покинула Париж и направилась на запад в Рамбуйе.

Чтобы понять настроение модного Парижа в последние дни марта 1814 года, полезно почитать воспоминания трех свидетельниц, каждая из которых была более проницательной и восприимчивой к атмосфере общества, чем девушка из семейства Габсбург, которой четыре года назад Австрия расплатилась с Наполеоном за мир. В то время в столице жили Гортензия, дочь отвергнутой Жозефины и жена брата императора Луи Бонапарта, с которым давно находилась в разрыве; недавно овдовевшая мадам Жюно, жена старого боевого товарища Наполеона; и маршальша Удино, жена полководца, все еще сражающегося за империю.

Неожиданное наступление союзников вкупе с продолжительным отсутствием Наполеона на поле боя на какое-то время лишило их живости разума: все они были утонченными, умными женщинами. В зените империи они были законодательницами моды, обладательницами огромных гардеробов, бесчисленных украшений и значительных состояний; к ним приставали с ухаживаниями и подлизывались искатели мест. Сейчас же, чуть ли не за ночь, они превратились в беженок: зашивали свои сокровища в корсеты, прятали ценные вещи, чтобы те не достались казакам, и в общем оказались захвачены водоворотом обезумевшей столицы. Каждая из них была обязана всем нажитым человеку, который затерялся где-то в Сен-Дизье, во многих лигах к востоку, и каждая питала гораздо меньше намерений предать его, чем его семья или солдаты и политики, обязанные ему своим возвышением.

Гортензия думала, как отразится крушение империи на ее матери, которая получала значительную пенсию от своего бывшего мужа. Еще она размышляла о судьбе своего любимого брата Эжена, отрезанного в Италии и окруженного врагами. Кроме того, куда было податься и что делать ей со своими детьми? Она неохотно попросила совета у императрицы, когда Мария Луиза уходила с совещания по поводу ее будущих передвижений. «Я уезжаю, — сказала Мария Луиза с улыбкой, говорившей, что принятое решение принесло ей облегчение, — и советую вам сделать то же самое». — «Я рада, что ваше величество теряет корону с улыбкой», — в досаде ответила Гортензия, у которой был острый язычок. Однако Гортензия понимала, какое влияние на горожан окажет паническое бегство императрицы и наследника престола. Гарнизон и союзники увидят в этом шаге разрешение сдаваться, и Гортензия безуспешно попыталась заставить герцогиню Монтебелло (компаньонку императрицы и вдову маршала Ланна) убедить Марию Луизу не делать этого. Потерпев неудачу, она спросила совета у Жозефа, который тем более не мог ничем помочь. Он сердито посоветовал ей позаботиться о себе самой. Бонапарты и Богарне никогда не питали друг к другу симпатии.

В этом можно увидеть фатальный изъян наполеоновского правительства, слабость, характерную для всех диктатур. Начиная с переворота 1799 года император осуществлял личный контроль над руками, сердцами и умами всех своих подданных — аристократии, простого люда и буржуазии. Сейчас, когда его звезда закатывалась, эгоистичные его предали, а потенциально лояльные лишились инициативы. Мужчины и женщины, которые могли бы оказать решительное влияние, суетились, задавая друг другу риторические вопросы, и даже опытные солдаты в тумане пропаганды, контрпропаганды и слухов не могли понять, в чем заключается их долг. Только хладнокровные и беспристрастные, такие, как Талейран и его товарищи по заговору, могли найти путь и следовать по нему шаг за шагом, руководствуясь не совестью, а личными интересами. В конце концов, после того как Луи, муж Гортензии, кисло объявил ей, что ее дети станут заложниками, Гортензия последовала примеру Марии Луизы и поспешила на запад, не зная, скоро ли этот последний путь спасения будет перекрыт англичанами, наступающими на северо-восток от Тулузы.

