Помоги проекту - поделись книгой:
После ухода верных баварцев Наполеон созвал поляков и предложил освободить их от союзнических обязательств. Но они решили сражаться дальше. Ничего другого им не оставалось. Было очевидно, что их родина теперь будет поделена между Россией, Австрией и Пруссией, и самый большой кусок потребует царь. Понятовский мог бы достичь высоких чинов в русской армии, если бы не был таким патриотом. Но он предпочел связать свою судьбу с человеком, который всегда обещал восстановить древнее королевство, но так и не сделал этого, после чего до конца жизни сожалел о невыполненном обещании. Когда царь и его союзники приближались к восточному берегу Рейна, польским солдатам не на что было рассчитывать в Польше. Все они до единого остались в рядах Великой армии и почти все погибли в ее последних битвах.
Ханау, последнюю серьезную битву кампании, сравнивают с битвой под Красным, западнее Смоленска, в ноябре 1812 года. Их сходство очевидно.
И та и другая закончились неожиданной победой потрепанной французской армии, открывшей себе дорогу к отступлению. Кроме того, и в том и в другом случае людей в атаку вел лично Наполеон, что повышало боевое рвение солдат.
Марбо, возглавлявший легкую кавалерию Эксельманса — его бригада была составлена из 23-го и 24-го егерских полков, — имел сомнения в разумности походного порядка. Дорога шла через густые леса, окружавшие ущелье Гелухаузен, прорытое рекой Кинциг, и, по его мнению, кавалерию следовало поставить в арьергарде, заменив ее рассыпной цепью стрелков. Но никаких приказов на этот счет не последовало, и легкие кавалеристы продолжали углубляться в ущелье, пока на повороте не столкнулись нос к носу с гусарами Отта — авангардом австро-баварской армии, стоявшей в Ханау. Марбо мгновенно узнал врагов по их театрально-красивой форме. «Можно было подумать, что они явились с бала или из театра», — пишет он, сравнивая их сверхшикарное облачение с мундирами собственных эскадронов, вобравшими в себя дым, пыль и лагерную грязь двух кампаний. Но красивая форма не помогла выдержать атаку французских егерей. Не потеряв ни одного человека, Марбо обратил гусар в бегство, и в этом преследовании австрийцы потеряли более двухсот человек убитыми и ранеными. «Мы захватили, — пишет Марбо, — множество превосходных лошадей и мундиров с золотым шитьем».
Вырвавшись из ущелья, егеря ожидали увидеть строй вражеских пехотных батальонов, но, к счастью для них, враги сделали ту же ошибку, что и французы. Там стояла только кавалерия, и ее увлекли за собой бегущие гусары. Беглым шагом подошла французская пехота, приготовившись к генеральной атаке. Настроение в имперском лагере царило отчаянное. Либо враг будет разбит и рассеян, либо ни один уцелевший под Лейпцигом не доберется до Рейна.
Следующим утром, 30 октября, стало ясно, что генерал Вреде сделал ту же ошибку, что и Макдональд на Кацбахе, — поставил большую часть своих людей спиной к реке, к тому же их первая линия оказалась на краю леса. Деревья не давали оценить малочисленность французов — не более 6000 штыков, готовых к атаке, плюс кавалерия Себастиани.
По словам Марбо, бой больше походил на охоту — схватки, перемещавшиеся от дерева к дереву и с поляны на поляну, но, когда враг был выбит из леса, французы наткнулись на главную боевую линию врага в 40 тысяч солдат, которых прикрывала батарея из восьмидесяти пушек. В тылу у баварцев находился единственный Ламбойский мост, и, если бы Наполеон мог ударить всеми своими силами, битва закончилась бы через час полным уничтожением и пленением армии Вреде. Однако этого не произошло, так как корпуса Мортье, Мармона и Бертрана вместе с большинством пушек застряли в ущелье, где накануне легкая кавалерия встретила гусар Отта, но Вреде упустил возможность провести контратаку, чтобы загнать французов обратно в лес. Вместо этого Наполеон устроил нечто вроде Лоди или Арколы: подвел гвардейскую артиллерию, которой командовал генерал Друо*, и, как только артиллеристы установили пятнадцать пушек на позиции, открыл яростный огонь, наращивая его мощь по мере прибытия новых пушек. Пороховой дым продолжал скрывать слабость французских линий, но, когда внезапный порыв ветра отогнал дым и взору баварцев открылись кивера гвардии, их ряды поколебались. С имперской гвардией не осмеливалась встретиться пехота ни одного континентального государства, даже когда французы отступали. В попытке исправить ситуацию Вреде бросил в атаку на пушки всю имеющуюся кавалерию, и через мгновение французских артиллеристов захлестнул поток конницы.
В этот момент Вреде, должно быть, полагал, что бой выигран и ему выпала честь захватить Наполеона или, по крайней мере, отшвырнуть его на штыки лейпцигских победителей. Ситуацию спас один человек, а именно — генерал гвардии Друо.
В Великой армии было немало эксцентричных фигур. Мюрат мчался в бой в розовых лосинах, размахивая золотым жезлом. Ланн во время коронации Наполеона «успокаивал совесть», ругаясь в течение всей церемонии. Кафарелли отправился на войну с деревянной ногой. Бертье молился перед алтарем, сооруженным в честь его любовницы, прекрасной мадам Висконти. Друо был иным. Его отличала глубокая религиозность. Нередко видели, как во время затишья на батарее он читает свою карманную Библию. Ему бы следовало находиться в рядах воинства Кромвеля, а не среди закаленных профессионалов Великой армии. Победой под Ханау французы обязаны ему. При бешеном натиске вражеской кавалерии он обнажил палаш, собрал канониров и отражал все попытки захватить или заклепать его пушки. Это сопротивление дало Наполеону время организовать контратаку. Все верховые, нашедшиеся в центре французских позиций, — мамлюки, конные гренадеры, уланы, драгуны и егеря — одной неудержимой лавиной помчались в схватку, разорвали кольцо кавалеристов, окруживших батарею Друо, после чего ринулись галопом на пехотные каре Вреде. Вскоре вся баварская армия бежала к единственному мосту, ведущему в Ханау.
Большинство беглецов спаслись благодаря своевременным и храбрым действиям местного мельника. Этот человек, выбежавший из дома под град пуль, закрыл шлюз своей мельницы на берегу Кинцига, благодаря чему те, кто не попал на мост, смогли перейти реку по плотине. Король Баварии впоследствии наградил мельника, назначив ему и его семье значительную пенсию. Несмотря на это, французы преследовали врага до самого города, и ночью вражеские посты находились так близко друг от друга, что пришлось семь раз менять пароль.
Баварцы были жестоко потрепаны, но не уничтожены. На следующий день Мармону пришлось штурмовать город, что он сделал без больших потерь, захватив 4000 пленных. Наполеон, вставший лагерем в лесу, послал за главным магистратом и наорал на него за то, что тот дружески принял соотечественников. «Я не могу приказать вам любить французов, — сказал император, — но я полагал, что в ваших интересах дружить с Францией, а не с Россией». Бедняга префект, конечно, не предвидел такого последствия прибытия в его город Вреде с 50 тысячами человек, похвалявшегося, что захватит императора и не даст Великой армии вернуться во Францию. Напоминая, что граждане Ханау целых семь лет были верными союзниками французов, префект умолял о пощаде.
Ожеро, некоторое время управлявший этим округом, встал на сторону мэра. «Хорошо, — проворчал император, — доставайтесь казакам», — и отправился во Франкфурт.
Ханау вполне мог оказаться последним боем для капитана Барре. Вскоре после окончания сражения он грелся у костра, когда прилетевшее ядро убило оказавшегося по соседству морского артиллерийского командира, отскочило и пролетело между Барре и его товарищем, осыпав их раскаленными углями и ошметками картошки, которую они пекли. В смысле пропитания Барре в этом походе особенно не везло. Вор лишил его завтрака, ядро — обеда, но, когда горнист, самовольно отлучившийся на три дня, умилостивил своего начальника курицей, Барре пришлось разделить ее со своим майором, генералом Жубером, генералом Лагранжем и двумя другими старшими офицерами. «Шесть до смерти голодных мужчин вокруг несчастной курицы, которой не хватило бы, чтобы утолить зверский аппетит хотя бы одного из нас». На долгом пути к Рейну капитан совершенно пал духом. Тягостно на него подействовал случай в деревне восточнее Ханау. Здесь он стал свидетелем самоубийства раненого новобранца, который выбросился из окна. Несчастного домовладельца, несмотря на заступничество Барре, схватили, обвинили в убийстве солдата и казнили на месте. Таким профессионалам, как Барре, было больно смотреть, как бойцы Великой армии под влиянием бесконечных несчастий превращаются в банду разбойников. Человек, повидавший множество кровопролитий, был настолько потрясен подобным инцидентом, что вспоминал его много лет спустя, и это свидетельствует, что младшие офицеры наполеоновской армии до конца сохранили воинскую честь и чувство дисциплины.
