Крушение империи Наполеона. Военно-исторические хроники

В Арнемском округе, где Макдональд еще молодым офицером, не подозревающим, что станет маршалом Франции, участвовал в республиканских победах 1794–1795 годов, сын шотландского горца снова вел политику, которую отстаивал перед своим начальником еще после отступления 1812 года, — соединить гарнизоны крепостей в одно войско и не позволить задушить их в окружении, как произошло с гарнизонами на Эльбе и Одере. Отступая перед превосходящими силами, он эвакуировал Буа-ле-Дюк, Вессел, Венлоо и Маастрихт. «Я мог лишь следить за Рейном, но не оборонять его, — пишет он. — На бумаге под моим командованием находились силы численностью от 50 до 69 тысяч человек, в то время как в реальности у меня было не более трех тысяч».

Но и трех тысяч было достаточно для человека, который перебрался через Эльстер по стволу дерева. Макдональд умело пробивался к Шалону, где было назначено место сбора, и обнаружил, что город готовится к эвакуации, но через несколько часов пришел призыв о помощи от французского командира в Витри, к юго-востоку. Поэтому Макдональд держался, отбивая атаки тех самых прусских корпусов, которые дезертировали от него в конце русской кампании. Прусский командир, явившийся под белым флагом, грозил, что, если Макдональд немедленно не покинет Шал он, город будет обстрелян и сожжен. «Как вам угодно», — хладнокровно ответил Макдональд, и, когда угроза была приведена в исполнение, французские горожане выбежали в одних ночных рубашках на улицу, где стоял мороз. Подобные приключения были не редкостью для мирных жителей на обширных территориях Европы от Москвы до Кадиса, но Франция с подобным унижением не сталкивалась уже очень давно.

Глава 11

Сапоги и решительность

I

Для поколения, возмужавшего в начале нашего века, названия этих мест — Монс, Верден, Марна, Шалон, Суассон, Шато-Тьерри — несут ужасный смысл. Но здешние речные преграды, леса и высоты были известны и прежним поколениям воинов. Уже две тысячи лет здесь сражались римляне и галлы, франки и гунны, французы и англичане, арманьяки и бургундцы. Кости сотен тысяч погибших лежат в земле огромного треугольника, опирающегося на Париж, Реймс и Бар-сюр-Об. И сейчас здесь, на покрытых снегом полях и на извилистых второстепенных дорогах, превратившихся в грязное месиво под подкованными сапогами пяти армий, предстояло разразиться целой серии битв.

Первоначальный план императора потерпел крах. Прикидывая свои шансы в Сен-Клу, Наполеон замыслил громадную стратегическую игру, которая, воплощенная в жизнь, напомнила бы его молниеносный рывок от берегов Ла-Манша к Чехии осенью 1805 года. Находящиеся в Лионе пополненные резервы Ожеро должны были войти в Швейцарию и соединиться с итальянцами Эжена, пока сам император с основной ударной силой расположится между Блюхером, идущим на запад, и Шварценбергом, наступающим на Париж с юго-востока. Но медлительность (если не сказать хуже) Ожеро и предательство Мюрата обессмыслили эти грандиозные замыслы. Бывший учитель фехтования так и не вышел из Лиона, а Эжен по-прежнему был зажат на Минчио между австро-баварской армией Тиллера и неаполитанцами короля Мюрата. Брешь между Блюхером и Шварценбергом предоставляла Наполеону единственную возможность, и он незамедлительно поспешил ею воспользоваться.

Удино с двумя дивизиями Молодой гвардии ударил по пруссакам в Сен-Дизье, в двадцати пяти милях к юго-востоку от Шалона, отбросив врага к воротам города Бар-ле-Дюк. Тут начинались знакомые маршалу места. Бар-ле-Дюк был его родным городом, где Удино мог бы стать процветающим пивоваром, если бы не революция и не Бонапарт.

Но Удино лишили удовольствия изгнать пруссаков из собственного двора. Наполеон, изучавший карты и донесения разведки, отозвал его, и армия направилась на юг, к Бриенну на Обе. Стало известно, что город и его крепость уже захватили Блюхер и русский генерал Алсусьев[6].

Удино был не единственным, кто узнавал местные изгороди. Кампания для самого Наполеона превратилась в сентиментальное путешествие. В Бриенне располагалась Военная академия, где в последние дни старого режима обучался двенадцатилетний корсиканский мальчишка — странный, угрюмый маленький ученик, не знающий французского и раздувающийся от гордости, которая его школьным товарищам казалась смешной и наглой. Вернувшись под конец своих долгих странствий в Бриенн, Наполеон обнаружил, что город ощетинился вражескими штыками. «Вышвырните их отсюда!» — приказал он Нею, и Ней, радуясь, что снова идет в наступление, сделал это в той же великолепной манере, в какой штурмовал главный бородинский редут. Новобранцы с готовностью последовали за ним. Если присутствие Наполеона стоило сотни тысяч бойцов, то Рыжий стоил пары дивизий. Вместе с ним за русскими и пруссаками по городу и террасам гнались Удино и зять Виктора, генерал Шато, чья гибель в бою несколько позже оказала существенное влияние на судьбу Франции.

К тому времени, как угас короткий зимний день, враг держался только в крепости, да и ту уже оставлял. Блюхер, ошеломленный скоростью и мощью атаки, бросил полусъеденный обед и попал бы в плен, если бы не спустился на лошади по каменной лестнице за несколько минут до того, как французские колонны перекрыли выходы из крепости.

В двух испуганных женщинах, выбравшихся из подвала, Удино узнал своих кузин. Они нашли здесь убежище после бегства из Бар-ле-Дюка, и маршал, появившийся как сказочный принц, пригласил их на ужин к императору. Такая возможность и впрямь редко кому выпадала, ведь, не считая неожиданной встречи Удино с родственницами и стремительной победы, сам Наполеон тоже едва избежал смерти. В ранних сумерках он со своим небольшим эскортом неожиданно был окружен отрядом казаков. Двое из них, вероятно, не узнав противника, а всего лишь намереваясь пробить себе путь оружием, бросились на императора с пиками наперевес. Генерал Гурго застрелил казака, напавшего сзади, а генерал Корбино убил второго. При почти аналогичных обстоятельствах Наполеон спасся от степных всадников в одном переходе от Москвы. «Я умру в постели, как последний м…к», — предсказал он в тот день. В Бриенне погибло шесть тысяч пруссаков Блюхера, но потери французов были не меньше.

На следующий день, 30 января, император смог осмотреть город. Он узнал дерево над рекой, под которым в двенадцатилетнем возрасте впервые читал итальянского поэта Тассо. Может быть, он вспомнил, что Тассо провел последние семь лет своей жизни в сумасшедшем доме и умер вскоре после того, как в Риме его провозгласили поэтом-лауреатом. От Бриенна до могилы на острове Святой Елены прошло семь лет и четыре месяца. Но писатель должен крепко подумать, прежде чем воспользоваться этим совпадением для окончания саги о жизненном пути этого человека, снова забросившем его в Бриенн тридцать с небольшим лет спустя после того, как он уехал отсюда в парижскую кадетскую школу. За эти годы он покорил целый континент и командовал армиями в таких далеких странах, как Испания, Россия и Святая земля; и вот он вернулся, ведя войско по берегу реки, на которой провел пять несчастливых лет одинокой юности. Эмиль Людвиг, из всех биографов Наполеона Бонапарта ближе всего подошедший к жившему в нем поэту и мечтателю, так пишет о его жизни в Бриенне: «Никто никогда не видел, чтобы этот мальчик смеялся». А над чем ему было смеяться — чужаку в стране, которую он считал вражеской, бедняку в поношенной мешковатой одежде, крохотного роста и знающему лишь самые-самые начатки французского языка? «Если вы, корсиканцы, такие храбрецы, то как вы дали себя разбить нашим непобедимым войскам?» — спросил его один из юных снобов, которых было полно в школе. «Их было по десять на одного нашего», — ответил Наполеон. Теперь, после столь долгого пути, соотношение сил было примерно таким же.