В последние безумные моменты перед отъездом она услышала приглушенные разговоры роялистов, после четверти столетия выползающих из подполья и из безвестности. Еще она услышала жалостный рассказ о маленьком короле Римском, как, потрясенный всей этой суматохой, он отчаянно цеплялся за портьеры и дверные ручки в Тюильри, пытаясь задержать бегство матери и ее свиты. О главной слабости Гортензии, ее склонности впадать в слезливое самосострадание, свидетельствует ее собственное перо. Дважды разбуженная в свою последнюю ночь в Париже, она жалуется: «Столь беспокойная ночь, в придачу к моему хрупкому здоровью, стала непреднамеренной подготовкой к лежавшим впереди трудностям и опасностям». Позже, в Глатиньи, она услышала грохот пушек и отметила, что раньше этот знакомый звук ассоциировался у нее лишь с салютами в честь побед императора.

Мадам Удино прошла через аналогичные муки нерешительности. Она выехала из Парижа в четыре часа того же дня, что и императрица, направившись по запруженной дороге к Версалю и Рамбуйе, куда стремились все слабонервные, не имея ни малейшего понятия, что им там делать. В первую ночь в Версале жена маршала нашла ночлег на улице л’Оранжери. Всю ночь под ее окнами текла процессия беженцев. «Это шла империя, дети мои, — писала она в своих мемуарах, предназначенных для ее семьи, — во всем ее блеске и великолепии… министры в своих экипажах шестериком, забравшие с собой документы, детей, жен, сокровища, мундиры; весь Государственный совет, архивы, сокровища короны, правительство. И носители власти и великолепия смешались на этой дороге с бедным людом, нагрузившим на тележки все, что они могли увезти из домов, брошенных на разграбление, которое, как они думали, скоро начнется по всей стране». Возможно, ей приходило в голову, что это было точным повторением сцен, происходивших на дорогах, ведущих к почти всем европейским столицам, с тех пор, как парижская толпа собралась на той же улице, требуя хлеба под запертыми решетками великого замка. Прежде чем она отошла от окна, выходящего на эту хаотичную сцену, кто-то дал ей экзмепляр прокламации Жозефа, призывающей парижан остаться и сражаться. Она оканчивалась словами: «Парижане, я остаюсь с вами!» Читая, мадам Удино выглянула в окно и увидела автора прокламации вместе с его штабом. Он тоже спешил в Рамбуйе.

Мадам Жюно, чей муж недавно сошел с ума и покончил с собой, не бежала из города — не из-за преданности человеку, который возвысил ее мужа от сержанта до герцога, а из-за письма от другого старого друга, Мармона, в тот момент старшего по званию военачальника в Париже. Оставшись со своими домочадцами и четырьмя маленькими детьми, она тоже зашила бриллианты в корсет и, не зная, что делать дальше, написала Мармону, который тогда вел переговоры с союзниками. Несмотря на бесчисленные обязанности, он ухитрился найти время для ответа; и его письмо помогает объяснить его поведение, впоследствии заклейменное как предательство. Он писал: «…Я бы рекомендовал вам не покидать Париж, в котором завтра наверняка будет гораздо спокойнее, чем в любом месте в двадцати лигах вокруг. Сделав все, что было в моих силах ради чести Франции и французского оружия, я вынужден подписать капитуляцию, которая позволит иностранным войскам завтра войти в нашу столицу! Все мои усилия были напрасны. Я был вынужден сдаться численно превосходящему противнику, какое бы сожаление я при этом ни испытывал. Но моим долгом было сохранить жизнь солдатам, за которых я несу ответственность. Я не мог поступить иначе и надеюсь, что моя страна будет судить обо мне справедливо. Моя совесть чиста перед этим судом».