Ханау едва не стал последним днем и для Марбо. Жизнь полковнику снова спас его турецкий конь Азолан, который провез его по самому обрыву при спуске с Кацбахского плато в августе. Во время всеобщей кавалерийской атаки 30 октября Марбо и его трубач застряли в упавших деревьях около горящего фургона с порохом. Несколькими конвульсивными прыжками Азолан вырвался вперед и спас своего наездника от взрыва, но юного трубача разорвало на куски. Всего лишь утром юноша поразил маршала Макдональда, под огнем читая наизусть «Эклоги» Вергилия. Шотландец воскликнул: «Ну парень! Его памяти нет дела до того, что творится вокруг!»
Были и такие, кому не под силу оказалось прорваться через кольцо врагов. Один из них Жозеф Берта — образчик призывников 1813 года. Изнуренный переходами и сражениями на пустой желудок, проливными дождями и жаром лихорадки, Берта умирал на обочине дороги. Его подобрал и отвез во Францию артиллерист, сопровождавший один из последних фургонов армейского обоза. Такой счастливый исход был нетипичным. Мальчишки, выдержавшие ужасные канонады под Лютценом, Баутценом, Дрезденом и Лейпцигом, устилали собой всю дорогу от Лейпцига до Майнца — больные, тифозные, умирающие от запущенных ран, от голода, от истощения и холода. Очень немногие из подобранных наступающими союзниками поправились в лазаретах: когда следующей весной состоялся обмен пленными, домой вернулось менее десятой части.
Барре и его люди вошли во Франкфурт в первый день ноября и встали лагерем по колено в грязи, под дождем, поливающим их измочаленные тела. Однако в Майнце капитан ободрился, встретив того самого капрала, которому одолжил лошадь на берегах Эльстера; выздоровевший капрал вернул ему коня. После двухсотмильного ковылянья по грязи лошадь казалась поистине подарком небес.
Маршал Макдональд, с безнадежно малочисленным гарнизоном обороняющий Ханау в арьергарде, понял, что ему не удержать город, когда начальник его инженеров, только что спустившийся с церковной колокольни, доложил о приближении свежей вражеской армии. Макдональд прервал завтрак, чтобы организовать сопротивление, но в этот момент ему на смену прибыл генерал Бертран. Бертран спросил Макдональда, сколько солдат следует оставить в гарнизоне города. «Всех, что у вас есть, не хватит», — ответил Макдональд и, сев на коня, поскакал по дороге во Франкфурт.
В Майнце на совещании у императора Макдональд получил возможность высказаться в пользу крайней необходимости заключения мира; говорил он и о том, что было глупо отвергать условия, предложенные во время перемирия. Наполеон возразил, что уступчивость с его стороны только раздразнила бы аппетиты союзников. Он спросил Макдональда, какие потери тот понес лично за время кампании, и, когда маршал сказал, что у него и чистой рубашки не осталось, Наполеон пообещал компенсацию. Шотландский инстинкт, однако, расценил замечание императора об истощившихся финансовых ресурсах как намек на то, что компенсация будет маленькой. «В сущности, он прислал мне только чек на Парижский банк на 30 тысяч франков (1200 английских фунтов или 6000 американских долларов), и то я с большим трудом сумел превратить его в наличные», — жалуется Макдональд в своих мемуарах.
Но другой ветеран был не готов признать поражение. Покинув поле боя в Ханау с жестокой лихорадкой, маршал Удино пять дней находился между жизнью и смертью, и за ним ухаживала только преданная жена, делившая с ним в прошлом году в России многие испытания и опасности. Не успела у маршала пройти первая лихорадка, как ее сменила другая. Ему не терпелось вернуться в поле и встать во главе своего корпуса, а жена знала его слишком хорошо, чтобы протестовать. Помогая ему спуститься с кровати на пол, она увидела, как он остановился перед зеркалом и воскликнул: «Ну и пугало!» На третьей неделе декабря, через семь недель после того, как уехал из Ханау, Удино уже был в пути, готовый оборонять Францию от ставшего неминуемым вторжения. Среди военачальников Великой армии симулянтов нашлось не много.
Никто не мог воспользоваться случаем так быстро и драматично, как Наполеон Бонапарт. Возникает впечатление, что, когда мир вокруг него рушился, он извлекал некое тайное удовлетворение из процесса восстановления своей власти и привлечения свежих резервов нервной энергии. Снова и снова он демонстрировал свою способность находить спасение при самых неблагоприятных обстоятельствах. Так было на берегах Дуная в 1809 году, а потом под Смоленском, в двухстах милях западнее Москвы, словно его внутреннюю убежденность не могли поколебать никакие неудачи, и, едва он начинал обращать их себе на пользу, казалось, что тени, наползающие на Европу, не только исчезают, но превращаются в сияние успеха. На пути от Эльстера к Рейну он был мрачен и задумчив, но сейчас, оказавшись в пределах своей страны, снова стал живым генератором административных решений, каким предстал после бегства на санях из России в декабре 1812 года.
Этот колоссальный выброс энергии снова проявился в настоящей оргии диктовки. Курьеры везли во все стороны письма с увещеваниями, четко сформулированные приказы и бесчисленные бурные жалобы. В попытке раздуть угасающий костер французского патриотизма император отослал в военное министерство шестнадцать захваченных штандартов, приказав пронести их по улицам столицы, а потом вручить императрице Марии Луизе. «Сорок флагов, захваченных мной в Дрездене, к несчастью, остались в том городе», — пишет он. Он умалчивает о том, что еще там осталось — один из лучших солдат в Европе и тридцатитысячный гарнизон. Не предупредил Наполеон военного министра генерала Кларка и о возможном смущении Марии Луизы при получении трофеев, захваченных в бою с ее отцом. Возможно, Наполеон полагался на неизменную учтивость Габсбургов, у которых проявления эмоций атрофировались из-за приверженности протоколу и вырождения.
Мармон и Макдональд отправились на север и на юг вдоль Рейна, разделив между собой 70 тысяч оборванцев, которых они привели во Францию. Затем, прикинув, какое гражданское ополчение можно выставить против сил вторжения, Наполеон обратился к внутренним делам. Он послал письмо матери-императрице с жалобами на эксцентричное поведение ее сына и своего брата Луи, бывшего короля Голландии, а другое, касающееся своего брата Жерома, бывшего короля Вестфалии, — имперскому канцлеру Камбасересу.
Оба брата доковыляли до Франции, один с надеждой на восстановление своего Нидерландского королевства, другой же утешился покупкой скромного, по мнению Жерома, замка в компенсацию за утрату своего дворца в Касселе. Наполеон, всегда прекрасно информированный о выходках своего семейства, прочитал мысли обоих братьев и высказался крайне решительно. Просьбы Луи, заявил он матери, вводят его в большое смущение. Голландия была французской и французской останется. «Если Луи не бросит своих причуд, умоляю вас, избавьте меня от необходимости арестовать его как мятежника. Заставьте его покинуть Париж. Заставьте его уехать и жить тихо и скромно в каком-нибудь глухом уголке Италии». До него дошли вести, что Луи поносит его при всех европейских дворах, и, ни в малой мере не будучи мстительным человеком (во всяком случае, по отношению к своим бестолковым братьям и сестрам), он не сумел простить измены со стороны человека, который в детстве разделял с ним жилье в казарме и существовал на его лейтенантское жалованье*.
Его письмо насчет Жерома, младшего в семье, было еще более решительным. Он писал имперскому канцлеру о новой покупке Жерома: «Аннулируйте продажу… Я потрясен тем, что в то время как все граждане приносят жертвы ради защиты своей страны, король, потерявший трон, может быть настолько бестактен, что выберет подобный момент для приобретения собственности, думая при этом только о своих интересах». Странно, что Наполеона, великого психолога, могло удивить поведение младшего брата. Жером в течение всей своей беспутной жизни никогда не думал ни о чем, кроме собственных интересов. Слепота Наполеона по отношению к своим родственникам доходила до необъяснимой тупости. И разумеется, императора вполне можно простить за нетерпимость к поведению родственников во время кризиса в его собственной судьбе. Вся Европа грозила вторжением с севера, востока и юго-запада. Менее чем за год практически погибли две огромные армии. Изменили все союзники, за исключением неприкаянных поляков. И как же семья помогает делу империи? Жозеф, изгнанный из Испании, настаивает на своем отречении, как будто оно — не свершившийся факт. Люсьен, много лет назад поссорившийся с братом и захваченный англичанами по пути в Америку, ведет жизнь помещика-любителя в уютном доме в Вустершире. Луи, как мог навредивший репутации Наполеона, добивается трона в стране, которую вот-вот захватят союзники. Жером, прихватив с собой труппу липовых гвардейцев, покупает новый замок. Наконец, в Неаполе Каролина, младшая из сестер, уже вступила в ряды врагов и склоняет своего мужа к измене. Припоминая их поведение — и общее, и индивидуальное, — невольно приходишь к желанию оправдать Наполеона, если бы он отдал шефу полиции приказ арестовать всю семейку и посадить ее в государственную тюрьму Венсенн.