Но сейчас не было времени сравнивать юношеские мечты с достижениями и провалами зрелых лет. Блюхер, ругающийся как солдат, которым он никогда и не переставал быть, отступил к правому крылу Шварценберга, найдя его в Бар-сюр-Обе и незамедлительно получив 20-тысячное подкрепление, пусть и не излечившее его самолюбие, но восполнившее потери. Здесь, на пути союзников, история приподняла уголок занавеса, показывая, что будущие поколения прусских милитаристов припасли для Запада. Был издан приказ безжалостно расправляться с любыми французскими общинами, защищающими свои очаги, как с партизанами. Оказавшие сопротивление гражданские лица подлежали расстрелу, а деревни — сожжению. В ближайшие двое суток были сожжены две деревни — Ла-Шез и Морвийе, первые из длинного списка. В то время в прусских рядах сражался прусский военный теоретик Клаузевиц. Вскоре он станет проповедником жестокости, огласив доктрину безжалостного террора, якобы ускоряющего окончание войны, — доктрину, которая в последующие годы распространилась подобно чуме среди прусских военных умов. В 1870 году в Седане патриотически настроенных граждан казнили за «стрельбу». Путь германской армии по Бельгии в августе 1914 года был отмечен пылающими городами и убитыми мирными жителями; объявлялось, что жертвы этих инцидентов стреляли по германским солдатам. В 1940 году уроки Клаузевица распространились так широко, что гитлеровским палачам не требовалось особого понукания. Вся Бельгия и Северо-Восточная Франция усеяны могильными камнями с надписями «Расстрелян немцами, 1914» или «Расстрелян немцами, 1944». В одном лишь городке Тамин камней с первой надписью насчитывается 384. В деревнях между Бриенном и Ла-Ротьером, возможно, найдутся и могилы с датой «1814». Может быть, именно здесь Клаузевиц придумал свою теорию умиротворения. Ветераны Великой армии находились на постое в Германии с 1806 года, и было бы глупо полагать, что мирные жители не испытали на себе грабежей и насилия. Но такие случаи были отдельными, и совершали их ожесточенные люди, опьяневшие от вина, или от вида крови, или от того и другого. Подобные инциденты никогда не являлись частью преднамеренной политики, провозглашенной французскими властями. Любая война ложится тяжким бременем на население оккупированных территорий, но средний западный солдат — не обязательно убийца, по крайней мере, до тех пор, пока жестокость не возводится в ранг политики.

Наполеон понимал пропагандистское значение этих актов. Через три дня после штурма Бриенна он писал Коленкуру, все еще поглощенному политическим покером на Шатильонской конференции: «Вражеские войска ведут себя гнусно. Все жители ищут убежища в лесах… враги съедают все, уводят всех лошадей и скот, уносят всю одежду, какую находят, даже лохмотья бедных крестьян; они избивают и мужчин, и женщин, непрерывно насильничают. Я видел это состояние вещей собственными глазами… Вы должны нарисовать живую картину вражеских зверств. В таких городах, как Бриенн с двухтысячным населением, не осталось ни единой живой души!»

II

Эффект от победы в Бриенне оказался еще более скромным, чем от побед при Лютцене и Дрездене во время саксонских кампаний. Блюхер отступил, но, получив подкрепления и находясь в тесном взаимодействии с главной армией союзников, вскоре снова был готов идти в бой. И он сделал это под Ла-Ротьером, в нескольких милях к юго-востоку от Бриенна.

Наполеон, полагая, что старый пруссак находится в одиночестве, двинул на него 40-тысячный корпус, и в полдень 1 февраля Блюхер атаковал. Крылья французов держались стойко, но центр поддался, и Мармон под напором генерала Вреде также отступил. В одной из атак австро-баварская кавалерия захватила семь пушек, а всего французы потеряли их в тот день пятьдесят четыре, а также шесть тысяч человек, причем почти половину из них — пленными. Не обошлось и без обычных проявлений героизма. Батарея Старой гвардии, окруженная врагами, отказалась сдаваться и прорвалась сквозь кольцо. Во время боя был починен мост через Об в Л’Эсмоне, и французы смогли отступить к Труа, куда они прибыли 3 февраля. Здесь Наполеон встретился с генералом Рейнье, одним из командиров, захваченных при борьбе за мост Линденау в октябре. Отпуская его под честное слово, царь Александр сказал: «Мы будем в Париже раньше вас». Что же тогда дипломаты обсуждали на конференции в Шатильоне?

Каждый день падал снег — первый снег, как отмечает А. Макдонелл, который помогал Наполеону. В прошлом снег всегда помогал врагу. Он задержал спуск Наполеона с перевала Сен-Бернар в 1800 году, похитил у императора победу при Эйлау в 1807 году и почти два года спустя дал возможность спастись армии сэра Джона Мура в Испании. Кроме того, он погубил Великую армию в 1812 году, но сейчас он тормозил передвижение преследователей и дал Наполеону несколько дней для перегруппировки. 7 февраля император отступил к городу Ножану.

На военном совете союзников, состоявшемся после этого отступления, был принят новый план. Блюхер с 50-тысячным войском должен был направляться по кратчайшему пути к Парижу, а Шварценберг с 150-тысячной армией — наступать через Санс, в тридцати пяти милях к западу от Труа и в двадцати милях к юго-западу от Ножана. Снова чреватое катастрофой отсутствие единства: не только единства армии, но и единства на совете. Даже в столь невозможно поздний час путь к примирению не был закрыт. Франция могла сохранить свои границы 1791 года, и этим скупым предложением она была обязана нежеланию Австрии видеть возвращение Бурбонов на престол. Амбиции русского царя питали те мили, которые прошла его наступающая армия. Сейчас Александр решил забрать себе всю Польшу, взамен отдав Пруссии Саксонию. Даже британский посланник Каслри был встревожен, не видя перспективы прочного мира в полном расчленении Франции или восхождении царского кандидата Бернадота на трон вместо Наполеона. Аргументы британской и австрийской делегаций были недостаточно убедительными, чтобы остановить наступление союзников на Париж, но, по крайней мере, они заставили Александра согласиться, чтобы французы сами выбрали себе главу государства, когда (и если) Наполеон будет низложен.

На второй неделе февраля Наполеон ударил снова, выиграв пять битв за девять дней.

Сценой, на которой величайший воин в мире исполнил свое предпоследнее представление, была местность с низкими лесистыми холмами, болотистыми речными долинами, маленькими городками, соединенными друг с другом грязными дорогами, а в это время года затерявшимися среди переполненных водой каналов и широких заливных лугов — местность, которую пересекают реки Сена, Об, Марна и Йонна.

В принципе поле боя было далеко не идеальным для образцовой кампании против противника, имеющего колоссальное численное превосходство. Непрерывно падал снег, и холмы стояли белыми под черно-синими кронами голых деревьев. Реки у берегов замерзли, но лед был слишком тонким, чтобы выдержать вес человека, не говоря уже о пушечном лафете. В немногие оттепельные дни раскисали дороги, которые в мороз были бы проезжими. В речных долинах висел туман, а над опустевшей местностью проносились северо-восточные ветры, суровые, как на русских равнинах, неся дождь со снегом или надоедливую морось. В промежутках между недолгими метелями в небе бесполезно светило солнце, но чаще небо затягивали свинцово-серые тучи, обещающие новые снегопады. Питаться здесь было почти нечем, но даже Имперская гвардия, привыкшая жить за счет окрестной местности, не желала грабить фермы и маленькие имения французов. В своем штабе в Ножане Наполеон сочинял одно из своих яростных писем, на этот раз адресованное интенданту Доре: «Армия умирает с голоду! Все ваши доклады о том, что она обеспечена продовольствием, — чистый вздор!.. Представьте мне отчеты о количестве риса в различных армейских корпусах… но это должен быть точный отчет, не смейте удваивать суммы наличных запасов!»

И все же, несмотря на нехватку людей, нехватку продовольствия, непогоду и непроезжие дороги, картина была не совсем безнадежной. Блюхер, превосходящими силами преследовавший Макдональда по долине Марны, совершал одну глупость за другой, в то время как Шварценберг, наступающий по Сене, вел себя в точности наоборот, двигаясь так медленно и осторожно, что не сумел даже раздавить 25-тысячные силы Удино, имея шестикратное превосходство. В различиях темперамента двух этих полководцев заключалось решение задачи, которую Наполеон должен был решить — причем немедленно, если он хотел спасти Париж. Было необходимо воспользоваться безрассудством Блюхера за счет осторожности Шварценберга, и, добиваясь своих целей, Наполеон вел кампанию, превосходившую своим замыслом и исполнением все войны, которые он вел в юности.

В письме брату Жозефу из Ножана он обрисовал свой план: ударить по рассеянным силам Блюхера, уничтожить их, после чего наброситься на более сильную армию Шварценберга. Он не особенно надеялся победить крупную армию в сражении, но рассчитывал, что сможет остановить ее продвижение и тем самым спасти столицу. «После этого, — туманно пишет он, — я буду ждать новых комбинаций». Лишь он сам и, может быть, Талейран и Меттерних знали, что скрывается за фразой о «новых комбинациях».

В качестве первого шага угрюмый и одолеваемый предчувствиями Мармон направился на север в сторону Сезанна. Его отряд, насчитывавший немногим больше 4000 человек, шел на верную гибель, но вслед за ним выступили император с 8-тысячной Старой гвардией, Ней с 6000 новобранцев-пехотинцев и 10-тысячная кавалерия во главе с такими опытными командирами, как Груши, Нансути и Думер, — всего около 28 500 человек, включая авангард.