IV

Так Мармон понимал свой долг, и, возможно, история осудила его слишком сурово. В конце концов, все считали, что империя побеждена. Императрица и Жозеф уехали, большинство высокопоставленных лиц бежало по дороге в Версаль, владельцы лавок закапывали свои ценности в садах, и боевой дух Национальной гвардии упал до нуля. В Париже не было никого, чья боевая слава сплотила бы горожан ради обороны столицы. Страх перед грабителями-казаками висел над домами буржуазии, а по трущобам пополз страх перед репрессиями Бурбонов. На четвертом году революции, когда европейские короли наступали на Париж, роялистская прокламация обещала всем цареубийцам по петле. Сейчас армии самодержцев пришли, и кто мог сказать, не будут ли исполнены угрозы двадцатилетней давности? И все же без Дантона или Наполеона, которые могли бы сплотить их, не многие из тех, кто боялся грабежей или палача, готовы были рисковать жизнью на баррикадах. Ни Мармон, ни Мортье, ни старый Монси не обладали достаточным влиянием, чтобы наполнить Париж волей к сопротивлению, и своим сердцем Мармон, тащивший на себе почти всю ответственность, понимал это. Бонапарты бежали. Жозеф ненадолго вернулся, но потом исчез снова в кортеже императрицы и своих братьев, бывшего короля Луи и экс-короля Жерома. Родственники императора в течение всей своей взрослой жизни являли собой неприглядное зрелище, но никогда это не проявлялось столь отчетливо, как в последнюю неделю марта 1814 года. Даже Жозефина, когда-то прославляемая как Богоматерь Побед, бежала из Мальмезо-на в свой замок в Наварре, за каждым деревом видя воображаемых казаков.

30 марта в пригородах произошло жестокое сражение. Пруссаки наступали на Монмартр, вюртембергские отряды и русские — на Роменвиль, австрийцы — на Венсенн и Шарантон. В четыре часа дня пруссаки взяли Монмартр и открыли из тяжелой артиллерии огонь по городу. Дальнейшее сопротивление казалось бессмысленным, и Жозеф, прежде чем отбыть окончательно, наделил Мармона полномочиями вести переговоры.

Мармон, физически изнуренный и с тяжестью на душе, вступил в переговоры тем же вечером. Орлов, эмиссар царя, проявил неожиданное благородство. Он обещал выпустить регулярные войска из города со всем оружием и обмундированием. Национальную гвардию следовало разоружить, все арсеналы и военные сооружения оставить, ничего с ними не делая, все раненые и отставшие считались военнопленными. Условия были приняты. Битва за Париж, кульминационный пункт кровавых кампаний, продолжавшихся немногим более года, закончилась за несколько часов, но при всей своей краткости она оказалась отнюдь не бескровной. Недолгое сражение в пригородах обошлось союзникам более чем в 9000 человек.

Всю ночь в доме Мармона на улице Паради толпились дипломаты. Среди посетителей был и Талейран. Встретив там графа Орлова, он не забыл передать царю «глубочайшее почтение». Мармон полагал, что сделал все, что в силах человеческих. Бурьен, один из заговорщиков Талейрана, видел, как он пришел после уличного боя. В его мундире зияли пулевые дыры, лицо с восьмидневной щетиной на подбородке почернело от пороха. Один свидетель сражения на Монмартре говорит, что видел, как шесть человек рядом с маршалом были заколоты штыками. Другой утверждает, что Мармон в тот день потерял пять лошадей и был ранен в руку и ладонь. С этого момента солдаты сошли со сцены, уступив место политикам. К утру 31 марта Талейран уже работал над черновиком конституции. В одном отношении представители союзников были непреклонны: они не собирались вести переговоры ни с кем из семейства Бонапарт.