Кое-как разобравшись с семейными делами, Наполеон сел в свой знаменитый зеленый экипаж и направился в Париж, прибыв туда 9 ноября. К тому времени союзники дошли до Франкфурта, где начали готовиться к продолжительной стоянке. В отличие от Наполеона, они не были склонны торопиться. Армия, состоящая из русских, пруссаков, австрийцев, шведов, баварцев, саксонцев и жителей Вюртемберга и Бадена, разбухла до полумиллиона человек и обладала огромным парком артиллерии, как собственной, так и захваченной в Лейпциге. Это была самая могучая армия, которую когда-либо видели берега Рейна, а приходившие день ото дня вести из тыла утешали так же, как численная мощь войска. 11 ноября Сен-Сир капитулировал в Дрездене, а 2 декабря, в годовщину коронации Наполеона и годовщину Аустерлица, в Данциге сдался Рапп, генерал из Эльзаса, герой тысячи сражений. В обоих случаях союзники повели себя вероломно. Сен-Сир, люди которого были близки к голодной смерти, сдался на условии, что ему и его солдатам будет разрешен свободный проход во Францию, но, узнав, что в Дрездене союзному гарнизону не прокормиться и дня и внимательно осмотрев городские укрепления, самодержцы сделали маршалу циничное предложение — либо возвращение в город, либо плен в Австрии. То же самое произошло и в Данциге, где под началом Раппа находилось 15 тысяч человек, половина — немцы, половина — французы. По условиям капитуляции Раппу должны были оказать военные почести, но в конце концов ему тоже предложили либо возвращаться в крепость, либо находиться в России в ожидании обмена. Не имея продовольствия, ему пришлось выбрать дорогу в плен. Можно представить себе мысли тех людей из его гарнизона, которые прошлой зимой сумели выбраться из России, перейдя Неман. 30 ноября сдался Штеттин, 1 декабря — Модлин, 26 декабря — Торгау. Магдебург и Гамбург — последний в железной хватке Даву — держались.
То, что после Лейпцига эти гарнизоны были брошены на произвол судьбы, приводилось в качестве примера бессердечности или крайней глупости Наполеона, но, если отвлечься от критической ситуации момента, это не было ни тем ни другим. По крайней мере, отчасти здесь снова не обошлось без очередного удара судьбы.
Покидая Лейпциг, Наполеон послал к Сен-Сиру гонца, передавая маршалу приказ выходить из города, пока есть время, спуститься по Эльбе, соединиться с гарнизонами Торгау, Виттенберга, Магдебурга и Гамбурга и угрожать вражеским тылам и коммуникациям. Если бы это удалось, Сен-Сир мог бы собрать 150-тысячную армию; этот план был вполне осуществим и мог бы задержать, если не сорвать вовсе, приготовления союзников к вторжению во Францию в 1814 году. Но в 1813 году Наполеона преследовали неудачи. Его гонец был схвачен, и Сен-Сир не получил приказ. Протестуя против подлости союзников, этот человек-загадка, бывший актер, недоучившийся художник, опытный чертежник и инженер, повел свои разоруженные корпуса в Чехию. Для него, как и для генерала Раппа, война кончилась.
Имперские перспективы были равно неблагоприятны и в двух других регионах — в Северной Италии и Северо-Восточной Испании. В Италии положение принца Эжена становилось с каждым днем все более критическим. Как только Австрия в конце августа присоединилась к коалиции, генерал Гилл ер с 60-тысячной армией пересек Тироль, готовый отвоевать Ломбардию и Венецию. Имея только 40 тысяч новобранцев, Эжен был вынужден отступить, но обстоятельства были бы не столь угрожающими, если бы он мог доверять Каролине Мюрат, по-прежнему без устали плетущей интриги в Неаполе, далеко к югу от оборонительных линий вице-короля. Эжен отступил за Тальяменто к Адидже; в числе его врагов теперь оказался и его тесть, король Баварии. Надеясь привлечь Эжена на свою сторону, король послал к нему особого гонца* с письмом, в котором предлагались очень выгодные условия, но Эжен, в отличие от Мюрата, был человеком чести. Он встретил посла в деревне под Вероной и принял его со всей полагающейся учтивостью, но, прочитав письмо, доставленное посланником из Франкфурта, тихо сказал: «Мне крайне тягостно говорить „нет“ королю, моему тестю, но он требует невозможного». Затем, велев накормить гостя, он ушел писать ответ: «Я глубоко тронут тем, что вы помните обо мне и проявляете такую доброту, но для меня совершенно невозможно хоть на дюйм отступиться от линии поведения, которую я избрал для себя. Я скорее пожертвую будущим счастьем своим и своей семьи, чем нарушу принесенные мною торжественные клятвы». Для нас, жителей другой эпохи, этот ответ может показаться сентенциозным, но в то время его бы таковым не посчитали. В сущности, Эжен де Богарне в этом письме выразил свое понимание солдатского долга. Отвергая предложение, он автоматически отвергал и обещанную ему корону Италии. Точно так же он вел бы себя, если бы ему предложили трон Наполеона. Неверно, что купить можно каждого человека; продаются многие, но не все.
Кое-что компенсировало ему отказ. Эжен сохранил самоуважение, а также уважение и любовь жены, к которой ее отец тоже пытался подступиться. Беременная и снова отделенная от мужа войной, в письме своему брату-кронпринцу она заявила, что сохраняет верность Эжену и Французской империи. Ее династический брак с Эженом превратился в истинную любовь. «Я принесла себя в жертву ради спасения Баварии и своей семьи и никогда не пожалею об этом, — писала она с горечью, — но чем же меня вознаградили? Тем, что заставляют просить милостыню для себя и для детей. Бог послал мне ангела в образе мужа. И только в нем мое счастье».
Эжен с подозрением наблюдал за Мюратом еще с того времени, как год назад король Неаполя бросил свое место во главе уцелевших участников русской кампании, но для человека его характера было трудно осознать масштаб предательства Мюрата и Каролины, совершенного ими сейчас, когда империя разваливалась на глазах. До самого последнего момента (несмотря на намеки посланника баварского короля) Эжен питал смутную надежду, что Мюрат приведет ему на помощь своих неаполитанцев, и Наполеон, должно быть, тоже надеялся на это, так как он разрабатывал планы объединить две итальянские армии и отправил в Неаполь своего шефа полиции Фуше для оценки реальной ситуации. Для Фуше поездка оказалась бесплодной. До Франции дошли известия, что неаполитанская армия вошла в Рим и Анкону и направляется в Верхнюю Италию. Английский флот захватил Триест. Иллирийцы и тирольцы восстали. И даже Ломбардия колебалась. Эжену с фланга угрожали Тиллер и собственный тесть, с тыла — старый товарищ по оружию, и вице-король отступил на Минчио. Теперь уже не шло речи о соединении французских войск и нападении на Австрию, пока армии Габсбургов были далеко, на Рейне. Все, что оставалось Эжену, — держаться, пока есть силы, и действовать в соответствии с обстоятельствами.
В новостях с юга имелось лишь одно слабое утешение. Французские офицеры и солдаты, остававшиеся на службе у Мюрата, отвергли его попытки привлечь их на свою сторону, как только стали известны его намерения, и тем самым, по словам историка Бюссе, «доказали, что верность и патриотизм еще не до конца изжили себя в наполеоновских армиях». Когда положение стало отчаянным, Эжен выпустил собственную прокламацию. «Мой девиз, — говорилось в ней, — „Честь и Верность“. Пусть он станет и вашим девизом, и мы Божьей милостью восторжествуем над врагами». Узнав, что вице-король непоколебим, австрийский канцлер Меттерних, главный манипулятор во всей этой паутине интриг, якобы заметил: «Вот благородный человек!» Удивительно, но Меттерних мог распознать чистоту, столкнувшись с ней в жизни.
На юго-западе, там, где Испанию и Францию у северной оконечности Пиренеев разделяет река Бидассоа, все бы кончилось давным-давно, если бы не Сульт, после июньских известий о битве при Витории поспешно посланный Наполеоном возглавить командование.
И здесь Сульт вел величайшую в своей жизни кампанию, которая заслужила ему ворчливое уважение Веллингтона, восхищение веллингтоновских солдат и в конечном счете рукоплескания лондонской толпы, когда двадцать пять лет спустя он участвовал в процессии при коронации королевы Виктории. После разгрома при Витории вторжение англичан, португальцев и испанцев в Юго-Западную Францию стало делом решенным. В обоих лагерях находились люди, ожидавшие его со дня на день, но они недооценивали трудностей Веллингтона и способности французов оправляться после неудач. Пройдет много времени и прольется много крови, прежде чем британские гренадеры и стрелки Легкой дивизии в зеленых мундирах начнут осаду французских городов.