Виктор с еще 8000 человек был оставлен в Ножане с приказом быть готовым к выступлению на север или на юг в зависимости от ситуации. Удино по-прежнему отступал вниз по Сене под напором австро-российской армады Шварценберга. Макдональд, больной и изнуренный после боевого отступления из Нидерландов, стоял на крайнем западном фланге, в городке Ла-Ферте-сюр-Жуар, всего в тридцати милях восточнее Парижа.

В столице царила паника, которую не могли погасить неловкие действия Жозефа, официального заместителя императора. Но вину за недостаток решительности нельзя взваливать на одного Жозефа. Письма из императорского штаба требовали от него выставить по двести пятьдесят стрелков у всех ворот, но одновременно приказывали не допустить пленения императрицы и короля Римского, даже если ради их безопасности придется пожертвовать Парижем. Вероятно, Жозеф, вспоминая прошлогодний разгром под Виторией, думал: что могут сделать двести пятьдесят стрелков, причем половина — из Национальной гвардии, против 150 тысяч врагов, наступающих по Сене, и еще 50 тысяч — по Марне? Он заламывал руки, как часто делал в Мадриде. Интернированный англичанин, проходя мимо Вандомской колонны, увидел у ее основания объявление: «Проходите скорее, сейчас упадет!» Но не все было потеряно, даже если лишь один человек в Великой армии сохранял спокойствие. Через несколько дней колонна в 6000 пленных и несколько захваченных знамен появилась у тех же самых ворот и прошла в них под изумленными взглядами национальных гвардейцев, которые до последнего призыва были приказчиками, бондарями и виноторговцами.

Первый триумф достался Мармону. Под Шампобером, между Сезанном и Эперне, он наткнулся на два отдельных русских корпуса, ожидавшие подкреплений. Ими командовал генерал Алсусьев, которого вышвырнули из Бриенна; под его началом находилось около 4500 человек — примерно на сотню больше, чем у Мармона. Мармон, не дожидаясь подмоги, атаковал сразу. Его мальчишки бросились вперед с той же отвагой, как их предшественники под Лютценом и Баутценом годом раньше. Некоторые из них не знали даже начатков своей новой профессии. Мармон увидел одного новобранца, стоявшего под градом пуль, и спросил его, почему он сам не стреляет. «Целиться я умею не хуже всякого, но никто не показал мне, как заряжать ружье», — был ответ. Рядом нашелся еще один, более благоразумный юнец, который отдал ружье своему лейтенанту со словами: «Сударь, вы уже давно занимаетесь этим делом. Берите ружье и стреляйте, а я буду подавать патроны»*. Русские, не осознавшие слабости противника, бросились в бегство. Алсусьев и другие офицеры были взяты в плен и тем же вечером попали на ужин с французским императором в придорожном коттедже.

Наполеон раздул эту небольшую победу в триумф. Обращаясь к Мармону и прочим в тот вечер, он сказал: «Еще один такой день — и я вернусь на Вислу». Может быть, он так шутил, но шутка не получилась, что он вскоре понял по выражению лиц своего штаба, и тогда он поспешно добавил: «И тогда я заключу мир, согласившись на естественную границу по Рейну».

«Как будто это было в его силах!» — горько замечает Мармон в мемуарах, написанных в то время, когда его титул — герцог Рагуза — стал во французском языке синонимом предателя.

Бой при Шампобере произошел 10 февраля. На следующий день произошло более крупное и столь же решительное сражение неподалеку от Монмирея. Французы так же храбро и гораздо более умело атаковали одиночные дивизии пруссаков под командованием генералов Йорка и Клейста и некоторые русские части генерала Сакена. Мортье ударил в центр основных вражеских сил, а Наполеон, зайдя во фланг, отрезал русских от их союзников. К сумеркам враг бежал к Шато-Тьерри, бросая пушки, личное оружие и добро, награбленное в округе. В этот момент Макдональду, стоявшему ближе к Парижу, представилась блестящая возможность обратить поражение в катастрофу, которая бы уничтожила армию Блюхера как боевую силу. Он упустил возможность, но в этом была не его вина. Снова результат кампании зависел от заминированного моста, и снова преждевременный взрыв привел к неизбежному поражению.

Боевое отступление от Рейна Макдональд провел умело и храбро. Гарнизон Витри был спасен, и корпус шотландца, несмотря на непрерывные потери, продолжал существовать. Один раз на дороге из Шалона маршала от плена отделяли какие-то минуты, но ряд форсированных маршей позволил ему попасть в Фертесу-Жуар раньше преследователей. На данном этапе кампании его задачей было прикрывать Мо и дорогу из Мо в Париж. Макдональд знал кое-что о том, что происходит к югу от линии его передвижения, но не слишком много — ситуация была запутанная. Между его армией и войском императора по местности рыскала прусская кавалерия, и наладить связь с императорским штабом было непросто. Стычки происходили ежедневно. Макдональд снова пересек Марну по мосту в Трильпоре и, стремясь удержать эту жизненно важную артерию, встал лагерем среди груд хвороста на берегу. Чувствуя себя уставшим и не очень здоровым, он лег спать и был разбужен, как и Наполеон в Линденау, страшным взрывом. На заминированном мосту кто-то зажег спичку. Теперь на дальний берег можно было попасть лишь по мосту в Мо, ниже по течению.

Этот инцидент не мог произойти в более неудачный момент. Почти сразу пришло известие, что Наполеон только что разбил врага в Шампобере и Монмирее, и поэтому Макдональд, которого больше не преследовали, мог сам напасть на преследователей, если бы поднялся по течению и перерезал отступление врага в Шато-Тьерри. Макдональд сделал все, что было в его силах, — послал свою кавалерию в обход по мосту в Мо, но та прибыла слишком поздно, и французам не удалось зажать Блюхера между двух огней.

Обнаружив, что Шато-Тьерри никто не обороняет, прусские беглецы из-под Монмирея подвергли город опустошению. Они грабили дома, насиловали женщин, убивали мирных жителей, но горожане отбивались всем, что попадалось под руку. К прибытию французского авангарда под командованием Мармона врага загнали в леса, а отставших пруссаков поубивали. Люди Мармона, 13 февраля ворвавшиеся в город, увидели, как разъяренные женщины волокут по улицам раненых пруссаков и бросают их в Марну. Если бы вся Северо-Восточная Франция выказала такую же храбрость, как население Шато-Тьерри, оккупантам пришлось бы заплатить чересчур большую цену за взятие Парижа — но этого не случилось. Партизанский дух, подобный тому, что изгнал французов с Пиренейского полуострова, вспыхивал лишь тогда, когда насилие над мирными жителями становилось невыносимым. Мармон, по-прежнему возглавляя стремительную погоню, направился по дороге в Шалон вслед за бегущими пруссаками, бросающими свою амуницию.

Ночью 13 февраля Наполеон догнал Мармона в Вошане. Однако к тому времени пришли известия об отчаянной ситуации в долине Сены, где армии Виктора и Удино отступали к столице под напором Шварценберга, имеющего колоссальное численное превосходство. Виктору пришлось оставить мост в Ножане, и обоим маршалам срочно требовалась помощь. Военный инстинкт говорил Наполеону, что необходимо довести собственные победы до конца и уничтожить Блюхера, прежде чем браться за более сильного, но менее решительного врага. Он послал Макдональда с 12 тысячами солдат на юго-запад в Монтеро, где Виктор все еще удерживал подходы к Парижу. Затем собственными силами он набросился на потрепанные батальоны Блюхера.

Старому прусскому полководцу приходилось нелегко. Практически вся его кавалерия была уничтожена или рассеяна в Шампобере, Монмирее и Шато-Тьерри, но он по-прежнему был настроен агрессивно и встретил противника лицом к лицу в Вошане. Это был доблестный поступок, но он не остановил волну французских побед. Чтобы добраться до поля боя, Наполеону пришлось совершить труднейший фланговый переход по полузамерзшим болотам, но он попал туда раньше, чем отступил авангард Мармона, и закрепил победу, отправив Груши с его кавалерией в тыл пруссакам, чтобы перерезать им путь отступления в Шал он.

Еще никогда Блюхер не оказывался в такой опасности, и ему как полководцу делает честь то, что он встретил вызов и уцелел, несмотря на колоссальные людские и материальные потери. Построив крепкие каре, он поставил одно из них во фронт, а остальные пошли на прорыв через окружавшую их кавалерию. Каре отступали одно за другим, пока не спустилась тьма, принеся передышку потрепанным прусским колоннам.