Именно в этот момент, в полдень 31 марта, на бульваре Мадлен прошла конная демонстрация. Ее роялистский пыл оказался заразительным. На окнах развевались белые шарфы. Некоторые национальные гвардейцы срывали трехцветные кокарды и заменяли их белыми. К отдельным выкрикам «Да здравствует король!» и «Да здравствуют Бурбоны!» добавились новые восклицания — «Да здравствует император Александр!», «Да здравствует король Пруссии!» и самый удивительный — «Да здравствуют наши освободители!». Талейран у себя в отеле, должно быть, улыбался, ощущая пульс публики, как врач, наблюдающий за течением болезни. Вокруг него к убежденным заговорщикам присоединялись колеблющиеся, многие из которых еще неделю назад пресмыкались перед Наполеоном. Уверенность грела эту группу подобно весеннему солнцу. Из пригородов, сперва ручейком, затем потоком в центр города текли освободители — возможно, самая космополитическая армия, какую видели эти места с тех времен, когда римские легионеры назвали скопище хижин на берегу Сены Лютецией — «грязной». Любопытные парижане толпились на улицах, и процессия, которая предстала их глазам, оказывала отрезвляющий эффект на людей, возмужавших в годы наполеоновских триумфов, — перед ними во плоти шли 180 тысяч вооруженных представителей тех стран, которые были побеждены императором, сыновья городов и деревень, знакомых по длинным перечням французских военных триумфов и имперских титулов. С высот Монмартра спускались ветераны Блюхера, гусары с косичками, гренадеры и пехота в низких киверах, с боями прошедшие весь путь от Силезии. От Венсенна и Шарантона шли австрийцы, соотечественники бежавшей императрицы, шеренги хорватской пехоты и венгерские всадники, празднующие первую настоящую победу после более чем пятидесяти поражений от рук французских республиканских, консульских и имперских армий. Но наибольшее изумление вызывали русские — их армия выглядела так, будто сошла со страниц средневековой истории: бородатые казаки на лохматых пегих лошадках, кирасиры в кольчугах, башкиры с короткими луками за спиной, татары и сибиряки в привычных мехах, а между ними затерялись отряды шведов, чехов, баварцев, саксонцев, вюртембержцев, многие из которых еще несколько месяцев назад шли вместе с ветеранами Великой армии к последней из ее побед.

Во главе процессии ехали два старейших союзника — Александр и Фридрих Вильгельм Прусский, а вместе с ними присоединившийся позже Шварценберг, представлявший императора Франца Австрийского, который тогда находился в Дижоне. Всех троих почтительно встретил муниципалитет; почтительность перешла в раболепие, когда стало известно, что величайший из победителей издал эдикт: Париж подлежит оккупации до наступления всеобщего мира, но, в отличие от Москвы, он не будет сожжен. Он даже не будет разграблен, — дал слово отцам города лично царь Александр.

Париж был покорен, но будущее Франции оставалось далеко не решенным. Даже на этом этапе державам еще предстояло выработать общую политику. Австрия втайне все еще надеялась на введение регентства Марии Луизы. Пруссия, и особенно Блюхер, была полна решимости разделаться с Наполеоном, и появилось несколько недопеченных планов по организации его убийства. На царя Александра, от которого сейчас зависело любое важное решение, не убежденного доводами англичан в пользу реставрации Бурбонов, сейчас усиленно нажимали Талейран и его заговорщики. Шатобриан, один из наиболее известных писателей того времени, в эпоху империи — верховный жрец французской литературы, оказывал им существенную поддержку своим престижем. Он отдалился от Наполеона после узаконенного убийства герцога Энгиенского в 1804 году и в последнюю зиму империи написал эссе-памфлет с подзаголовком «О необходимости вернуться к нашим законным государям ради спасения Франции и Европы». События обогнали его перо. Памфлет еще не вышел из печати, когда союзники вошли в Париж*. Похоже, что общее настроение в Париже было роялистским, но царь, человек романтичный, отнюдь не был дураком. Он скорее ощущал, нежели видел, что-то нарочитое в периодических демонстрациях сторонников Бурбонов на уличных углах. В Александре не было злобы. Он не питал ненависти к Наполеону и, конечно, не желал его смерти. Наоборот, он осознавал, насколько важно и для Франции, и для Европы, и для истории, и для его репутации принять в этот момент верное решение. Крови пролилось более чем достаточно, и он не желал проливать новую ради семейства, которое более четверти столетия провело в изгнании. Если Франция вправду желает Бурбона, она его получит. Если нет — следует найти какой-то компромисс: длительное регентство, может быть, даже Бернадот. Талейран отверг последнее предложение. «Если непременно нужен солдат, то у нас уже есть лучший в мире», — сказал он, добавив, что никакой другой французский полководец не сможет собрать под своими знаменами и сотню человек.

Появился Коленкур, искренний друг Наполеона, настаивая на регентстве, но временное правительство состояло из креатур Талейрана и убежденных роялистов, а ни та ни другая фракция не желали продолжения династии. Это марионеточное правительство издало указ, освобождающий солдат от их присяги Наполеону, а Талейран осторожно, но неустанно продолжал защищать претензии Бурбонов как единственное возможное решение.

И его бы осуществили без промедления, если бы завершение кампании было не за горами и если бы Наполеон был заперт в своей столице, но это было не так. Он по-прежнему разгуливал на свободе во главе своей армии, если ее можно было назвать армией, а совсем рядом, в Эсоне за Сеной стоял Мармон с 14 тысячами дисциплинированных солдат, способных дать бой. И это было не все. Приходили вести о том, что гарнизоны некоторых западных крепостей идут на запад, на соединение со своим вождем. Сульт по-прежнему вел бои с Веллингтоном. Ожеро еще не заявил, на чьей он стороне. Каталонская армия Сюше была цела и невредима. А Эжен в Италии отказался подражать Мюрату. В прошлом Наполеон совершил немало чудес и мог совершить новые, если бы ему удалось собрать эти разбросанные силы и вести войну к западу от Парижа или к югу от Луары. И он был не один со своими рядовыми. Бертье, Удино, Ней, Лефевр и другие сохранили ему верность, как и Мортье, еще один защитник Парижа. Все эти факторы следовало принять в соображение, поскольку царь не желал продолжения войны, особенно народной войны. В этих соображениях известную роль играло и тщеславие. Сейчас Александр видел в себе не победоносного полководца, покорившего вражескую столицу, а отца всей Европы, всеведущего, но справедливого, умеренного и милосердного.

Но пока что в доме Талейрана продолжались переговоры и торги, на которых председательствовал, по большей части молча, царь, гость священника-расстриги с искалеченной ногой и умом непревзойденного мастера интриги.

Глава 14

Появление нового слова

I

В сотне миль к востоку, в городе Сен-Дизье, Наполеон, отошедший туда после того, как Макдональд заявил о невозможности штурма Витри, ничего не знал об этих важных событиях.

25 марта, выяснив, наконец, что следующие за ним от Арси-сюр-Об 8000 русских кавалеристов были только приманкой, он вернулся к своему плану громить тылы врага, и воплотил бы его в жизнь, если бы не понял, что все, кроме Макдональда, против такого отчаянного курса. В некоторой степени этот план уже выполнялся, так как вся округа была охвачена восстанием, и вооруженные крестьяне ежедневно захватывали пленных и боеприпасы; некоторые их стычки с врагами превращались в крохотные битвы, как, например, в Базоше, неподалеку от Сен-Мийеля, где тот самый невезучий полковник Вирио (оклеветанный тайной полицией Фуше) обратил все свое раздражение и отчаяние на захватчиков.

Маленький бой полковника Вирио — типичный пример того, что тогда происходило в этой части Франции, демонстрирующий осуществимость императорского плана. Позаимствовав из Вердена шесть пушек, в которые запрягли тягловых лошадей, полковник напал на русский армейский корпус и разгромил его, захватив 1800 пленных, 80 подвод, 500 лошадей и восемь пушек. Судьба, однако, продолжала терзать его. Корпусом, который он разбил, командовал курляндский князь Бирен, близкий друг Людовика XVIII, и, когда все кончилось, невезучему Вирио пришлось держать ответ за эту победу.

К этому времени Наполеон уже узнал подробности поражения Мармона и Мортье под Фершампенуазом и осознал, что Париж будет взят, но это не стало для него сюрпризом. Он должен был понимать, что оба маршала с несколькими тысячами изнуренных призывников не сдержат объединенные армии коалиции, и никогда не рассматривал их силы более чем заслон. Однако без энергичной поддержки своих старших офицеров он был не способен предпринять контратаку, а в штабе все выступали за мир, причем мир любой ценой. Крупномасштабные партизанские действия в тылу врага затянули бы войну до бесконечности, и между 26-м и 28 марта в Сен-Дизье стало ясно, что мечта разжечь пожар на союзных линиях коммуникаций никогда не превратится в реальность. Постаравшись по максимуму воспользоваться последним оставшимся выходом, Наполеон направился на запад, нацеливаясь приблизительно на Фонтенбло, южнее Парижа; он шел так, чтобы его правое крыло от левого крыла союзников, стоявших в Мо, отделяла Сена. Кроме того, этот путь пролегал по местам, где еще можно было найти продовольствие для солдат и фураж для коней.

Этот поход и резкое изменение плана иногда называют панической мерой. Эмиль Людвиг утверждает, что Наполеон «бросился к Парижу, как человек, узнавший, что его дом горит», но вряд ли это было именно так. Марш на Фонтенбло, конечно, был навязан обстоятельствами и осуществлен с феноменальной скоростью, но такова была природа Наполеона — быстро перемещаться, мгновенно принимать решение о маневре и выполнять его без малейшего промедления. Париж, конечно, будет обороняться, но его защитникам нужна помощь. Никто лучше Наполеона не знал, что оружие в парижских арсеналах большей частью древнее, что городские укрепления — слабые и обветшалые и что в городе полным-полно изменников. В январе, перед тем как покинуть Париж, он сказал Талейрану, устремив на него проницательный взгляд: «Я знаю, что у меня есть враги и здесь, а не только там, куда я еду». Он не мог надеяться, что оборона столицы в его отсутствие будет продолжительной.

Наполеон вышел из Сен-Дизье рано утром 28 марта. Его движение по долине Сены было подобно метеору. На каждом шагу обреченную армию сопровождал призрак надвигающейся беды. Среди захваченных по пути пленных оказался и австрийский дипломат, направлявшийся в Лондон. Его почти сразу отпустили, отправив с письмами и призывами обратно к его хозяину — императору Францу. В Дулеване Наполеону передали срочное донесение от министра почт Лавалетта, которому можно было доверять. Донесение содержало недвусмысленный призыв поспешить, чтобы отвратить катастрофу. Колонны зашагали еще быстрее, и к ночи 29 марта изнуренная армия вошла в Труа.

Небольшая группа людей передвигается быстрее армии, даже когда это армия Бонапарта. С небольшим эскортом Наполеон поспешил в Вильнё, а оттуда почти в одиночку на почтовой карете — в Париж. Рядом с ним сидел Коленкур, его единственный спутник по путешествию сперва на санях, а потом в экипаже, из Сморгони в Париж. За ними еле поспевал крохотный штаб, куда входили генерал Гурго и маршал Лефевр.

Для присутствия Лефевра имелась особая причина. Его имя десять лет назад было включено в список маршалов, чтобы умиротворить твердолобых республиканцев после того, как Наполеон присвоил титул императора. Сейчас, когда из нор выползло столько роялистов со своими едкими остротами, человек столь непоколебимого характера, как Лефевр, был бы незаменим в попытке сплотить столичные предместья под триколором. Вот до какой крайности дошел Наполеон — человек, который всю свою жизнь боялся и ненавидел толпу, теперь искал в ней свое спасение.