Проблемы Веллингтона были связаны с полнотой победы. Много лет подряд его основная база и склады находились в Лиссабоне, но сейчас требовалось переместить их в портовые города Северной Испании. При господстве на море этот маневр не представлял бы особых сложностей, но только не сейчас, когда союзником Франции (единственным, не считая поляков) стала Америка, и американские каперы развернули такую активность в атлантических водах, что ни один корабль не мог покинуть португальское побережье без сопровождения. Кроме того, сохранялась проблема двух испанских крепостей — Сан-Себастьяна на побережье и Памплоны милях в пятидесяти в глубь страны, — по-прежнему удерживавшихся французами. Мощные гарнизоны обеих крепостей могли угрожать линиям коммуникаций, если бы англичане ушли за Пиренеи, в то время как у Веллингтона не хватало осадных орудий, чтобы штурмовать обе крепости одновременно.
Он выбрал Сан-Себастьян как более богатый трофей и оставил здесь одного из своих самых способных помощников, Грэма, с Первой и Пятой дивизиями, португальской бригадой и 15 тысячами испанцев. Справа от него берега реки и перевалы удерживал Хилл, а дальше, на знаменитом Ронсевальском перевале, стоял сэр Лоури Коул с Четвертой дивизией и оставшимися испанцами. Веллингтон разместил свою штаб-квартиру в Лесаке, левее центра позиций. На правом фланге тылам угрожал маршал Сюше, прочно окопавшийся в Каталонии, но страна между ним и англичанами кишела партизанами, и Сюше едва ли хватило бы сил на соединение с Сультом и попытку разблокировать Сан-Себастьян и Памплону. Последнюю крепость осаждали испанцы, которые сидели и ждали, когда французский гарнизон умрет с голоду.
По прибытии в Байонну Сульт принялся за дело так, что стало ясно — он учился своей профессии у Наполеона. Из всех маршалов он лучше всех знал Испанию, проведя пять лет на Пиренейском полуострове, и его оборонительная тактика совершенствовалась под надзором Массены, который, вцепившись в 1799 году в Цюрих, а в 1800 году в Геную, спас Северную Италию и дал Наполеону возможность победить под Маренго.
Сан-Себастьяну, получавшему подкрепления морем, опасность немедленного падения не грозила, и Сульт решил сперва снять блокаду с Памплоны и предпринять наступление на правое крыло союзников. В его распоряжении находилось 72 тысячи пехотинцев и 7000 кавалеристов, но последние были почти бесполезны в этой гористой стране.
25 июля, когда Грэм готовился к штурму Сан-Себастьяна, Сульт ударил по крайнему правому флангу англичан, а д’Эрлон атаковал Хилла, который защищал перевал Майя. В двадцати милях к юго-востоку французы наступали численно подавляющими силами на отряды Бинга, оборонявшего ущелья Альтобискар и Линдус. Днем англичане держались, но к вечеру спустился плотный туман, и сэр Лоури Коул, опасаясь флангового охвата, отошел, открыв перевалы.
Для французов перспективы казались обнадеживающими, и Сульт отправил ликующую депешу. Однако элемент внезапности был утрачен, и Веллингтон, сперва решивший, что истинным намерением Сульта было снятие осады с Сан-Себастьяна, а не Памплоны, уже понял свою ошибку и поспешно перебросил резервы на юго-восточное крыло позиций. Французов продолжала преследовать вечная проблема — невозможность прокормить армию в этой выжженной, негостеприимной стране. Чтобы воевать дальше, им было необходимо захватить обоз армии, осаждавшей Памплону. Наступление продолжалось, но генерал Рейе в тумане заблудился на горной тропе и был вынужден спуститься на главную дорогу и соединиться с Клозелем.
Тем временем давление англичан на Памплону усиливалось; бойцов вдохновляло появление цилиндра Томми Пиктона. После полудня 28 июля 20-тысячное французское войско попыталось выбить с кряжа 11 тысяч англичан, державших оборону, но с севера непрерывно подходили британские подкрепления, и в борьбе с ними Сульт растратил все свои штурмовые силы. В тот день и на следующий французы не продвинулись ни на шаг. 30 июля, не имея в запасе продовольствия и на день, они были вынуждены прекратить попытки выручить голодающий гарнизон Памплоны. Появление на кряже Веллингтона на чистокровном жеребце словно придало новых сил защитникам. Сульт, потерявший почти 4000 человек по сравнению с 2600 убитыми у англичан, понял, что его первоначальный план невозможен, и сделал новую ошибку, попытавшись снять осаду с Сан-Себастьяна.
Для человека с его способностями и опытом это был крайне идиотский поступок, так как он подразумевал переход вдоль всего британского фронта в пределах досягаемости пушек и под зорким взглядом человека, который ни за что бы не упустил возможности воспользоваться такой ошибкой противника. И Веллингтон ею воспользовался. Мощным ударом он почти полностью уничтожил французский арьергард. Потеряв 13 тысяч человек, Сульт отступил через границу, чтобы разрабатывать новую стратегию, а может быть, как и Веллингтон, ждать, что получится из перемирия в Саксонии. Пока что две ветеранские армии, разделенные рекой Бидассоа, следили друг за другом. Блокада Памплоны продолжалась, возобновились и приготовления к штурму Сан-Себастьяна.
Джонни Кинсайд из Легкой дивизии не принимал активного участия в битве, но он вместе с прочими во время преследования гнался за французами через перевалы. Сравнивая его дневник, «Выстрелы наудачу», с рассказом полковника Марбо о событиях на мосту в Линденау под Лейпцигом, нельзя не заметить разницы в накале войны в Саксонии и в Испании. За последние пять лет французы и испанцы совершили друг против друга много жестокостей, но долгий поединок между ветеранами Сульта и Веллингтона проходил на относительно цивилизованном уровне. Иногда его рассматривают как смертельный вид спорта, в котором обе стороны бились друг с другом без злобы и ожесточения. Так, Кинсайд пишет о той самой погоне: «Вид француза всегда действовал на дух стрелков, как красная тряпка на быка. Вся дневная усталость была забыта, когда три наших батальона растянулись по зарослям и спустились вниз, чтобы выбить пыль из их волосатых ранцев*… Хоть они и были нашими врагами, невозможно было не посочувствовать им, попавшим в такую незавидную ситуацию: с тыла напирает враг, справа — отвесный горный склон, слева — река, за которой тоже враг, и от него нет иного спасения, кроме бегства под пулями. Однако удача улыбается то одним… то другим. В этот день везенье было на нашей стороне, и нас не обвинишь в том, что мы не воспользовались им сполна».
Весь день гоняясь за французами, вечером Кин-сайд и его товарищи-офицеры вернулись на квартиры, где их уже ждали накрытые столы с отличным обедом — одно из преимуществ ведения войны при свободных морских коммуникациях. «Воевать так по-джентльменски, как в этот день, мне не доводилось почти никогда, — пишет Кинсайд в заключение, — хотя нам пришлось оплакивать одного-двух товарищей, чьи места за столом опустели».
Однако Сульт был нисколько не готов смириться с поражением или даже переходить к обороне, надеясь, что из Германии придут вести о новом Аустерлице, которые лишат британцев и их союзников желания перейти границу и устремиться по дороге на Байонну. Ему, и только ему, был доверен ключ от задней двери во Францию, и Сульт намеревался удержать его любой ценой. С учетом всех обстоятельств он блестяще зарекомендовал себя в напряженной борьбе, которая продолжалась на юго-западе до тех пор, пока в Париж не вошли казаки, а владения Наполеона не сократились до размеров острова Эльба.
31 августа Сульт предпринял последнюю попытку разблокировать Сан-Себастьян, бросив через Бидассоа 45 тысяч человек под командой Рейе, ударившего по испанцам, и блестящего Клозеля, который провел отвлекающую акцию против трех бригад союзников. Как ни странно, испанцы не только удержали свои позиции, но и провели контратаку, отбросив Рейе, который потерял 2000 человек. В момент, когда он соединился с также отступающим Клозелем, начался сильнейший ливень, вода в реке поднялась, и глубина на прежде мелких бродах доходила до шести футов. Четырем французским бригадам под командованием Вандермезена остался единственный путь отступления по мосту в Вере под прикрытием двух слабых стрелковых рот, насчитывавших всего около сотни человек. Переход по этому мосту достоин небольшой эпической поэмы. Отчаянно сражаясь, французы в конце концов прорвались, но их потери от британских пуль составили почти пятьсот человек, включая командира. В бою пал шестьдесят один англичанин, однако и они до своей гибели и их уцелевшие товарищи уложили вчетверо больше французов. В то время, как и столетием позже под Монсом и Ипром, англичане были лучшими стрелками в мире*.
В попытке прийти на помощь генералу Рею, запертому в Сан-Себастьяне, Сульт потерял еще 3800 человек, вследствие чего перешел к обороне, создав длинную цепь укрепленных пунктов, протянувшуюся на юг от моря. Похоже, он извлек много ценных уроков из стратегических отступлений Веллингтона за линию Торрес-Ведрас в те годы, когда наступающей стороной были французы.