Невзирая на их неизменную храбрость, возобновление боя на рассвете означало бы гибель пруссаков, но вести с другого фронта положили конец преследованию. Пришли донесения о том, что Удино и Виктор отступили до самого Нанжи, примерно в тридцати милях от столицы, что дороги забиты беженцами (как часто в следующие полтора столетия дороги к востоку от Парижа будут свидетелями подобных процессий!) и что разъезды башкир, татар и калмыков уже грабят окрестности Фонтенбло. Пора было сделать поворот кругом и разделаться со Шварценбергом так же решительно, как с Блюхером.

За четыре дня, имея под своим началом менее 30 тысяч человек, Наполеон разгромил 50-тысячную армию и выиграл три боя при соотношении сил два к одному и два с половиной к одному. Если это удалось сделать один раз, то удастся сделать и второй. А после этого можно будет заняться переговорами.

III

Между тем бутафорская конференция в Шатильоне продолжалась, и выдвигавшиеся на ней предложения и контрпредложения менялись в зависимости от вестей с поля боя. Миротворец Коленкур, представляющий Наполеона, чувствовал на себе тяжкий груз ответственности. На каком-то этапе его повелитель выдал ему карт-бланш на решение будущего Франции, но всякий раз, как перспективы выглядели многообещающими, в последнюю минуту посылал записки, в которых требовал от союзников новых уступок. «Франкфуртские условия», «естественные» границы Франции, «исконные» границы Франции, «границы 91-го года» — все это в тот или иной момент фигурировало на повестке дня, но питали ли собравшиеся в Шатильоне хоть какое-то доверие к своим оппонентам? Судить об этом невозможно, поскольку люди, проводившие совещания под аккомпанемент артиллерийской канонады, сами запутались и лишились всякой решительности, в то время как опытные дипломаты — Меттерних и Каслри — были слишком хитроумными, чтобы передавать свои самые главные секреты потомкам. Их мемуары и государственные документы их эпохи сообщают нам часть правды, но всегда не более чем половину ее. Иногда, как в случае с романтичным царем Александром или прямолинейным воякой Блюхером, удается сделать более или менее точные предположения об их истинных намерениях, но, когда речь заходит о профессиональных дипломатах наподобие Талейрана, все, кроме самого явного, оказывается скрыто за почти непроницаемой паутиной интриг, амбиций и эгоистических интересов.

Было ясно, что у союзников по-прежнему нет единства. Похоже, что Австрия дала переубедить себя англичанам, предпочитающим восстановить на престоле Бурбонов. Каслри ни на йоту не отступал от принципиальной позиции — свободу Антверпену и свободу Бельгии. Россию все еще завораживала перспектива нанести ответный визит в Париж. На прусских советах господствовало желание отомстить человеку, в три недели уничтожившему военное наследство Фридриха Великого. Барон Штайн продолжал мечтать о единой Германии с конституционной монархией по британскому образцу. Бернадот парил в мечтах, вопреки всем опасениям надеясь, что французы возведут его на престол как наследника его бывшего покровителя. Дьявольское варево снова и снова вскипало с добавкой все новых ингредиентов. Возможно, самыми действенными из них были территориальные претензии и уязвленная гордость.

Наполеон, имевший хороших шпионов, прекрасно знал об этих разногласиях и был намерен воспользоваться ими по полной программе, но он мог это делать лишь до тех пор, пока продолжались его триумфы на поле боя. Он не питал иллюзий относительно конечных намерений всех делегатов — именно расширить свои владения, искоренить еретическое учение о равных возможностях для всех и сделать Европу безопасным местом для династических монархий. Более чем полвека после смерти Наполеона европейские народы, старавшиеся сбросить с себя цепи наследственной власти, видели в несогласии Наполеона с предложенными ему якобы благородными условиями доказательство его надменности, но мы сейчас знаем, что они заблуждались. Из мемуаров Меттерниха четко видно, что никакие условия, предлагавшиеся после летнего перемирия, нельзя назвать честными попытками достигнуть компромисса. Принятые после Дрездена или после Лейпцига, они бы соблюдались не больше чем год-другой. Искоренив свою аристократию в годы между падением Бастилии и окончанием Террора, Франция раз и навсегда отвергла абсолютизм. Пока она оставалась могущественной, ни один наследный государь не мог спокойно спать в своей постели. Именно эта важнейшая проблема стояла за всеми переговорами в Праге, Франкфурте и Шатильоне. Наполеон осознавал это, но он чуть ли не единственный принимал ее во внимание. Эту проблему хорошо понимали немногие старые республиканцы, такие, как Карно, обороняющий Антверпен, но ей не придавали большого значения люди действия, которых Наполеон наделил богатством, высоким положением и властью. Макдональды, ней, Викторы и удино готовы были исполнить свой солдатский долг, но, как герцоги, они мечтали заключить мир до того, как боль от ран станет невыносимой. Кроме того, они сами стали прозелитами веры в привилегии.

IV

Рано утром 15 февраля Наполеон выступил в направлении Фертесу-Жу ар. Сейчас, когда на него каждый час надвигались все новые события, он снова стал двадцатишестилетним клинком Лоди и Арколы, действующим наперекор всему миру. Ход времени, утихомиривающий большинство людей, не оказал такого влияния на него, сорокачетырехлетнего человека, дурного наездника со склонностью к тучности. Он проделал пятидесятимильный путь по зимним дорогам за тридцать шесть часов, и от него не отставала не только гвардия, но и новобранцы, которым его присутствие гарантировало победу. К вечеру 16 февраля он был в Гине, готовый к бою. 17 февраля он появился со всеми своими силами в Нанжи и налетел как метеор на авангард Шварценберга, которым командовал Витгенштейн, русский полководец, тот, что немногим более года назад так же стремительно явился с севера, пытаясь помешать отступающим французам уйти за Березину.

Сейчас русский генерал почти ничего не мог противопоставить этому натиску. Потеряв 6000 человек пленными, он сам спасся лишь благодаря быстроте своего коня. Как и Джонни Коуп после Престонпана, он первый принес вести о собственном поражении, с подкупающей откровенностью заявив Шварценбергу: «Я разбит и потерял две дивизии. Через два часа вы увидите французов!» Его оценка оказалась точной. Прежде чем союзники успели сплотиться, Виктор, Удино и Жерар уже набросились на них, и медленная волна, катившаяся к Парижу, начала отступать через Вильнев-ле-Комт к Монтеро у слияния Сены и Йонны.

В этот момент французы снова могли обратить катастрофу в триумф, который бы принес блестящий и долгосрочный результат. На сей раз возможность упустил Виктор, и он был более виноват, чем оставшийся без моста Макдональд в Трильпоре несколькими днями раньше. В Нанжи Виктору пришел срочный приказ из императорского штаба штурмовать мост Монтеро; этот ход поставил бы Шварценберга в крайне затруднительное положение, при захваченном или оттесненном авангарде и беспорядочном отступлении основной части войска. Но Виктор, достаточно хороший командир корпуса для достижения ограниченных задач, был одним из худших стратегов среди маршалов, постоянно терпевшим неудачи в роли независимого полководца, и он не проникся важностью минуты. Обнаружив около моста 14 тысяч баварцев и вюртембержцев, Виктор остановил наступление и встал бивуаком на ночь, дав возможность основной части союзной армии уйти за Сену в сторону Бре и Ножана.

В штаб-квартиру в Нанжи явился очередной полномочный представитель, на этот раз гонец с личным посланием от союзных самодержцев. Они выражали удивление и лицемерное разочарование последней атакой, заявив, что их представителям в Шатильоне был послан приказ начать переговоры об условиях перемирия. Наполеона этот шаг нисколько не обманул, но флаг перемирия и молчаливая просьба о прекращении огня сейчас, когда угроза Парижу была устранена, были полезны в пропагандистских целях. Он писал в Париж к Жозефу, который стал для него клапаном для выпуска излишних эмоций: «При первой неудаче эти бедняги упали на колени… Но я никогда не дарую им прекращение огня, пока они не уберутся с моей земли… Есть надежда, что я вскоре подпишу мир в соответствии с „Франкфуртскими условиями“. Объявите, что враг столкнулся с трудностями и просит о перемирии или прекращении огня и что это нелепо, так как лишит меня преимущества, которого я достиг своими маневрами». А потом благоразумно добавляет задним числом: «Не давайте этого в печать, но позаботьтесь, чтобы все об этом говорили». Нигде не зафиксировано, что Жозеф сделал с этим письмом, одним из множества противоречивых сообщений, приходивших в столицу, где припадки воодушевления и отчаяния сменяли один другой, подобно приступам у больного лихорадкой.