В то же утро, когда Сульт предпринял дерзкую, но бесплодную попытку разблокировать город, Сан-Себастьян был взят штурмом. Первый приступ, в июле, стоил осаждавшим 570 погибших. Успешный штурм оказался еще более кровавым. Он увенчался успехом лишь благодаря тому, что Грэм повел из осадных орудий стрельбу поверх голов штурмовых отрядов, устремившихся в брешь, и все равно часть упорного гарнизона Рея сумела укрыться в цитадели. Подсчитав свои ужасные потери — почти 2500 убитых и смертельно раненных, — англичане и португальцы пришли в ярость, и ночь превратилась в оргию пьяных грабежей, такую же, что запятнала взятие британцами Бадахоса в 1812 году. Офицерам, пытавшимся остановить мародеров, поджигателей и насильников, угрожали, а дважды в них стреляли, и при этом один офицер погиб. «Этот штурм, — пишет Нэпир, — словно послужил адским сигналом к совершению таких злодейств, которых устыдились бы самые свирепые варвары древности». Рей, державшийся в цитадели до 8 сентября, в конце концов сдался с военными почестями. «Третьестепенный городок с разваливающимися укреплениями шестьдесят три дня сопротивлялся осаждающей армии с колоссальной орудийной батареей», — добавляет Нэпир, в который раз отдавая должное доблести французских солдат на Пиренейском полуострове.
Новости об окончании дрезденского перемирия и о выступлении Австрии против Наполеона дошли до Веллингтона 3 сентября, но он все еще был полон предчувствий относительно французского вторжения. В Каталонии по-прежнему успешно оборонялся маршал Сюше, представляя постоянную угрозу его тылам и правому флангу, но нашлась и другая, более важная причина, почему Веллингтон медлил, и она не имела никакого отношения к мощным оборонительным приготовлениям Сульта за рекой. В течение всех кампаний на Пиренейском полуострове испанское правительство не сделало ничего для снабжения своей армии. По большей части армия жила тем, что добывала сама или покупала у англичан. Кинсайд рассказывает, как к нему подошел испанский офицер и попытался выменять трехдневный рацион английской роты на расписку. «Мы отказались, — говорит Кинсайд, — заявив ему, что тащить на себе пропитание доставляет нам удовольствие». Веллингтон не сомневался в том, что произойдет, когда тысячи голодающих испанцев окажутся на вражеской территории. Их злоупотребления вызовут всеобщее восстание, патриотическую войну, которая только добавит ему проблем. Бадахос и Сан-Себастьян служили примером того, на что способны разъяренные англичане и португальцы, но Веллингтон был уверен, что сумеет как-то сдержать людей, вместе с которыми пришел из Лиссабона. Относительно испанцев такой уверенности у него не было. Но и помимо этого соображения, его нежелание вторгаться во Францию вполне объяснимо. На его глазах несколько континентальных коалиций распадалось почти за одну ночь, и за время летнего перемирия у него появились некоторые сомнения в прочности нынешнего союза. Если европейские монархи сумеют заключить с Наполеоном выгодную сделку, вряд ли они при этом будут заботиться об интересах Англии, находящейся за сотни миль от центра боевых действий в Саксонии, а когда они помирятся с Наполеоном, император вернется с огромной армией и обрушится на Веллингтона. Новости из Германии шли медленно. После возобновления боевых действий Веллингтон узнал от французов о сокрушительной победе Наполеона над союзниками под Дрезденом. Но никто не рассказал ему о неудачах французов на Кацбахе, в Кульме и в Денневице.
Однако, настроенный продолжать войну, Веллингтон в первые дни осени решился. Утром 7 октября, когда в его тылу еще держалась Памплона, он повел свои отряды в атаку на приморские укрепления Сульта и был сам поражен полным ее успехом. В лагере французов царило уныние. Воспоминания о кровавой бане, устроенной им англичанами при Витории, под Памплоной и во время недавней попытки снять осаду с Сан-Себастьяна, губительно подействовали на их воинский дух. «Они крепко вцепились в свои редуты, — рассказывает английский солдат, участвовавший в этой атаке, — но в последний момент бросились в бегство». «Они встретили нас как львы, — говорит другой, — а потом превратились в зайцев».
К вечеру бой закончился достижением всех целей, поставленных Веллингтоном, и обошелся победителям поразительно малой кровью. Сульт отступил к реке Нивель. Англичане со своих новых позиций видели аккуратный и ухоженный юго-западный уголок Франции. Восторг, охвативший английских ветеранов, вполне понятен. Прошло пять утомительных лет с того августовского дня в 1808 году, когда Герцог (тогда еще сэр Артур Уэлсли) разбил под Вимиеро генерала Жюно, но с тех пор были и моменты, когда изгнание из Португалии, не говоря уж об Испании, французских легионов казалось для маленькой армии Веллингтона задачей совершенно непосильной. Даже сейчас Герцог не спешил отказываться от старой привычки, которой он придерживался в течение всей войны, все делать осторожно, шаг за шагом, и ждать момента, когда все обстоятельства сложатся в его пользу. Победы не могли его опьянить. Лишь узнав об исходе Лейпцигской битвы, он отдал приказ к финальному наступлению, намереваясь разгромить Сульта и отогнать его к самой Тулузе.
31 октября пала Памплона. 10 ноября, через десять дней после того, как остатки Великой армии убрались за Рейн, англичане и их союзники обрушились на новые позиции Сульта, протянувшиеся вдоль реки Нивель и опирающиеся правым крылом на живописный порт Сен-Жан-де-Люз. Все повторилось еще раз. К наступлению ночи французы были выбиты из своих укреплений и отступили, встав широким фронтом на реке Нивель от Байонны до Камбо. Их потери составляли 4350 человек, в том числе 1200 пленных. Союзникам победа обошлась в 3000 человек, из которых пять шестых составляли англичане. Задняя дверь не была открыта. Она была буквально протаранена, и война на Пиренейском полуострове, фактически, завершилась.
Рассматривая позиции, захваченные в тот ноябрьский день, английские солдаты с любопытством глядели на аккуратные хижины, которые строили для себя французы, так не похожие на временные лачуги, в которых бойцы Легкой бригады жили во время походов. В лагере были свои улицы и площади, и некоторые имели названия. Одна из улиц была пророчески названа Парижской.
Глава 10
Музыка на снегу
Зима снова обещала быть суровой. Еще до Рождества в Восточной Франции выпал снег. На улицах Парижа он превращался в грязь под копытами лошадей курьеров, развозящих туда-сюда прокламации и повестки. Привычный цокот конских подков заглушал еще один звук, пробуждавший в сердцах парижан ностальгические воспоминания и возвращавший взрослых людей к событиям двадцатилетней давности. По приказу имперских агентов все шарманки играли песню, которая в давнее время призывала Францию к оружию, — «Марсельезу» Роже де Лиля.
Военный гимн революции вышел из употребления с того дня, как молодой Наполеон, вернувшись из Египта, взял власть в государстве в свои руки, вышвырнув выборных представителей из окна Оранжери на острия штыков. Без сомнения, «Марсельезу» продолжали играть во многих частных гостиных и, конечно, на подпольных собраниях якобинцев, но Наполеон, апостол порядка, не любил подобной музыки. Сейчас же, когда Франция готовилась стать европейским полем битвы, гимн де Лиля вновь обрел пропагандистскую ценность. Мелодия, которая в 1792-м и 1793 годах навязла в ушах обитателей парижских предместий, заставляла вспомнить времена, когда юноши вооружались пиками, выкованными в уличных кузницах, и шли в сабо и блузах на границу, гордясь честью погибнуть во имя республики, единой и неделимой. Сейчас, после двух десятилетий невообразимой славы, за которой последовали восемнадцать месяцев бедствий, французов снова призывали к этому, но ставки были гораздо выше, чем в 1793-м. Некоторые, но не большинство, откликнулись на призыв. Прятаться в амбарах, лесах и стогах было слишком холодно, но все же предпочтительнее — в глазах практичных людей, — чем топать через грязь и дождь на северо-восток, чтобы нарваться на прусскую пулю или казачью пику. Когда Жану или Жозефу приходила устрашающая повестка, его обычно нельзя было нигде найти, и не имело смысла ждать, когда он вернется в поле или в мастерскую. По всей Франции за плуги взялись женщины, а мужчины, оставшиеся за верстаками, были слишком старыми и дряхлыми, чтобы вставать под ружье. Жандармы, имеющие приказ собрать сотню мужчин, могли считать, что им повезло, если они возвращались на сборный пункт с десятком: барабанный бой больше не говорил о славе. Призывникам 1815 года и тем, кто бог знает какими ухищрениями избегал призыва еще с 1804 года, он навевал более зловещие ассоциации. Он напоминал стук молотков по крышке гроба.
В ноябре, перед тем как отправиться из Майнца в Париж, Наполеон в присутствии маршалов и генералов раздражал Мармона и Макдональда своим иррациональным оптимизмом. Когда те усомнились в осуществимости его планов, он упрекнул их в недостатке рвения. «Что мне нужно, — заявил он, постучав по груди гвардейского генерала Друо, — это сотня таких людей!» Друо, знаток Библии, понимал различие между похвалой и лестью. «Сир, вам нужна не сотня, а сто тысяч!» — ответил он.
Это было верно. 70 тысяч уцелевших под Лейпцигом не могли оборонять протяженную восточную границу от 500 тысяч, а какой толк был от ветеранов, застрявших в далекой Каталонии, или от новобранцев, блокированных в Байонне Веллингтоном, или от опытных войск, живущих на осадных рационах в окруженных врагами городах-крепостях вроде Гамбурга? Из каких-то резервов нации следовало создать новую армию, и в течение одиннадцати недель, проведенных между началом ноября 1813 года и 25 января 1814 года в Сен-Клу и Тюильри, император решал эту задачу.
Это предприятие было и более и менее сложным, чем гигантский рекрутский набор, проведенный после драматичного возвращения Наполеона из России в декабре 1812 года. Более сложным — потому что источники живой силы были вычерпаны до дна; менее сложным — потому что самодержцы уже стояли на границах, а во Франции оставалось еще много людей, считающих, что завоевания революции достойны защиты.
Призыв к оружию раздавался той зимой в самых неожиданных местах и иногда доходил до ушей тех, кто оставался глух к прежним обещаниям славы и завоеваний в чужих странах. Его услышал Карно, организатор побед молодой республики. Услышали его состоятельные люди, обогатившиеся на конфискации церковных земель и опасавшиеся разорения с возвращением Бурбонов. Свои услуги предложили твердолобые якобинцы — но получили вежливый отказ. «Пусть я паду, но не отдам Францию в руки той революции, от которой я ее спас», — заявил Наполеон, вспоминая парижскую чернь, наводнившую сады Тюильри в августе 1792 года. Однако предложение Карно было принято. Наполеон умел распознать неподдельного патриота, а Карно был именно таким человеком. Организатор приграничных побед республики двадцатилетней давности, он отрекся от империи, ушел из политики и жил в бедности и забвении. «Железный Карно, дальновидный, непобедимый, — так писал о нем Карлейль тридцать лет спустя. — Карно со своей холодной головой математика и молчаливым упорством воли был не из тех, кто в час беды заставит себя ждать».
«Предложение услуг от шестидесятилетнего старика, без сомнения, выглядит очень скромно, — писал Карно Наполеону, — но я полагал, что пример солдата, известного своим патриотизмом, может привлечь в ряды ваших орлов немало людей, не знающих, чью сторону им принять, и полагающих, что единственный способ послужить своей стране — бросить ее». Карно послали оборонять Антверпен от пруссаков и шведов, и он зарекомендовал себя патриотом и хорошим воином.
Карно был исключением, но свои услуги предлагали и менее знаменитые французы. Отчаяние военного департамента видно на примере одного из волонтеров: некий полковник Вирио, жертва едва ли не самой гнусной клеветы в истории страны, получил под свое начало подразделение нерегулярных войск, с которым был послан отражать вторжение. Этот случай интересен тем, что иллюстрирует, как в момент национального кризиса добродетель иногда торжествует над пороком и зло бывает наказано: ведь Вирио, бесстрашный солдат с безупречным послужным списком, был отправлен в отставку за то, что осмелился ослушаться шефа полиции Фуше и отказался запятнать себя отправлением двух невинных жертв полицейского заговора на гильотину*.
Они приходили поодиночке, по двое, дюжинами, но их было мало, слишком мало на всю страну. 575 тысяч французов встали под национальный штандарт в 1812-м и 1813 годах, а сейчас 300 тысяч из них были в плену или могли попасть туда в ближайшее время — и пригодных для службы осталось всего около 100 тысяч. Невзирая на это и невзирая на лишения всех лет между Вальми и Ханау, население Франции при Наполеоне ежегодно увеличивалось на полмиллиона, и сейчас императорский и сенатский указ требовал
Более чем столетие спустя, когда после разгрома Франции в 1940 году немецкие нацисты пытались вербовать во Франции рабочих, французские чиновники удивлялись внезапной массовой смерти молодых людей к северу и югу от демаркационной линии между оккупированной зоной и правительством Виши. Удивляться тут было нечему. Им бы следовало знать свою историю и вспомнить, что происходило во всех французских департаментах между ноябрем 1813 года и весной следующего года. В каждом городе и деревне нашлось множество отказников, которые прятались на чердаках и в сараях у встревоженных родственников или вели первобытную жизнь в пещерах и лесных хижинах. Патриотические прокламации не задевали их чувств — прямой результат ужасного Бюллетеня номер 29 1812 года и тревожных слухов, приходивших следующим летом из Саксонии.
Неграмотный мальчишка-пахарь, подмастерье, живущий на несколько су в день, боялись муштры в императорских войсках сильнее, чем обещанных зверств казаков и пруссаков, но значительная часть населения — как правило, из более просвещенных слоев — все же откликнулась на призыв к оружию. И в самой Франции, и за ее пределами мелкая буржуазия по-прежнему видела в Наполеоне защитника новой эры, поставившей личные заслуги более высоко, чем наследственные привилегии, блестящего импровизатора, которому удавалось сохранять равновесие между тиранией феодализма и анархией толпы, что омрачала революцию. Люди, собиравшиеся под знаменами империи, видели в наступлении союзников возврат к жестким классовым перегородкам XVIII века. Многие представители этого слоя полагали, что Наполеон поставил под удар завоевания революции ради личного возвышения, но это не значит, что они предпочитали его самовластью самовластье Бурбонов и их приспешников, добивающихся чинов. Наполеон, конечно, втянул их в бесконечные войны, причем некоторые начал сам, но он также строил дороги, финансировал общественные учреждения, издал справедливые законы и выполнял их, развивал местную промышленность, поощрял передовое сельское хозяйство, но самое главное — открыл широкие возможности тем представителям буржуазии, которые обладали амбициями и намерением упорно трудиться и приумножать капиталы. Именно потому, что это помнили очень многие французы, Блюхеру, Шварценбергу и царю Александру с таким трудом удалось прорваться к Парижу, хотя их наступление, судя по всему, обещало превратиться в нечто вроде парадной процессии.
Следовало, однако, сперва убедить народ, что все разумные компромиссы себя исчерпали — и Наполеон принялся за это сразу после возвращения в Париж. Бурьен рассказывает нам, что в это время император спал лишь с одиннадцати до трех утра, таким образом работая по двадцать часов без перерывов в одной области или в другой.
Специальные комитеты Сената и Законодательного собрания после рассмотрения условий, предложенных в Праге, должны были подготовить соответствующие доклады, но выводы второго из органов (о том, что Франции следует принять условия, которые Наполеон находил унизительными) вызвали одно из самых гневных публичных выступлений в карьере императора. Он запретил публиковать выводы комитета в печати. «Грязное белье следует стирать у себя дома, — бушевал император, — а не вытаскивать его на обозрение всего мира! Я — единственный представитель народа. Двадцать четыре миллиона французов дважды звали меня на трон! Кто из вас осмелится взвалить на себя такую ношу? Вы говорите об уступках — об уступках, о которых даже мои враги не осмеливались просить… Я нужен Франции сильнее, чем мне нужна Франция». И многое другое в том же духе.
Какое бы унижение ни причинила Наполеону эта неуверенность в его способности спасти Францию из затруднительного положения, он все же втайне решился сделать «уступки», которые имели бы политический вес. Сперва он освободил пленного Фердинанда, наследника слабоумного испанского короля; Фердинанд жестоко поссорился со своими родителями незадолго до того, как оба они в 1808 году были обманом взяты в плен*. «Политическая ситуация вызывает во мне желание окончательно уладить испанские дела», — ласково писал он неприятному юнцу, уже почти пять лет томящемуся во французском плену, после чего переходил к обвинениям англичан в «насаждении в Испании анархии и якобинства» и в попытках установления там республики. Вероятно, это единственный случай, когда герцога Веллингтона обвиняли в разжигании революции.
Внезапное появление Фердинанда в Испании в тот момент, без сомнения, смутило бы англичан, но в итоге императорский блеф не получился. Талейран, главный среди многих высокопоставленных французов, которые старались получить гарантии на случай возвращения Бурбонов, тянул с этим делом до тех пор, пока испанские кортесы не отвергли претензии Фердинанда на трон, и срочное распутывание испанского политического узла потеряло актуальность. Не увенчался успехом и другой жест Наполеона: он приказал отпустить без всяких условий еще одного узника — Папу Римского — и отправить его прямо в Рим, «дабы он явился на своем месте подобно удару грома». Взрыв, который вызвало появление его святейшества в Италии, на севере не услышали. Его без лишнего шума возвел на Святой престол король Мюрат, уже повязанный с коалицией, в то время как сам старик, покидая Фонтенбло, собрал французских кардиналов и призвал их давить на Наполеона при любой возможности. Его нежелание сотрудничать несложно понять. Наполеон, правда, стал орудием восстановления Католической Церкви во Франции после атеистического разгула якобинцев, но с тех пор его обращение с наместником Христа было столь высокомерным, что он восстановил против себя всю католическую Европу. Сейчас Наполеон платил цену за нетерпимость, с какой относился ко всем, кто был не согласен с его личной концепцией модернизации Западной Европы по современным принципам.