Утром 18 февраля, ради того, чтобы компенсировать фатальное промедление Виктора, генералы Жерар, Пайоль и Шато напали на Монтеро и прорвались к мосту. Шато, зять Виктора, погиб одним из первых. В грудь лошади Пайоля попало пушечное ядро, и сам генерал спасся чудом — его подбросило высоко в воздух, но он упал, не получив смертельных ран. После шестичасового боя город и мост были захвачены, и защитники, не сумевшие перебраться через Сену, попали в плен или утонули.

Посреди сражения явился сам император, примчавшись на артиллерийскую батарею как нетерпеливый лейтенант; спешившись, он стал устанавливать одну из пушек. Несколько минут французские артиллеристы имели возможность увидеть канонира-курсанта двадцатилетней давности. Когда кто-то заметил, что императору следует оставить эту работу подчиненным и не рисковать судьбой армии, подставляя себя под пули, Наполеон ответил не без бравады: «Не волнуйтесь! Еще не отлита та пуля, что убьет меня». Он по-прежнему был убежден, что умрет в постели, как «последний м…к».

Но его воодушевление продолжалось не долго. Едва враг отступил, он начал рассыпать упреки направо и налево. Больше всего досталось Виктору за то, что тот не штурмовал мост накануне вечером; его не просто обругали, но и отстранили от командования, а его корпус передали Жерару, оставшемуся в живых герою атаки. Виктор признавал свою вину, но говорил, что он и так уже достаточно наказан: его зять Шато заплатил жизнью за нерадивость маршала. Слегка остыв, поскольку Виктор числился среди его старейших друзей, Наполеон отдал ему под команду две дивизии гвардии, но все равно Виктор должен был подчиняться Нею.

Виктор был не единственным высокопоставленным офицером, испытавшим на себе гнев императора. Один генерал был отчитан за то, что потерял пушки, а второй предан полевому суду, так как не сумел обеспечить свои батареи боеприпасами. Но на долю нижестоящих выпали похвалы. Император отдал должное бретонским национальным гвардейцам, сказав, что «жители запада всегда хранили верность монархии». Содержалась ли в его словах ирония? Запад в течение всей революции поддерживал Бурбонов. Гражданская война, запятнанная зверствами с обеих сторон, бушевала в Бретани и Вандее с того момента, как голова Людовика XVI скатилась в корзину, и до тех пор, пока Наполеон в роли первого консула не заключил мир с инсургентами.

В ночь на 18 февраля он ночевал в замке Сюрвиль и провел там весь следующий день. Среди писем, продиктованных им до отбытия, было и короткое послание к господину де Шампаньи, герцогу Кадорскому, который занимался тем, что впоследствии получило гордое или унизительное название «психологическая война». Это письмо лучше, чем какие-либо из выпущенных в то время декретов и бюллетеней, показывает, какое значение Наполеон придавал пропаганде. «Императрица прислала мне очень интересный портрет Короля Римского в польском костюме, читающего молитву… Мне бы хотелось, чтобы по этой картине была сделана гравюра с подписью „Я молюсь Богу за моего отца и за Францию“… Если эту небольшую гравюру можно выпустить за сорок восемь часов и пустить в продажу, она бы произвела великолепный эффект…»

Были и другие письма, и по крайней мере одно из них имело в будущем важные последствия. Это был приказ Коленкуру, все еще торгующемуся в Шатильоне, аннулирующий выданный ему карт-бланш и требующий настаивать на «Франкфуртских условиях». В тот же самый день Наполеон получил предложения союзников, составленные до его наступления на Монтеро. Они требовали возврата Франции к границам 92-го года и намекали на отречение императора. Перья шатильонских писцов не поспевали за событиями.

Тон этого последнего предложения разъярил Наполеона гораздо сильнее, чем можно было ожидать, ведь он уже давно знал, что на уме у самодержцев, и только что сам стал свидетелем, какое влияние серия побед оказывает на союзные советы. Вместо того чтобы ответить прямо, он отправил длинное письмо своему тестю, Францу Австрийскому. Это был прямой отказ отдать Бельгию и Антверпен, целью которого было вбить клин между союзниками с континента и их финансистом — Великобританией. Ответом на это письмо, кроме всего прочего, было поспешное предложение о новом перемирии, на что Наполеон сразу же согласился при условии, что военные действия на время предварительных переговоров прекращаться не будут и что Шатильонская конференция в основу своей работы положит «Франкфуртские условия». Теперь настала очередь союзников блефовать, и у них имелось десять ответов на один ход Наполеона. Собралась комиссия для выработки условий перемирия. Тем временем союзники договорились набрать Южную армию и отправили письмо Блюхеру о том, что, «какие бы слухи до него ни доходили, прекращения огня не будет».

Тем временем Наполеон занял Бре, а затем Ножан, пока Шварценберг стойко держал фронт перед Труа. Он был в шестидесяти милях к востоку от места, где несколько дней назад объявил, что его армия «стоит почти под стенами Парижа». Лишь один генерал из пяти наций коалиции сохранял хладнокровие, и это был Блюхер, самый крепкий орешек. Когда все его союзники, кроме Веллингтона, перешли к обороне, семидесятилетний пруссак был готов ударить снова. В ответ на срочный призыв со стороны союзников совершить отвлекающую акцию неутомимый старик внезапно появился в Мери, в том месте, где Сена поворачивает, делая длинную излучину на юг. Мери находилось примерно на равных расстояниях от Ножана и от Труа. Появление Блюхера там в то время с довольно значительными силами было военным чудом. Сам Наполеон не смог бы сделать лучше.

Поворачивая на юго-запад, чтобы остановить наступление Шварценберга на Париж, Наполеон оставил Мармона следить за Генералом Вперед. Но войск не хватало, каждое ружье требовалось для отражения русско-австрийского наступления, и поэтому части Мармона могли лишь наблюдать за побитым врагом. Блюхер кое-как наскреб боевую силу, способную вырваться из Шалона и пройти на юг по аренам его недавних поражений. Его внезапное появление на правом берегу Сены стало неприятным сюрпризом для французов. Однако его сил было недостаточно, чтобы причинять им много беспокойства, и Наполеон отправил Удино отбросить Блюхера и занять ту часть Мери, которая лежала на левом берегу реки. Пруссаки отошли, как обычно, разграбив город. Тогда Наполеон продолжил наступление на Труа, приказав сдерживать прусского слона-бродягу Мармону, который с 8-тысячными силами прикрывал Париж со стороны Сезанна, и Мортье с 10 тысячами солдат, стоявшего дальше к северу в Суассоне. 70-тысячная армия Шварценберга встала фронтом перед Труа. В тот момент похоже было, что австриец готовится к битве.

Но если он и собирался сражаться, то передумал. Прикрывая город, он неожиданно отступил на восток до Бар-сюр-Об, и победоносные французы поспешили занять ключевой город, который оставили всего две недели назад.

Ситуация совершенно изменилась. Только что союзники катились неостановимой, как казалось, волной на Париж по двум дорогам, и жители деревень, прослышав про прусские зверства, покидали дома и устремлялись к столице. В Труа несколько роялистов нацепили белые кокарды и послали к царю депутацию, которая заявила о желании французов восстановить Бурбонов на престоле. «Господа, — сказал Александр, который мерился силами с Наполеоном еще с 1805 года, — вы несколько торопите события». Маленькая роялистская фракция бежала, когда французы отбили город, но оставила в Труа некоего шевалье де Гуаля, одного из тех аристократов, которых Наполеон пригласил вернуться в страну, когда слава империи была в зените. Сейчас шевалье расплатился за свою приверженность старому режиму. Он был приговорен и выведен на расстрел с плакатом на шее: «Я предатель моей страны». Де Туаль умер храбро, до конца сохранив верность Бурбонам.

Союзники сейчас пребывали в такой растерянности, что можно было предпринять что-нибудь крупномасштабное. Моральное значение побед при Шампобере, Монмирее, Вошане и Монтеро далеко превосходило их военное значение, хотя и оно было существенным. Основное войско союзников отошло за сотню миль от столицы, продвижение Блюхера было остановлено; тысячи пленников, прошедших по Парижу, засвидетельствовали реальное французское превосходство, и было захвачено множество боеприпасов. Однако возможность извлечь из всего этого выгоду находилась в руках человека, пока не вступавшего в бой, пятидесятишестилетнего Ожеро, маршала Франции и герцога Кастильоне — этот титул он получил за блестящую работу во время первой Итальянской кампании Наполеона восемнадцать лет назад.