Несмотря на непоколебимую самоуверенность и свою демоническую энергию, он все больше напоминал Самсона, доведенного до безумия своими мучителями и вслепую наносящего удары. В его корреспонденции этого периода появляется нотка деспотизма, что не делает чести человеку, который снова и снова выступал как покровитель здравого смысла и гражданских добродетелей. В письме губернатору Антверпена относительно бунтующих голландцев он пишет: «Сожгите ближайшую деревню, надевшую кокарды Оранского дома, и издайте приказ о расстреле первого, кто будет пойман с такой кокардой». Признаки истерики прорываются почти во всех письмах, продиктованных им до отъезда в армию: «Вы должны сделать то-то…», «Он должен сделать то-то…», «Этого нельзя потерпеть…», «Злонамеренные будут преданы скорому суду…». Он словно видел себя одураченным и измученным отцом огромного неуправляемого семейства, чьи выходки и безумства обращают все вокруг в руины, и поэтому подвергающим его безжалостным наказаниям. Но Наполеон не брал на себя ответственности за войну, обескровившую Европу. Ни тогда, ни позже он не признавал за собой вины за какую-либо из войн, кроме войны на Пиренейском полуострове, которую искренне считал своей ошибкой.
Но даже теперь время еще оставалось. Союзников, остановившихся на Рейне, никак нельзя было назвать братством, каким в этот кризисный момент европейской истории они представлялись последующим поколениям. Наоборот, они были брюзгливым, переменчивым, неискренним, запутавшимся сборищем эгоистов, раздираемых взаимным недоверием и сходившихся только в одном — в непреклонной вере в абсолютизм. Кроме этого, они едва ли хоть в чем-то соглашались друг с другом. Англия, от лица которой выступал холодный и непостижимый Каслри*, была, как всегда, озабочена восстановлением в Европе баланса сил, который бы обеспечил ее превосходство на морях. Для этого было абсолютно необходимо, чтобы лежащие точно напротив ее берегов Нидерланды сохранили независимость. Ради этого она снова и снова сражалась в прошлые столетия, и еще дважды ей придется так делать в XX веке.
У пруссаков, в сущности, не было какой-либо общей цели, даже среди них самих. Блюхер и его помощники горели жаждой мести, идеалист Штайн добивался немецкого единства, король — любого увеличения своей державы при условии, что ее население подчинится воле Гогенцоллернов.
Австрийцы, во главе с Меттернихом, желали не большего, чем ограничить владения Наполеона естественными границами — как они их понимали, — и не имели ничего против того, чтобы он продолжал угрожать британскому судоходству на севере, позволив Вене восстановить свою власть над Италией и вернув Австрии адриатические провинции. Больше всего Меттерних боялся сильной Пруссии, которая бы угрожала доминирующей позиции Австрии в Европе.
России, физически самому сильному партнеру в коалиции, британские морские интересы также были безразличны, так как она имела собственные амбиции на востоке, и, хотя она соглашалась на расширение Пруссии за чей-либо счет, перспектива возрождения сильной Австрии ей была не по душе. Среди русских были те, кто, подобно Блюхеру, надеялся отплатить Наполеону его же монетой и войти в Париж так, как французы вошли в Москву, но они не составляли большинства. В целом фанатизм был свойствен лишь пруссакам. Царь хотел бы видеть на французском престоле Бернадота, но такое решение было немыслимо для Франца Австрийского. Он вел дорогостоящую войну не для того, чтобы согнать с престола свою дочь и посадить на ее престол королевы-императрицы дочь мыловара, которая так удачно выскочила замуж за гасконского сержанта.
Бернадот, как младший партнер в огромном предприятии, почти не имел здесь права голоса. Царь уже привел его в ярость, пообещав маршалу Даву с его гамбургским гарнизоном свободный проход во Францию, если тот сдаст город. Воспользовавшись этой возможностью, Бернадот направился на север, чтобы угрожать вожделенной Норвегии, которая к тому же была обещана ему как часть взятки за предательство. Два лучших корпуса Бернадота были приданы прусскому генералу Бюлову, который вел наступление на Нидерланды.
Кроме взаимного недоверия, существовал еще один аспект ситуации, который начинал тревожить лейпцигских победителей. Национализм поднял голову не только к западу от Рейна, где он вполне мог повторить свой ошеломляющий номер 1793-го и 1794 годов, но и среди низших слоев Вены, Берлина и даже Санкт-Петербурга. Объявив народную войну на собственной земле, европейские самодержцы начали подозревать, что они разожгли пожар, с которым не справятся их наследники после того, как первоначальные поджигатели будут наказаны и исправятся. Как заметил, чуть ли не жалобно, один австрийский дипломат: «Война за освобождение государств грозит перейти в войну за освобождение народа». Это была тревожная перспектива для людей, которые с боем прорвались к Рейну, в реальности не имея иных военных целей, чем гарантировать себе будущее наследственных государей и присоединить к своим вотчинам такие страны, как Польша.
И в этой адской мешанине алчности, злобы, зависти и неуверенности Австрия, наименее воинственная из своих партнеров, получила временное преимущество. Надеясь завершить войну без дорогостоящего, рискованного и длительного вторжения во Францию, Меттерних убедил союзников своей страны выдвинуть новый список предложений. Они стали известны как «Франкфуртские условия».
Эти условия были сравнительно простые. Австрия должна была сохранить за собой достаточно большие итальянские территории, чтобы закрепить свое господство в том регионе. Франции доставались Ницца и Савойя. Голландия и Испания должны были получить независимость, а территория Франции ограничивалась «естественными» (а не «исконными») границами. Наполеон сохранял за собой «влияние» в Германии, а Великобритания, получив гарантии своих прав на море, обязывалась возвратить французские колонии, захваченные ею в ходе долгой войны.
Даже Меттерних, который больше всех выигрывал от этих условий, не мог поверить, что они станут практической основой для общего урегулирования. Они не нравились ни Пруссии, ни России, а Каслри от лица Англии, вероятно, видел за ними тщетность всякой помощи континентальным державам по иным, кроме национальных, мотивам. И все же они были предложены в качестве последней попытки добиться мира до того, как хоть один солдат союзников перейдет Рейн, и прошло еще несколько недель, прежде чем от них отказались Россия и Англия — первая потому, что они лишали ее заслуженного триумфа, а вторая потому, что по ним бельгийские порты оставались во владении Франции, что, по словам Каслри, «налагает на Великобританию необходимость постоянных военных приготовлений».
Если бы Наполеон не мешкая согласился на «Франкфуртские условия» — а ему наверняка очень советовали так сделать, — имелась бы вероятность, что Австрия отойдет от союза, недовольная Россия отзовет свои войска, и Англии с Пруссией придется в одиночку воевать против Франции, сплоченной патриотизмом. Но может быть, Наполеон не принимал условия всерьез и имел к этому основания. В тот самый день, когда он выдал дипломатичный ответ, предлагая созвать новую конференцию в Мангейме, союзники выпустили очередную прокламацию, предназначенную для распространения во Франции. Она била прямо по императору. «Мы желаем видеть Францию, — провозглашалось в листовке, — великой, сильной и процветающей, и ведем войну не с Францией, а с неограниченной властью Наполеона, которой он так долго пользовался на горе Европы и самой Франции».
В очищенном от политиканских двусмысленностей и лицемерия виде «Франкфуртские условия» были всего-навсего предложением со стороны Австрии признать ранние завоевания республиканской Франции (главным образом в Бельгии и в Савойе) в обмен на свободу действий в Италии и известные гарантии против создания сильной, единой Пруссии. Как они могли быть приняты, даже в предположении, что Наполеон сейчас был готов согласиться на гораздо меньшую долю европейского пирога? Ни царь, переживший сожжение своей столицы, ни группа барона Штайна, мечтавшая о единой Германии, ни Англия, двадцать лет сражавшаяся за то, чтобы Франция не доминировала на континенте, не могли извлечь ни малейшего удовлетворения из предложений Меттерниха. Тем не менее без какого-либо заключения перемирия в Шатильоне шесть бесплодных недель проводилась конференция, но предметом торгов на ней служили проигранные и выигранные битвы, и вскоре ее затмили события, которые положили конец самой причине для ее созыва.