Уже на второй неделе февраля Наполеон осознал колоссальные возможности резервной армии Ожеро в Лионе и приказал ему перерезать со своими 25 тысячами людей коммуникации союзников. Этот приказ Ожеро вручили 13 февраля, когда Блюхер получал взбучку при Бошане, но Ожеро никак не отреагировал. 16 февраля Наполеон писал ему снова, чуть ли не умоляя его о сотрудничестве, но Ожеро под всеми возможными предлогами продолжал стоять под Лионом. Преследуя Шварценберга, Наполеон писал ему в третий раз из Ножана; в его настойчивых призывах к старому товарищу по оружию, с которым он разделил столько триумфов, есть что-то жалкое. Отметая оправдания Ожеро, он восклицает: «Я выиграл бой у Нанжи с бригадой драгун из Испании, которые не слезали с седла с тех пор, как покинули Байонну. Вы говорите, что шесть батальонов Нимской дивизии сидят без формы и обмундирования и не обучены. От Ожеро ли я слышу подобный довод! Я уничтожил 80 000 врагов батальонами новобранцев, не имеющих патронных сумок и в лохмотьях вместо мундиров… Вы говорите, что у вас нет денег, — и откуда же, Боже мой, вы их надеетесь получить? Вы их и не получите, пока не отобьете у врага. У вас мало упряжных животных? Конфискуйте их откуда угодно. У вас нет запасов продовольствия? Но это просто смехотворно. Я приказываю вам выступить в течение двенадцати часов после получения данного письма, чтобы принять участие в кампании. Если вы — по-прежнему Ожеро из Кастильоне, ваша должность останется при вас; если ваши шестьдесят лет лежат на вас тяжелым грузом, вы можете уйти в отставку, передав командование старшему из числа ваших офицеров. Страна находится в опасности. Ее может спасти только смелость и преданность, но никак не лень и промедление. У вас имеется ядро в виде 6000 отборных солдат. Даже у меня нет стольких, однако я уничтожил три армии, взял 40 000 пленных, захватил 200 пушек и трижды спас Париж… Тот образ жизни, который вы вели последние несколько лет, сейчас не поможет; вам понадобятся ваши старые сапоги и решительность, которые привели вас к победе в 93-м году. Когда французы увидят ваш плюмаж в первых рядах армии и вас самих, первым идущим навстречу ружейному огню, вы сможете делать с ними все, что захотите…»

Но эта вдохновенная мольба не задела учителя танцев и фехтования из Лиона и даже не побудила его послать заместителя, чтобы перерезать дороги, связывающие союзников с их складами боеприпасов и резервами к востоку от Рейна. Столько сражений, сколько выпало на долю Ожеро, удовлетворили бы любого жадного до приключений человека. Он устал и лишился иллюзий, и новые награды или славная гибель на поле боя его давно уже не манили. У него не было желания разделять судьбу Ланна, Бесьера и Понятовского. Не любил он и войну ради войны, в отличие от Нея и Удино. Он был изможден, заразился цинизмом, огрубел от множества ран и пресытился славой. Ожеро оставался на месте до 28 февраля, а тогда уже было слишком поздно.

Шварценберг в Бар-сюр-Об тоже диктовал письма и объяснял, если не к удовлетворению своего повелителя, то к своему собственному, в какой момент его тщательно рассчитанный план по захвату Парижа пошел насмарку. «Поражение означало бы отступление не за Об, а за Рейн», — заявлял он, имея в виду свое поспешное отступление от Труа, и дальше расписывал все ужасные опасности войны с победоносным врагом в стране, где все крестьяне настроены враждебно и с готовностью снабжают врага запасами и подкреплениями. Его доводы отчасти подействовали на самодержцев, и они, похоже, не потеряли веры в своего генерала. Они терпеливо помешивали дипломатическое варево, в то же время перегруппируя силы и снова требуя от Блюхера давить между Сеной и Марной.

Понимая, что с новой прусской угрозой нужно что-то делать, Наполеон переложил задачу преследования Шварценберга на Макдональда и Удино, а сам снова повернул на север. Дипломаты продолжали конференцию, одним глазом смотря в карты, а другим — в последние сводки с поля боя. После отбытия Наполеона к ним отчасти вернулась уверенность. В первые дни марта в Шомоне был заключен новый договор с Англией. В обмен на ежегодные пять миллионов фунтов стерлингов, которые следовало делить поровну между союзниками, каждый государь обещал выставлять в поле по 150 тысяч человек, «при необходимости в течение двадцати лет», если только Наполеон не согласится на старые границы монархической Франции. Энергия и инициатива Наполеона стали катализатором для их страхов и зависти, и историки восхваляют кратковременный эффект их решимости вести совместную борьбу против Наполеона. Но не следует забывать о долговременных последствиях решений, принятых в Шомоне в марте 1814 года, так как в их число входит Венский конгресс, приговоривший еще нерожденных европейцев жить еще целый век при абсолютизме. Завоевания Наполеона ускорили развитие национализма, но свержение Наполеона силой оружия остановило его рост на большей части тех земель, по которым прошли французские армии. Финальная победа царя и его союзников вырвала Европу из-под власти одного гениального человека, но отдала континент по частям под власть злобных и некомпетентных тупиц. Она принесла мир, но мир, навязанный виселицами и позорными столбами, а вместе с ним — бесконечный поток политических ссыльных в Сибирь, надругательство над Польшей, казачьи погромы, баррикады 1848 года и, самое катастрофическое, — марш прусских сапог, который привел к бойне на Западном фронте, а в конце концов и к Дахау. За все это должны ответить Габсбурги, Гогенцоллерны, Бурбоны и Романовы, и Джон Буль, их финансист, должен сидеть рядом с ними на скамье подсудимых.

Глава 12

Умирающий гладиатор

I

Даже военный гений должен вступить в контакт с врагом, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Это Наполеон с успехом проделывал между 9 февраля, когда он пошел на север навстречу Блюхеру, и 18 февраля, когда стремительно преодолел тридцать миль между Марной и Сеной, чтобы разбить Шварценберга и отбросить его к Труа и Бар-сюр-Об. Но боевые действия шли уже в четырех районах, разделенных огромными расстояниями, которые вкупе с дурными дорогами мешали Наполеону своим присутствием влиять на события или хотя бы оценивать ситуацию иными способами, нежели только предположения.

Самым дальним и недоступным из этих районов были крепости к востоку от Рейна; часть из них сдалась еще до того, как Наполеон начал свою молниеносную кампанию. Самая важная из них — Гамбург — еще держалась, и Даву, маршал, для которого личная преданность стала религией, никогда бы не капитулировал, невзирая на недовольство горожан, нехватку продовольствия и нулевую вероятность того, что к нему придут на выручку. Мрачный, но пунктуальный даже в ужасных условиях продолжительной осады, Даву держался, зная, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы ему помочь, но он решил исполнить свой долг до самого конца.

Бернадот, еще не оставивший надежды войти в Тюильри в качестве Карла, императора Франции, всю зиму усмирял Данию, но не выпускал из виду Антверпен, где оборонялся республиканец Карно, которому сейчас император тоже ничем не мог помочь. Никак Наполеон не мог и повлиять, разве что косвенно, на судьбу людей наподобие капитана Барре, запертого в разрушенных пригородах Майнца. Вдоль Рейна сражения в целом уже прекратились; и французам, и союзникам, и солдатам, и гражданским лицам требовалась вся их выносливость, чтобы пережить жестокие морозы (в том году замерзли и Рейн, и даже Темза) и вспышку свирепого тифа. Во время осады Майнца умерло и было похоронено в траншеях, засыпанных известью, 30 тысяч солдат и мирных жителей. Продовольствие, однако, было в изобилии и, несмотря на ужасающую смертность, работали кафе и театры, часто устраивались балы и концерты. «Я часто ходил в театр, — вспоминает Барре, — чтобы забыть о всех тяготах времени». Судя по доходившим до них вестям о том, что творится в мире, французы, защищающие Гамбург, Антверпен и Майнц, могли с тем же успехом находиться в Тимбукту. Множились слухи — как ободряющие, так и наоборот, — но защитники не получали ни подкреплений, ни новых приказов.

Для Эжена, вице-короля Италии, по-прежнему оборонявшегося на Минчио от численно превосходящей австрийской армии, ситуация была почти столь же отчаянной. Он имел связь с императорским штабом, но не осмеливался ни на что, кроме исключительно оборонительной тактики, поскольку король Мюрат со своими неаполитанцами шел на север к реке По и почти наверняка уже заключил союз с врагом. Почти наверняка; в этом была причина нерешительности Эжена, ибо пока что король Неаполитанский не вступал в бой со своими соотечественниками, а приказы, отданные вице-королю, четко гласили: «Обороняйте Италию, пока Мюрат открыто не выступит против вас. Если он это сделает, ведите вашу франко-итальянскую армию через Альпы мне на помощь».

Для такого добросовестного командира, как Эжен Богарне, ситуация оборачивалась ужасным напряжением. Под его началом состояло 36 тысяч человек, в том числе 24 тысячи французов (по большей части — уроженцев Италии) и 12 тысяч итальянцев. Против него на другом берегу Минчио выстроились армия австрийского генерала Бельгарда, насчитывающая более 70 тысяч бойцов, небольшая 8-тысячная англо-сицилийская армия и, как стало известно Бельгарду, 24 тысячи неаполитанцев Мюрата. Эжена тревожили не только военные, но и личные проблемы. Его преданная жена Августа Баварская, находившаяся на седьмом месяце беременности, вместе с детьми оказалась на территории, оккупированной врагом. К счастью для нее, австрийский командующий оказался благородным воином. Эжен писал к нему с просьбой дать проход сборщикам дров для своей полузамерзшей армии. Разрешение было получено вместе с заверениями, что жене Эжена в Милане ничто не угрожает.

Несмотря на этот обмен учтивостями, события в Италии стремительно развивались. 31 января Мюрат вошел в Болонью, от которой не так далеко до Мантуи, где стояло правое крыло Эжена, а 8 февраля Бельгард атаковал 17-мильный фронт Эжена вдоль реки от Мантуи до Пескьеры на озере Гарда.

Местность давала преимущество французам. Оба берега реки изобиловали виноградниками, крутыми откосами и каналами, но врагов было более чем вдвое больше, и Бельгард полагался на поддержку Мюрата, который находился всего лишь в тридцати милях оттуда. Похоже, он знал короля-гасконца далеко не так хорошо, как полагал. Мюрат дождался окончания боя, а когда после целого дня кровопролитных сражений австрийская атака захлебнулась, начал делать Эжену осторожные жесты примирения.

Положение Эжена стало менее напряженным с прибытием кое-каких итальянских войск из Испании, а когда погода начала улучшаться, с севера пришли вести: гонец сообщил подробности побед Наполеона над пруссаками на Марне. Ночью 17 февраля (всего через четыре дня после боя при Вошане) австрийцы услышали пушечный салют, раздававшийся на французских позициях. Французы праздновали триумфы императора под Парижем.

Таше, адъютант Эжена, поспешил на Марну с известием о победе Эжена на Минчио. Найдя в Нанжи императора, который готовился к атаке на Монтеро, он получил приказ немедленно возвращаться и передать Эжену, чтобы тот держался изо всех сил. Таше вернулся в Мантую 25 февраля. Он проделал поездку туда и обратно посреди зимы за семнадцать дней — по этому мы можем судить, какие требования предъявлялись к императорским гонцам — и застал вице-короля в ярости. Эжен только что получил письма от своей матери Жозефины и сестры Гортензии, которые умоляли его «подчиняться приказам императора, оставить Италию и прийти на помощь родной стране». Было очевидно, что обе писали по требованию Наполеона. Жозефина прибавляла: «Франции нужны все ее дети».

Эжен не любил подобных понуканий. Подобно Нею, он был крайне чувствителен, когда речь шла о его чести, и за этим вмешательством юбок усмотрел сомнения императора в его верности. И похоже, его подозрения подтвердились с прибытием, сразу же после донесений Таше, второго письма. Наполеон приказывал Эжену отослать жену и детей во Францию, и вице-королева поняла это так, что она станет заложницей, отвечающей за лояльность своего мужа.

Эжен был не из тех, кто молча лелеет в себе свои горести. Он сразу изложил свое негодование на бумаге, указывая, что ему был отдал четкий приказ удерживать Италию, если только не нападет Мюрат, а этого пока что не случилось — наоборот, Мюрат намекал, что при известных обстоятельствах порвет со своими нынешними союзниками! Заявив, что полученные им приказы в этом отношении трактуются совершенно однозначно и что соответствующие условия пока не наступили, Эжен далее описывает, что случится, если он начнет отступление. Его итальянцы и рожденные в Италии французы, писал он, будут дезертировать массами, и ценой за то, что остатки армии явятся на защиту Парижа, станет потеря всей Италии! Задним числом изучая ситуацию, в которой находился Эжен, нельзя не сделать вывод, что Наполеон ошибался, а его преданный помощник был прав.

Августа, в равной мере оскорбленная, не пожелала становиться, согласно приказу императора, беженкой или заложницей. Неся в себе нерожденного ребенка, она добралась до Мантуи, чтобы до конца оставаться рядом с любимым человеком. Ее ребенок, девочка, родилась 13 апреля в герцогском дворце. Еще лежа в постели, молодая мать услышала залпы вражеской артиллерии. Австрийцы отмечали вход союзников в Париж. Вскоре во дворец прибыл посланник Франца Австрийского с предложением провести переговоры. Это был учтивый, располагающий к себе мужчина, которого потерянный в сражении глаз не портил, а лишь сильнее украшал. Он носил черную повязку на глазу и очень быстро сходился с дамами. Его звали граф Нейперг, и он занял свою нишу в истории. Через несколько месяцев после прибытия в Мантую ему предстояло соблазнить вторую жену Наполеона, двадцатичетырехлетнюю Марию Луизу. Как соблазнитель бывшей императрицы, он пользовался уникальным преимуществом: он лег в постель юной женщины с благословения ее отца.

Четвертым районом боев, который Наполеон практически никак не мог контролировать, был осажденный юго-западный уголок Франции, где Сульт со своим 50-тысячным войском попал в весьма затруднительную ситуацию.

Начиная с июльских сражений в Пиренеях Никола Сульт, сын провинциального нотариуса, когда-то мечтавший стать деревенским пекарем, сделал все, что можно было ожидать от человека, командующего угнетенной, деморализованной армией, которой противостоит тройной союз, возглавляемый вторым в мире полководцем того времени.

Отброшенный от реки Нивель и сейчас сражающийся на французской земле, Сульт укрепил Байонну и временно задержал продвижение Веллингтона на север. Здесь было не так холодно, как в речных долинах Северо-Восточной Франции, но почти так же ветрено и гораздо более дождливо. Пиренейские реки вышли из берегов, а дороги превратились в трясины, непроходимые для воинских колонн и конвоев с припасами. В начале зимы война надолго замерла: Сульт окопался на правом берегу Нивели, а пиренейские ветераны Веллингтона встали лагерем в «тупике», по определению одного союзного офицера — справа была бурная река, слева море, а за спиной Пиренейский хребет. В их руках находился всего один приморский город — Сен-Жан-де-Люз, зато впереди лежала мощная крепость Байонна со стойкими защитниками и значительным гарнизоном.

Стрелок Кинсайд, верный своей натуре, постарался как можно лучше устроиться на время этого затишья, поселившись вместе со своими людьми в местном замке, принадлежавшем семейству д’Аркангю, и помогая своим хозяевам уничтожать запасы кларета в погребе.

Перед Веллингтоном, перешедшим французский рубеж, стояла двоякая проблема. Он должен был так или иначе разбить Сульта и открыть себе путь на обширную французскую равнину. Кроме того, он должен был заслужить расположение местных жителей, чтобы не допустить опасности народного восстания.

Его обширный испанский опыт говорил ему, что армия завоевателей, какой бы сильной и оснащенной она ни была, не может успешно действовать на территории, где каждая женщина, ребенок и старик — потенциальные убийцы, грабители и шпионы. Именно этот фактор в гораздо большей степени, чем все иные, ответствен за поражение французов к западу от Бидассоа; кроме того, на враждебной территории ни одна телега не сможет передвигаться без сильного конвоя. Веллингтон обладал численным превосходством. Со своими испанскими и португальскими союзниками он значительно превосходил своей силой врага, но после долгих размышлений (Веллингтон никогда в своей жизни не действовал под влиянием импульса) он решил отправить большинство испанцев домой, оставив только самых дисциплинированных.

Объясняя, зачем ему понадобилось таким образом сокращать свои боевые силы, он сказал, что его испанские солдаты получают такое ничтожное жалованье и пропитание, что они будут вынуждены грабить, — а ничто скорее не заставит французов начать партизанскую войну. Сам лично он стоял за полное умиротворение. «Я потерял тысячи офицеров и солдат не для того, чтобы грабить французов», — добавлял он и принимал самые жесткие меры, чтобы обеспечить приличное поведение своих людей. «Тупик» круглые сутки патрулировали военные полицейские, и любого мародера, пойманного на месте преступления, тут же вешали. В армии Веллингтона находилось очень много профессиональных воров и контрабандистов, и те, кто грабил Бадахос и Сан-Себастьян, ворчали по поводу этого скорого суда. Один бедняга, которого собирались вешать, протестовал, утверждая, что не может понять, почему ему нельзя грабить во вражеской стране.

Такая политика принесла обильные дивиденды. Баски, конечно, очень удивились, сообразив, что угощают армию дружелюбных иностранцев, которые не только сами кормят себя и уважают частную собственность, но и платят по ценам черного рынка за товары, выставленные в витринах лавок. Как и любой народ, которому на голову сваливаются праздношатающиеся туристы, они постарались воспользоваться возможностью, но некоторые из них, особенно те, кто воевал в рядах Великой армии, медленно оправлялись от своего изумления. Бывший служака, хозяин гостиницы, подав английскому офицеру обед, онемел от изумления, когда клиент попросил счет. Другие привыкали быстрее. Цена на птицу взлетела подобно одной из ракет Конгрива, и Кинсайд так отзывается о лавках в Сен-Жан-де-Люзе: «Они были слишком маленькими, чтобы вместить и товары, и совесть продавцов… Я частенько жалел, что врагам не предоставилась возможность хотя бы несколько минут похозяйничать в их собственных лавках; тогда бы те хоть в какой-то мере были наказаны за свои грехи уже в этом мире». Как можно было ожидать, мирные жители вскоре перестали считать англичан врагами. Британский солдат имеет склонность заводить друзей на оккупированных территориях. В грядущем столетии это не раз случалось в войнах, проходивших что на Ганге, что на Рейне.

Но с Сультом было еще далеко не покончено. Когда Веллингтон, тщательно оценив риск, переправил часть своих уменьшившихся сил на правый берег Нивели, маршал напал, обрушившись всеми своими силами сперва на 30 тысяч солдат Хоупа, зажатых между рекой и морем, а потом, когда эта атака захлебнулась, на 14-тысячное войско генерала Хилла на правобережных высотах над Сен-Пьер-д’Ируб. Хоупу пришлось тяжело. Он сам был дважды ранен и потерял 1700 человек, в том числе, как ни странно, более 500 пленными. Почти никогда не случалось, чтобы столько людей Веллингтона попало в плен в одном сражении. Укрепившись в своем замке, бойцы Легкой бригады без труда отбили атаку. Кинсайд записывает, что один офицер и один сержант были убиты на открытом месте, после чего его снайперы весь день подстреливали французов, пытавшихся подползти к телам. Наконец появился французский офицер, размахивавший белым флагом и указывавший на нескольких человек с лопатами. Судя по всему, враги собирались не грабить мертвецов, а хоронить их. Вся стрельба тут же стихла. Здесь война еще велась по-джентльменски.

Но краснолицый «фермер» Хилл с трудом выдержал яростную французскую атаку. Разлившаяся река не позволяла получить подкрепления, а некомпетентность либо трусость двух полковников усугубила ситуацию. Известно, что это был второй случай, когда подчиненные Хилла слышали, как их начальник ругается, и что Веллингтон, узнав об этом экстраординарном событии, заметил: «Если Хилл начал ругаться, лучше уйти с дороги». Однако «фермер» держался, и, когда Веллингтон прибыл с подкреплениями, французы отошли. Две атаки стоили им почти 5000 человек, не считая дезертирства 1400 немцев, которые, подобно их соотечественникам в Лейпциге, перешли на сторону врага во время боя.

Всю остальную часть декабря и январь обеим сторонам мешала что-либо предпринять дурная погода. И лишь 14 февраля, в тот день, когда Наполеон, разбив Блюхера, повернул к Сене навстречу Шварценбергу, Веллингтон сделал новый ход, на этот раз направившись маршем на восток с целью совершить дальний фланговый охват бдительного противника. Французам приходилось постоянно менять позиции. Хоуп, форсировав Адур, блокировал Байонну, в то время как полевая армия Сульта маневрировала вслед за главными силами Веллингтона и в конце концов попыталась снова закрепиться в Ортезе.

Веллингтон снова имел численное преимущество, так как во время передышки Наполеон забрал у Сульта три кавалерийские бригады, две пехотные дивизии и пять батарей, а итальянские части отправились на подмогу Эжену, стоявшему на Минчио. Невзирая на это, Сульт сражался упорно и умело, и англичане заплатили высокую цену за продвижение вперед. Среди раненых в тот день оказался и почти неуязвимый Веллингтон, которому в ногу попала ружейная пуля на излете. Байонна держалась до конца войны, но Бордо, вечный рассадник пробурбонских интриг, с радостью приветствовал завоевателей. Сульт упрямо и с некоторым фатализмом направился к Тулузе, куда вслед за ним двинулся и Веллингтон со своей обычной осторожностью. Задняя дверь Франции была широко распахнута.

II

Удар Наполеона по Блюхеру, третий за период немногим более месяца, и последний в этой стремительной кампании, соответствовал схеме старых стратегических решений тех дней, когда будущий император вел свою оборванную армию на сардинцев и в перемежающихся боях, которые тянулись семнадцать дней, вынудил их к сепаратному миру. Именно таким был излюбленный способ Наполеона вести войну: ударить по слабейшему из противников, стремительно воспользоваться плодами победы, после чего бить тех, кто остался в поле. В этих случаях его лозунгом были быстрота, внезапность и сосредоточение сил на одном узком секторе фронта. Этот метод применялся с впечатляющим успехом не только в Италии, но также в Ульме, Аустерлице, Йене и Фридланде, а позже во время Дунайской кампании 1809 года, когда, повернувшись спиной к Испании, Наполеон бросился через всю Европу громить восставших австрийцев. В каком-то смысле он использовал ту же самую схему (только с гораздо большим размахом) в 1812 году, нанося, как он надеялся, ошеломляющий удар по России, самому грозному из его врагов, чтобы отбить у остальных охоту воевать. Эта же идея руководила им в Саксонии вплоть до того момента, когда он неохотно сосредоточил свои силы под Лейпцигом. Сейчас, ведя почти безнадежную борьбу под стенами собственной столицы, Наполеон не видел причины прибегать к более осторожным методам. Старый принцип — сосредоточивать силы, разделять врагов и бить их поодиночке — работал хорошо.

Удивительна не предсказуемость Наполеона, а то, что союзники, имевшие намного больше людей, пушек и денег, по-прежнему давали ему полную возможность вытворять с ними все, что ему захочется, и даже не пытались объединиться и прорваться к Парижу. Веллингтон, находившийся вдали от главного театра, с презрением отзывался об их диспозициях: «Да я бы так капралов в караул не посылал!» Но самодержцы, ослепленные взаимо-противоречившими интересами и комплексом неполноценности, упорствовали в своих заблуждениях. Доблестный старик Блюхер единственный среди них продолжал свои неуклюжие, дорогостоящие попытки ухватить крокодила за хвост, в то время как его союзники танцевали гавот на периферии зоны боевых действий, оставив его делать всю черновую работу. Бернадот, все с большим подозрением наблюдавший за знаками расположения, которые союзники выказывали бурбонским принцам, по-прежнему торчал в Брюсселе с 23 тысячами шведов и даже начал нерешительные переговоры со своим свояком Жозефом Бонапартом. Англия, за исключением того, что снабжала союзников деньгами, делала все возможное, чтобы остановить неуловимого Сульта, скапливающего свои силы под Тулузой. Мы видим печальную картину раздельных советов, нерешительности, а иногда и трусости или чего-то очень на нее похожего со стороны таких людей, как Шварценберг и его штаб.

Новое наступление Блюхера на Париж через Мо было с его стороны актом отчаянной храбрости. Переправившись через Урк, он попытался подойти к Мо с севера, но Мармон и Мортье отразили удар, и Блюхер отступил вверх по долине Урка в направлении Суассона. Тогда Наполеон, двигаясь на северо-восток, пересек Марну с намерением нанести страшный фланговый удар по прусским колоннам. В Суассоне стоял надежный французский гарнизон, и это был логичный ход, поскольку Блюхер мог отступать лишь на восток, так как Суассон мешал ему отходить на север. За Блюхером по пятам шли Мортье и Мармон, получив из Парижа в подкрепление 6000 новобранцев.

Но затем произошла одна из тех случайностей, которые обессмысливают планы, высиженные над картами и официальными отчетами. Суассон не устоял перед Блюхером и превратился из камня преткновения в убежище и источник столь необходимых подкреплений. Гарнизон из 1400 поляков во главе с неопытным командиром сдался после ультиматума двух вражеских корпусов под командованием Бюлова и Винценгероде. Здесь, после бесполезных блужданий по снегу и грязи, Блюхер неожиданно получил возможность отдохнуть и восстановить силы.

Если Наполеона охватило отчаяние, когда ему сообщили о перемене ситуации, он никак этого не показал. 5 марта он со своей армией голодранцев перешел Эну и занял Реймс. Изменив свои намерения, он решил расширить клин между пруссаком и его союзниками на юге, и, возможно, даже на этом этапе в его мозгу вырисовывались контуры плана, который он обдумывал до Лейпцига, — повернуться спиной к длинным колоннам завоевателей и направиться на восток, прямо к Рейну, надеясь, что войска коалиции беспорядочно бросятся в погоню и покинут Францию.