Во время этого затишья между осенними боями и вторжением во Францию Франц Австрийский, возможно, один из самых законченных лицемеров, каких когда-либо порождал дом Габсбургов, продолжал в письмах своей дочери Марии Луизе уговаривать ее ввести регентство в отсутствие ее мужа, сражающегося с австрийскими войсками на французской земле. «Что касается мира, — писал он в декабре 1813 года, — будь уверена, что я желаю его не меньше тебя, всей Франции и — надеюсь на это — твоего мужа. Лишь в мире лежат счастье и процветание. Мои идеи весьма умеренные. Я желаю лишь того, что приведет к длительному миру, но в этом мире одних желаний недостаточно». К печальным мыслям о будущем человечества приходишь, когда осознаешь, что в конце 60-х годов XX века, после двух мировых войн, закончившихся ядерным грибом над Хиросимой, главы государств всего мира обмениваются друг с другом точно такими же посланиями.
23 января в Тюильри случилась едва ли не последняя из живописных сцен, разыгранных человеком, знавшим, как выжимать последнюю каплю верности посредством эмоционального, но тщательно срежиссированного выступления, и пленниками этой колдовской власти над галльскими сердцами. Собрав офицеров Национальной гвардии, одни из которых были известны как роялисты, а другие — как убежденные республиканцы, Наполеон появился перед ними в сопровождении лишь императрицы — своей жены — и сына, трехлетнего короля Римского. «Я вверяю своих жену и сына вашей доблести», — сказал он, и результат этого обманчиво простого обращения был именно таким, какой ожидался. Смешав ряды, офицеры бросились к нему с громкими криками: «Да здравствует император!» В четыре часа утра 25 января Наполеон отправился на фронт. Больше он уже никогда не увидел ни Марию Луизу, ни сына.
Наполеон ожидал вторжения со стороны Льежа и, имея пока лишь 50-тысячные силы, был вынужден разработать как можно более гибкий план по его отражению. Макдональд удерживал нижний Рейн в Кельне. Мармон, старейший друг Наполеона, расположился в среднем течении этой приграничной реки. Виктор командовал в укрепленном районе еще выше по течению и ожидал прибытия новобранцев. Бертран находился на правом берегу реки напротив Майнца. Ней, раненный в Лейпциге, вернулся на службу, как и Удино, только-только вставший с тифозного ложа. К последнему присоединился Мортье, а Бертье занял свою старую должность начальника штаба. Ожеро, ворчавший, что нечего ожидать от мальчишек, которые даже не умеют зарядить ружье, был в Лионе с 25-тысячным войском. Сульт по-прежнему сражался не на жизнь, а на смерть к востоку от Пиренеев; Веллингтон и союзники принудили его к обороне в районе Тулузы.
Тем временем союзники уже пересекли Рейн в двух местах. Они не стали ожидать весны, на что надеялся Наполеон, и уже были на марше примерно в трехстах милях от западной границы Франции — грандиозная армада, которую можно было придержать, кое-где отбрасывать назад, даже несколько недель не подпускать ее к Парижу, но в целом эту волну, медленно катящуюся на запад, остановить было невозможно. Только один профессиональный солдат в мире мог принять такой вызов, с шансами на успех не более чем один к десяти, и он был принят. На восемь недель, пока колонны сражались и маршировали в снегу и грязи между Арнемом на севере и швейцарской границей на юге, Европа затаила дыхание.
Первым на поле боя оказался Шварценберг с 209-тысячными силами. Он форсировал Рейн между Базелем и Шаффхаузеном (целью многих бежавших из плена англичан, французов и американцев в последней войне) 20 декабря, нарушив швейцарский нейтралитет в надежде выйти к приграничным крепостям и к Вогезским горам. Блюхер, имея 47 тысяч человек, пересек Рейн между Кельном и Раштаттом в первый день нового года, нацеливаясь на Льеж и Брюссель, и шел тем же путем, который выбрали легионы фон Клюка летом 1914 года. Прусский генерал Бюлов, оказавшийся таким упорным противником в Саксонии, ударил своим 30-тысячным корпусом, включавшим часть шведов Бернадота, еще дальше на севере, в Нидерландах, где голландцы уже подняли восстание.
Это был неуклюжий, старозаветный метод, дававший полный простор плохим советам и национальной зависти и доказавший, что вожди союзников почти ничему не научились по наполеоновским учебникам. Имея колоссальное превосходство в людях и вооружении, они снова дали великому мастеру стратегии возможность разбить их по частям, и в течение нескольких дней после прибытия в Шалон император воспользовался этой возможностью. Неделей позже колонны союзников разыграли перед Европой не лишенный юмора спектакль, представ кучкой неумелых рыбаков, повалившихся один на другого в попытке схватить за хвост загарпуненного кита.
Прежде чем пристально приглядеться к этой увлекательной игре, полезно вернуться к мемуарам тех французов, которые лично участвовали в боевых действиях. Все они бросают некоторый свет на характер того времени.
Капитан Барре, квартировавший в Майнце, стал свидетелем новогоднего наступления Блюхера. В последнюю ночь 1813 года он встретил в Одершайме друга, отправлявшегося на редут перед Мангеймом, там, где река Неккар впадает в Рейн. Этот человек командовал тремя офицерами и сотней младших чинов; ему был дан приказ «победить или умереть» и ни в коем случае не вступать ни в какие переговоры. Перед рассветом Барре услышал прусскую канонаду и понял, что Блюхер готов форсировать реку и уже напал на позиции его товарища. Поспешив ему на помощь, Барре обнаружил, что на равнине полно прусских разъездов, а редут окружен. На то, чтобы разблокировать его в условиях крупного вражеского наступления, надежды не было, и Барре вернулся в Майнц. Небольшой гарнизон держался три часа, уложив семьсот пруссаков. Это было предвестье того, что ожидало союзников во Франции. С уцелевшими французами (их насчитывалось пятьдесят с небольшим) обращались уважительно, прусский король лично приказал, чтобы офицерам вернули шпаги.
2 января, снова вынужденный прервать обед из-за стремительного приближения врага, Барре и его люди отступили к Вормсу. Гусиный паштет, которым Барре с товарищами-офицерами готовился отпраздновать Новый год, поспешно поделили. «О том, чтобы съесть его „в кругу семьи“, речи больше не было», — рассказывает Барре, улыбаясь при воспоминании о том, как комендант прокричал раз десять, требуя свою лошадь: «Не забудьте паштет!» Они прибыли в Майнц, преследуемые по пятам русской кавалерией.
С того момента Барре и его товарищи оказались в осаде. Блокада города началась 4 января и продлилась до 4 мая, когда император уже отправился в ссылку.
Полковник Марбо из 23-го егерского полка встретил Новый год в Монсе, в местности, которая более двадцати одного года назад стала свидетелем триумфов революционной армии. Сейчас же ее разочарованные обитатели стремились вернуться под старое отеческое управление Австрии. В качестве коменданта округа Марбо имел под своим началом четыреста новобранцев, некоторое количество жандармов и двести не имеющих лошадей кавалеристов из его собственного полка, из которых пятьдесят считались ненадежными, так как были бельгийцами. Каждый день приходили новости о вражеских наступлениях, и горожане становились все более беспокойными. Мэр предупредил Марбо, что в его собственных интересах было бы разумно эвакуироваться. Но он не на того напал. Марбо, которому шел всего лишь тридцать второй год, воевал четырнадцать лет, оставивших на нем шрамы от ран, полученных в Испании, России, Польше, Германии, Австрии и Италии, и был слишком опытным, чтобы ожидать вынужденного сотрудничества со стороны гражданских лиц. Ни один мэр на земле не мог уговорить его покинуть свой пост без приказа. Вместо этого, вспоминает Марбо, «я решил показать зубы». И он тут же сделал это, да так, что отбил и у мэра, и у населения охоту бунтовать.
По требованию Марбо мэр пригласил всех отцов города и их сторонников из крестьян на городскую площадь, где они могли слышать предложение, обращенное к гарнизону. Таким образом собрав всех потенциальных лидеров округа в одном месте под дулами французских карабинов, Марбо сделал другое предложение. «После третьего удара барабана, — сказал он, — я отдам приказ стрелять в толпу и поджечь город». Он подчеркнул, что его люди застрелят любого, кто попытается тушить горящие дома. Зарождающийся бунт был мгновенно умиротворен. Население Монса затихло в ожидании пруссаков.
Они пришли гораздо более скрытно, чем ожидалось. Ночью в Монс явилась банда из трехсот пруссаков, одетых как казаки, чтобы списать на подданных царя злодейства, совершенные по отношению к мирному населению. Они надеялись похитить Марбо, таким образом обезглавив гарнизон. Но, как и мэр, они выбрали не тот город. Окружив отель Марбо и не найдя полковника (он ночевал со своими егерями в казарме), они в ярости разграбили винный погреб, страшно напились и убили старого солдата из полка Марбо, который потерял в России ногу, а сейчас был уважаемым жителем округа. Горожане отреагировали жестоко. Предупредив Марбо об опасности, они вместе с ним устроили засаду, и в последующем сражении более двух третей прусских «казаков» было убито. Они были так пьяны, что не могли защищаться. Благодаря тремстам трофейным лошадям Марбо смог посадить на коней свой эскадрон, после чего спокойно сосуществовал с горожанами, пока не получил приказ отходить в Камбре.
Поделиться книгой: