Крушение империи Наполеона. Военно-исторические хроники

Поведение Макдональда после битвы характерно для человека его типа. Иной на его месте стал бы оправдываться непогодой и неудобной местностью или ссылался бы на приказ императора любой ценой наступать и взять Бреслау, но Макдональд был не таков. Он созвал всех офицеров в чине полковника и выше, сказав им, что каждый человек в армии выполнил свой долг и ответственность за катастрофу лежит всецело на нем самом. «Битва проиграна по вине одного человека — меня!» — заявил Макдональд, и Марбо, слышавший эти откровенные слова, добавляет: «Это благородное признание разоружило критиканов, и каждый человек прикладывал все усилия ради безопасности армии при отступлении к Эльбе».

Несколько дней спустя при реорганизации в Пильнице Марбо имел возможность узнать, что не все пруссаки разделяли ненависть Блюхера к французам. Он получил благодарственное письмо от господина фон Бланкензее, того самого полковника, чью жизнь он спас в рубке на Яуэрском плато; сейчас полковник возвращал ему лейтенанта и десятерых бойцов из 23-го егерского полка, раненных и взятых в плен после того, как фон Бланкензее был освобожден своими. Этот жест, немыслимый на современной войне, доказывает, что рыцарское поведение на поле боя дожило до XIX века, но становилось редким в условиях военного ожесточения, захлестнувшего весь континент, как свидетельствует прием Вандамма русским царем после того, как этот француз почти со всеми своими людьми был пленен во время отступления союзников из-под Дрездена. Именно Вандамм, человек, которого Наполеон когда-то собирался поставить во главе сил вторжения в «Преисподнюю», несет личную ответственность за третью катастрофу, постигшую французскую армию в неделю ее великой победы 26 августа под Дрезденом.

V

Чеснок, непогода, давление обстоятельств, а может быть, и чрезмерная уверенность Наполеона привели к тому, что 30 августа преследование побитых сил коалиции возглавил Вандамм.

Северная Чехия с ее лесистыми горными склонами и глубокими скалистыми ущельями — неподходящее место для армии во главе с человеком такого темперамента, как Вандамм. Первоначально его позиция на пути отступления союзников была хорошо выбрана, однако благоразумный военачальник не торопил бы события, дожидаясь подхода корпусов Мармона и Сен-Сира при поддержке победоносной кавалерии Мюрата, чтобы вместе с ними отрезать отходящие от Дрездена колонны русских, пруссаков и австрийцев. Тем не менее Вандамм, спустившись на Кульмскую равнину, находившуюся примерно в шестидесяти милях к югу от Дрездена и только в пятнадцати — от Эльбы, подвергся яростной атаке превосходящих сил русской гвардии и отступил в дефиле, ведущее на северо-восток к Петерсвальде, в направлении, откуда он пришел несколько дней назад после того, как пересек Эльбу. У выхода же из ущелья он наткнулся прямо на прусский корпус Клейста, и обе колонны, решив, что попали в ловушку, врезались одна в другую в надежде вырваться на свободу.

Какое-то время исход боя был неясен, но чаша весов склонилась на сторону пруссаков: вскоре в тыл колонны Вандамма ударила русская гвардия, и французы оказались зажатыми между многотысячной толпой беглецов, стремившихся из-под Дрездена в Теплиц с его богатыми складами, и войском русского генерала Остермана, решившего, что царь попал в плен и его нужно вызволять. Вандамм сражался, пока хватало сил, но в конце концов был вынужден сдаться вместе с генералами Аксо, Гюйоном и 7-тысячной армией. Еще пять тысяч погибли.

То, что осталось от корпуса, спас генерал Корбинко благодаря тому духу, который начиная с дней Самбр-э-Мёза принес Франции столько побед. В яростной атаке вверх по склону холма в сторону Петерсвальде кавалеристы генерала захватили батарею, зарубили канониров и открыли проход, через который уцелевшие смогли соединиться с авангардом Великой армии, спешившим на помощь, но опоздавшим.

Эффект поражения многократно превосходил численность сражавшихся или потерь, понесенных войсками Вандамма. Утром 30 августа армия коалиции представляла собой не многим более, чем скопище беглецов, в беспорядке отступающих к своим чешским базам. Ее рядовые были деморализованы, а командиры находились в отчаянии. К вечеру того же дня она вернулась с семью тысячами пленных, включая Вандамма, в Теплиц как победоносная армия, совершившая — теперь это можно было представить в таком свете — успешный налет на штаб-квартиру Наполеона. Но самодержцы не забыли своего унижения под Дрезденом и теперь срывали злобу на пленных. Вандамма, представшего перед царем, стали обличать в грабежах на германской земле. Он ответил с усмешкой: «По крайней мере, меня не обвиняют в убийстве своего отца», — имея в виду упорные слухи, что Александр участвовал в убийстве Павла I, которому наследовал.

Капитан Барре, чей полк находился в арьергарде французских сил преследования, стал свидетелем катастрофы, но ему повезло — он избежал смерти или плена. Он получил удар казацкой пики в правое плечо, а в спорадических стычках в лесах и ущельях к северу от Теплица потерял еще восьмерых людей. Весь день 31 августа его рота вела отчаянные арьергардные бои. «Ружья настолько покрылись нагаром, что пули не лезли в ствол», — записывает он. В этом сражении погибла почти треть его батальона, а уцелевшие спаслись, разложив огромные бивуачные костры и под покровом темноты отступив в еще более дикую местность. Лишь утром 1 сентября Барре узнал о пленении Вандамма и понял, что означал этот яростный натиск на его солдат. На следующий день он записывает: «Шесть дней мы голодали. Я не ел ничего, кроме земляники и черники, которой полно в лесах. Наконец нас нашла ротная маркитантка, у которой в телеге я хранил кое-какие припасы. Несчастная женщина бросила нас, когда увидела, в какую глушь мы направляемся». В данных обстоятельствах осторожность женщины, обремененной груженой телегой, вполне оправдана. Скорее всего, ее остановило бездорожье, а не трусость, поскольку большинство очевидцев свидетельствуют: храбрость полковых маркитантов не уступала храбрости наполеоновских солдат. Нередко под огнем маркитанты разносили спиртное и перевязывали раненых.

Наполеон, все еще привязанный к Дрездену, получил вести о поражении Макдональда на Кацбахе в 8.30 вечера 28 августа. Еще до утра прибыли известия о неудаче Удино под Гросс-Беереном и его отступлении к Эльбе. А в 2 часа ночи 31 августа императора разбудили и сообщили, что случилось с Вандаммом в чешских лесах. Барон Фейн, составитель «Летописи 1813 года», утверждает, что Наполеон перенес вести об этой цепочке катастроф философски, играясь с циркулем и тихо повторяя строчки из поэмы Корнеля, казавшиеся ему уместными:

Я сорок лет вершил судьбу царей, Я сорок лет не ведал пораженья, Но помнил, что нет истины верней — Судьба держав зависит от мгновенья.

В ту неделю судьба нанесла ему еще один удар, наверняка самый несчастный в его карьере. В Императорской армии много лет был принят обычай: адъютант, приносивший хорошие новости, немедленно повышался в чине. Таким образом маршалы регулировали старшинство молодых людей при штабах, но в конце лета и осенью 1813 года подобных повышений почти не происходило. Через неделю после Гросс-Беерена, Кацбаха и Кульма пришло известие о четвертой катастрофе, на этот раз постигшей Нея, который заменил побежденного Удино на севере. Несмотря на неудачи, Наполеон еще не отказался от своего плана взять Берлин, чтобы отвлечь основную часть союзных войск от Австрии и изолировать державу, которую он надеялся разбить еще одним решительным усилием, если удача снова окажется на его стороне.

Примерно в сорока милях точно к югу от Берлина находится городок Барут. Нею был отдан приказ идти на него, имея в виду предотвратить наступление северной группировки союзников по Эльбе и не дать им соединиться с Блюхером, который по-прежнему угрожал Макдональду в речной стране к востоку от Дрездена, а также со Шварценбергом, спешившим в чешском Теплице привести свои батальоны в порядок. Стратегическая концепция снова была превосходной, но ее успех зависел от той роли, которую обещал в ней играть сам Наполеон, а именно — поддержать удар Нея и собрать основную часть Великой армии в Лукау, южнее Барута, к 6 сентября.

Ней поспешил исполнить приказ со своей обычной стремительностью, но Наполеон не смог оказать ему обещанной поддержки. До Дрездена дошли вести, что ослабленная армия Макдональда с огромным трудом сдерживает Блюхера, и 3 сентября император в третий раз начиная с мая направился по дороге к Баутцену, ведя свои силы на выручку шотландцу.

Повторялась старая игра в пятнашки. Как только Блюхер узнал, что армию ведет лично Наполеон, он отступил, и его нежелание принять бой, говорит Оделабен, привело Наполеона в жуткую ярость. 6 сентября оставшийся в Дрездене Сен-Сир снова запросил о помощи, дошли слухи, что Ней столкнулся с большими неприятностями и что Шварценберг готовится к новому штурму саксонской столицы. И император отправился назад, проклиная людей, готовых бросить все свои силы против любого количества его подчиненных, но больше не желающих сражаться с ним лично. Его уже прозвали «баутценским гонцом», и теперь ему наверняка стало ясно, что ни один человек, ни одна армия, даже самая пылкая и азартная, не может сопротивляться четырем сильным противникам, объединившимся в три группировки, каждая из которых способна и на наступление, и на оборону. Он походил на блестящего бойца на арене, полной препятствий. Его меч и мастерство превосходили любых двух его противников, вместе взятых, но сзади всегда угрожал третий, стараясь не попадаться под его удар и держась в тех местах, которые благоприятствовали скрытным и осторожным. Он не мог поразить бдительного Блюхера. Он не мог уничтожить Бернадота и его агрессивного союзника фон Бюлова. Чтобы ворваться в Чехию и разбить армию Шварценберга в битве, у него не было сил. Все, что ему оставалось, — скрывать места своего базирования, не дать союзникам объединить свои силы в колоссальную армию и надеяться на утешительные вести от Нея с севера. К югу и востоку от Дрездена непрерывно происходили разведывательные рейды и стычки, крупные и мелкие, и в одной из них в плен попал сын Блюхера. Но это было слабым утешением за потерю Вандамма и большей части его войска.

8 сентября от Нея прибыла депеша, но она содержала новости, прочитав которые весь штаб императора понял: территорию к востоку от Эльбы удержать не удастся, а генеральное сражение, если доведется навязать его союзникам, придется проводить гораздо дальше к западу, в окрестностях Лейпцига — и значит, Дрезден тоже придется оставить. И все потому, что Мишель Ней, пробиваясь к Берлину во главе войск Удино, встретил Северную армию союзников под Денневицем, приблизительно в двадцати пяти милях к северо-востоку от Эльбы, и потерпел сокрушительное поражение, потеряв 22 тысячи человек (из них 13 тысяч пленными), все 40 пушек и 400 подвод с боеприпасами. И вместе с этим донесением пришла весть, подтвердившая опасения пессимистов о том, что вся Германия, фактически, потеряна, так как саксонцы Нея, до того самые верные немецкие части в Великой армии, перед лицом врага бежали или дезертировали.

Наступление Нея провалилось отчасти из-за его собственного промедления, но главным образом из-за превосходства сил союзников, вернувшейся к ним уверенности и храбрости пруссаков. Атака Бертрана на правое крыло Бернадота была отбита, а Ней, подошедший с трехчасовым опозданием, столкнулся с Бюловом и победителями при Гросс-Беерене и не смог их одолеть. Затем саксонцы неожиданно дрогнули: они либо бежали с поля боя, либо переходили прямо к врагу. В образовавшуюся брешь устремилась прусская кавалерия, и французы под ее натиском отступили к Торгау. Эта свирепая атака расколола бегущую армию на две половины, которые во всю прыть устремились в две противоположные стороны.

Но честь победы досталась не Бернадоту. К тому времени, как он подошел со своими шведами, все кончилось, и он мог спокойно двигаться вверх по Эльбе — долгий и довольно неторопливый шаг к трону, ожидавшему его, как он надеялся, в Париже. Итак, Бернадот был на Эльбе, Блюхер готовился загнать ослабленную армию Макдональда в Дрезден, левое крыло Шварценберга приближалось к Лейпцигу. «Моя шахматная партия запутывается», — сказал Наполеон Мармону. На самом деле она была отчаянно запутана, и пора было отступать в сторону Франции. Еще две недели — и станет слишком поздно: то, что осталось от Великой армии, попадет в ловушку союзников на враждебной территории в двухстах милях к востоку от источников боеприпасов, конского пополнения и ручейка новобранцев, собирающихся на Рейне и на Заале.

Как и предсказывал Удино, император сменил гнев на милость и оставил его прикрывать тыл с частью Молодой гвардии. Основная часть армии направилась на запад под моросящим осенним дождиком на соединение с подходящими с севера побитыми полками Нея. Местом встречи был Лейпциг — название, которое вскоре затмит все прочие, ставшие известными в ходе двух саксонских кампаний.

Глава 8

Битва народов

I

Старшие командиры Великой армии, в апреле вместе с Наполеоном прибывшие в Саксонию, не питали особых надежд. Среди них не было ни одного, кого бы не устраивал мирный компромисс, сохранивший бы за ними их честь, звания, приличные доходы и возможность после двадцати лет войн отдохнуть в кругу семьи. Сейчас, отступая, они были готовы на еще большие уступки: потерю Италии и даже почетное отступление за естественные границы Франции, если только удастся сохранить Нидерланды. Но они слабо надеялись на это, слишком хорошо зная своего повелителя и понимая, что армии царя, Фридриха Вильгельма и Франца Австрийского уже отведали вкус победы. С точки зрения маршалов, впереди не было ничего, кроме новых проигранных битв, новых отступлений и, может быть, в конечном итоге возвращения старой знати во Францию, — и тогда низвержение их господина станет катастрофой для них всех. Несмотря на это, они оставались преданными императору — все, за исключением Мюрата. Некоторые из них сохранят свою верность долго, но лишь один — до самой смерти.

Но их становилось все меньше и меньше. Бесьер и Дюрок погибли. Вандамм вместе с генералами Гюйоном и Аксо был на пути в Сибирь. Жомини воевал на стороне союзников. Генерал Киршенер лежал в могиле под Баутценом. Тело генерала Сибюэ покоилось в Кацбахе. Другие оправлялись от тяжелых ранений.

В преданности младших офицеров никто не сомневался, даже после четырех поражений за тринадцать дней. Такие люди, как егерский полковник Марбо и пехотный капитан Барре, были профессионалами до мозга костей. Раны, гибель товарищей и кровавые битвы еще с дней молодости вносили небольшое разнообразие в их жизнь. Они добросовестно и без жалоб тянули лямку службы, испытывая радости и горести, выполняя приказы и предоставляя принятие важных решений своим начальникам. Полковник Марбо, однажды утром бреясь перед зеркалом, висевшим на ветке рядом с палаткой, почувствовал, как кто-то притронулся к его плечу и, обернувшись, увидел перед собой серые глаза императора, проводившего обход с единственным адъютантом. Наполеон попросил Марбо возглавить его эскорт, и Марбо, вытерев мыльную пену с лица, вскочил в седло и сопровождал императора весь день. «В его добром отношении ко мне я не мог найти никаких изъянов», — записывал он, вспоминая этот случай много лет спустя. Капитан Барре и его рота, в том сентябре прорывавшиеся к Эльбе, ограничивали свое недовольство жалобами на хилую кавалерию, которую им приходилось защищать. Как-то раз на арьергард напали казаки. Барре вместе с ротой спрятался на церковном дворе и почти в упор открыл огонь по русским кавалеристам, гнавшимся по дороге за отрядом французских драгун. «Какую трепку они получили и как быстро исчезли!» — вспоминает он не без удовольствия. Такие люди перед лицом катастрофы только сплачиваются, находя поддержку в опыте и гордости за свой полк.

Но по-иному обстояло дело с призывниками, мальчишками, чья неожиданная стойкость принесла победы под Лютценом, Баутценом и Дрезденом. Одна крупная победа, четыре катастрофы и бесконечные переходы по стране, дочисто обглоданной солдатскими колоннами, обошлись им в 150 тысяч жизней за пять недель. Еще 50 тысяч лежало в госпиталях. Остальные, истощенные недоеданием, отставали от своих частей и умирали под заборами или сдавались и пополняли непрерывно разрастающиеся толпы пленных французов. Их бедствия во время второй половины кампании достоверно описаны авторами документальных романов «История призывника 1813 года» и «Ватерлоо». Их герой Жозеф Берта, тяжело раненный под Лютценом, провел четыре месяца в госпитале и вернулся в свою часть во время сосредоточения сил под Лейпцигом в сентябре. Его родной взвод, набранный из местных жителей, сократился до трех человек — самого Жозефа и его товарищей Цебеди и Клипфеля. Вскоре после атаки прусских гусар на лесной опушке он уменьшился до двух. Завязший в раскисшей траншее Берта был спасен от сабель кавалеристов удачным выстрелом, но Клипфеля, звавшего на помощь, изрубили на куски. «Ужасно слышать, как старый друг просит о помощи, а ты не в силах оказать ее — их было слишком много, они его окружили со всех сторон», — рассказывает Цебеди.

«Их было слишком много». Это чувствовал на себе каждый поредевший корпус, прорывающийся вдоль Эльбы в сторону Лейпцига, а юноши вроде Жозефа Берта, весь день марширующие и сражающиеся, а потом полночи стоящие на часах, еще не научились беречь любое продовольствие, какое удавалось найти, вести обмен с крестьянами или питаться супом из конины, сваренным в кирасе и приправленным черным порохом. Сержанты-ветераны жалели их, но им самим приходилось прилагать все усилия, чтобы сохранять бодрость тела, поддерживать строй колонн и предотвращать дезертирство. После Кульма был издан приказ расстреливать каждого десятого, пойманного за пределами своей части. При таких обстоятельствах о дисциплине в Великой армии говорит то, что к концу сентября у Наполеона все еще оставалось 256 тысяч человек и 784 пушки.

В тылу Великой армии было ненадежно: союзники отпадали один за другим. Еще до конца месяца король Баварии прислал письмо, сообщая, что вряд ли сможет обещать верность своих подданных союзу с Францией более шести недель. Королевство Вюртемберг оказалось столь же нестойким. 1 октября несколько сотен казаков Чернышева ворвались в Кассель, столицу Вестфалии, где царствовал Жером Бонапарт. Такой же беспомощный в случае опасности, как и его брат Жозеф, Жером бежал в Кобленц. Командовавший в Касселе генерал Алли оказался более стойким. Он собрал кое-какое войско и 13 октября выбил казаков из города. За это ему «даровали» ежегодную пенсию в 6000 франков. Похоже, испорченному ребенку из клана Бонапартов не приходило в голову, что его правление закончилось, и Вестфалия, сказочное королевство, созданное для него несколько лет назад, не имеющее экономического или географического значения, расплавится как шоколадка в кипящем котле международных отношений.

Наполеон, все еще находившийся в Дрездене, хотя часть его армии уже собралась западнее, прикидывал различные возможности. Сил Мюрата, Виктора, Лористона, поляка Понятовского (который вскоре станет двадцать пятым маршалом и просуществует в этом чине тридцать шесть часов) и лучшей французской кавалерии едва хватало, чтобы сдержать движение армии Шварценберга на запад. Бернадот и его союзники временно остановились на нижней Эльбе, но вся Западная Германия грозила взрывом, и, чтобы предотвратить катастрофу, был нужен мощный удар. День-другой императору казалось, что у него есть такой план, размах и смелость которого поражали помощников Наполеона. Согласно этому плану ситуацию следовало вывернуть наизнанку: вывести все наличные силы за пределы кольца союзных армий и опустошать земли наступающих самодержцев, чтобы вынудить их повернуть и принять бой. Для этого следовало отозвать все гарнизоны с севера и восстановить линию обороны по Одеру, а не по Эльбе, которую уже перешли некоторые части врага. Это был дерзкий план, несущий отпечаток старых кампаний Наполеона, но в конечном счете он оказался неосуществимым. В начале октября пришла весть, что Бавария откололась, Вюртемберг последовал ее примеру, и оба эти бывших союзника уже угрожают французской границе; кроме того, царь получил подкрепления в 60 тысяч человек, включая башкир и татар, вооруженных луками со стрелами и в овчинах вместо мундиров. Время для грандиозной стратегической операции было упущено, и оставалась единственная возможность — отступить к Лейпцигу, сосредоточить там силы и надеяться на лучшее. Тем временем Северная армия Бернадота пересекла Эльбу в Росслау, ниже Виттенберга, а Блюхер со своей закаленной в боях Силезской армией решил выступить на север и соединиться с ним. 180-тысячное войско Шварценберга продвигалось по Чехии на запад в попытке охватить Великую армию с фланга. Саксонией приходилось пожертвовать, и следовало решить лишь одно: следует ли эвакуировать Дрезден, ее столицу, или оставить в нем гарнизон?

Принять это решение было нелегко, и Наполеон дважды менял свое мнение. В конце концов, вероятно в качестве политического жеста, он оставил в городе маршала Сен-Сира, одного из лучших специалистов оборонительной войны, а с ним около 20 тысяч человек. Как выяснилось, это была очередная ошибка. Саксония предала Наполеона, как и все другие германские государства, а дрезденский гарнизон мог бы переломить ход боя, еще до конца месяца разразившегося под Лейпцигом. Со 150-тысячным войском император отступил к западу. 8 октября он был у Вюрцена, не зная, что Блюхер готов соединить свои силы с армией Бернадота. Через шесть дней он вошел в Лейпциг, где к нему присоединилось войско Мюрата, отступившее перед армией Шварценберга. Стальное кольцо, почти полностью замкнувшись, день за днем продолжало сжиматься.

Макдональда нельзя назвать блестящим стратегом, но он был одним из немногих людей в окружении Наполеона, не боявшихся давать императору реалистичные советы. Еще в январе, когда маршалу пришлось пробиваться к балтийскому побережью, потеряв половину своей армии, перешедшую на сторону русских, он настаивал на отзыве всех восточных гарнизонов и сосредоточении всех сил гораздо дальше к западу. Сейчас он предложил аналогичный совет. «Отступайте за Заале и держите границу, — говорил он императору. — Мы сможем удержать врага, но лишь оставив Германию». Этот превосходный совет был проигнорирован, отчасти потому, что Наполеон до сих пор отказывался признавать поражение в данной стране и искать убежища в собственной державе, но также и потому, что союзники подошли уже слишком близко и отказываться от боя было поздно.

Уже 15 октября, за день до начала величайшего сражения всех наполеоновских войн, Мюрату пришлось с боем прорываться к Лейпцигу, а с севера к городу приближался Блюхер. Возможности оторваться от врагов, не принимая боя, не было, и в душе Наполеон понимал это и предпочел встретить с открытым лицом ситуацию, быстро становившуюся отчаянной. Он по-прежнему верил, что возьмет верх над любой отдельной армией союзников, а результаты ярких побед в прошлом психологически настроили его на философию игрока «победитель получает все». Однако сомнительно, чтобы даже сейчас он понимал, что воюет не с правительствами, а с народами, как в Испании, и что единственная победа здесь ничего не решает.

Впрочем, легко задним числом осуждать решение императора принять бой в Дрездене, а позже — в Лейпциге, но в среднем возрасте большинство поступков людей определяются опытом, приобретенным в молодости. Наполеон половину жизни сметал со своего пути все препятствия, и для него было очень трудно смириться с неудачами. В конце концов, он уцелел в России и даже в летней кампании бил врага всякий раз, как лично встречал его на поле боя. Поражения терпели лишь его подчиненные. Должно быть, тем октябрьским вечером при осмотре широкой Лейпцигской равнины Наполеону казалось, что у него есть неплохой шанс уничтожить Шварценберга, а затем, повернув на север и перейдя Парте, разбить Блюхера и шведскую армию в тылу у последнего.

Сейчас у Наполеона было 157 тысяч человек, а против него на севере и на юге выстроилось около 197 тысяч, не считая готовых подойти стотысячных резервов. Класс вражеских командиров был невысоким — два дезертира Шварценберг и Бернадот; царь Александр, после Аустерлица севший на землю и разрыдавшийся; Фридрих Вильгельм и Блюхер, после Йены бежавшие через всю Пруссию и сдавшиеся со всем своим войском; и австрийский генерал Мерфельд, дважды побывавший в плену и снова угодивший в него на следующий день. Наполеон поспешно созвал маршалов и объяснил им план битвы.

II

Город Лейпциг, население которого тогда насчитывало 40 тысяч человек, расположен на равнине, окаймленной тремя крупными реками: Парте, Плейсе и Эльстером — и многочисленными ручьями и канавами, впадающими в эти реки. Вне равнины, вдоль правого берега Эльстера, а главным образом на юге, восточнее Плейсе, находилось много деревень, связанных сетью дорог. Между 16-м и 18 октября каждой из этих деревень предстояло стать сценой едва ли не самых кровавых рукопашных схваток столетия.

Чтобы вникнуть в приливы и отливы трехдневной битвы, необходимо изучить карту. Названия деревень непросто запомнить человеку, не знающему немецкий, но во всех трех основных районах сражений есть несколько ключевых точек, которые снова и снова упоминаются во всех описаниях боя. К северо-западу от города, вдоль реки Эльстер, вытянулся Мокерн, где командовал Мармон, имея приказ отбивать пруссаков. К западу от города лежит Линденау, где Эльстер по единственному мосту пересекает главная дорога к Вейсенфельсу и на запад — единственный путь спасения для французов в случае поражения. К югу, восточнее Плейсе, образуя широкий полукруг, который доходит до Парте, находятся от пятнадцати до двадцати деревень и деревушек, превращенных обеими сторонами в сборные пункты, — Конневиц, Долиц, Пробстхайда, Цукельхаузен, Хольцхаузен и Молькау; и за пределами этого внутреннего кольца — Маркклеберг, Вахау, Либертвольковиц и Кляйн-Поссна. Основное поле сражения, за исключением районов вокруг Мокерна на севере и Линденау на западе, вытягивается примерно на две мили к юго-востоку, а его внешний периметр примерно вдвое превышает это расстояние. На этом ровном и открытом, кроме немногих перелесков, пространстве, имеется единственное возвышение — Кольмберг, или Шведский редут, на полпути между деревнями Вахау и Либертвольковиц. Именно здесь в ночь перед боем произошел пустячный случай, который мог обеспечить Франции победу в кампании и гарантировать будущее династии Наполеона.

Вечером 15 октября над позициями Шварценберга в небо взмыли три белые ракеты, на которые тремя красными ответил лагерь Блюхера к северу от Парте. Союзники обменивались сигналами и выясняли свое взаимное расположение. Макдональд, не желая, чтобы враги заняли Шведский редут, послал караулить его 23-й егерский полк Марбо. Сидя там под звездами, высыпавшими на ясном ночном небе, Марбо заметил группу офицеров, поднимающихся на возвышенность, и услышал, что они переговариваются по-французски. Надеясь захватить важных офицеров из вражеского штаба, он отправил два эскадрона направо и налево от холма, но, к несчастью, один из кавалеристов, выронив саблю и не желая упустить вражеских разведчиков, выстрелил из карабина и убил прусского майора. Вся группа немедленно пустилась в бегство, а Марбо, не в состоянии ее преследовать из-за приближающегося вражеского эскорта, упустил такой трофей, о котором сожалел всю жизнь. В составе группы находились русский царь, прусский король и несколько их ближайших советников. Именно подобные неудачи преследовали Великую армию на всем пути от Москвы до Ватерлоо.

На следующее утро в девять часов битва началась на всех трех фронтах. Блюхер и дезертир генерал Йорк атаковали Мармона в Мокерне; австрийский генерал Гюлэ с 19 тысячами солдат штурмовал Линденау; на главном поле против Виктора, Удино, Лористона, Макдональда и Мортье в Вахау и Либертвольковице выступила четырьмя колоннами армия Шварценберга, а генерал Мерфельд переправился через Плейсе и ударил по Понятовскому, разместившемуся в Конневице. Генерал Друо открыл по центру союзников огонь из ста пятидесяти пушек — подобной канонады, слившейся в «один долгий непрерывный звук», как говорит свидетель, мир никогда доселе не слышал.

Целью Шварценберга в первый день боя было обойти правое крыло французов, опиравшееся на Плейсе, но почва здесь была болотистая, и он почти ничего не мог сделать с решительным Понятовским, цеплявшимся за цепочку из трех деревень на правом берегу. Наполеон же намеревался прорваться через вражеский центр в Гульденгоссе, после чего бить по правому флангу. Как только первая атака союзников была отражена, у него появилась возможность сделать это, поскольку Шварценберг выделил слишком много людей для охвата позиций Понятовского, и те увязли на влажных лугах.

В два часа дня французы двинулись вперед неудержимой волной. Виктор взял Вахау и Маркклеберг и при тесном взаимодействии с Удино и гвардией наступал на Гульденгоссу. Еще левее Макдональд и Мортье при поддержке кавалеристов Себастиани сметали все на своем пути. Часом позже кавалерия Мюрата пронеслась через их ряды, начиная преследование уже, казалось, разбитой армии, а далеко на севере лейпцигские колокола затрезвонили в честь победы императора. Но аплодисменты были преждевременными. Союзники дрогнули, но они были еще отнюдь не разбиты.

Впервые вмешательство царя Александра оказалось полезным. Вопреки приказам Шварценберга он остановил переброску подкреплений на левое крыло и отдал приказ о массированной контратаке с использованием всех наличных резервов, включая тринадцать эскадронов русских кирасир и поддерживавших их казаков. Этот поток свежей союзной кавалерии обрушился на сильно побитые десять тысяч Мюрата, выбивая их с завоеванных позиций. Виктор, чтобы избежать флангового обхода, был вынужден отступить к Вахау, а Лористон и Удино отошли в центре, но Макдональд отчаянно цеплялся за руины Либертвольковица. Одновременно во взаимодействии с этой яростной кавалерийской атакой австрийский генерал Мерфельд наконец сумел форсировать Плейсе на правом фланге у французов, вытеснив Понятовского из Конневица и взяв соседнюю деревню Долиц, но ему приходилось отчаянно бороться за каждый дюйм пути, и его части полегли почти полностью. В ходе контратаки егеря Старой гвардии под командованием генерала Кюриаля не только отшвырнули австрийцев за реку, но и захватили их генерала.

Тем временем к западу и северу от Эльстера шли два других сражения, каждое из которых при обычных обстоятельствах рассматривалось бы как крупная битва, — одно за обладание лейпцигским пригородом Линденау, второе за позиции Мармона в Мокерне и соседних деревнях.

Оба пункта имели для французов важнейшее значение. Если бы Бертран был разбит в Линденау, враг бы захватил мост, перерезав единственный путь отступления во Францию; если бы Мармон поддался, пруссаки Блюхера хлынули бы в город, появившись в тылу у сражающейся главной армии. Бертран заслуживал всяческих похвал. После семи часов отчаянной борьбы австриец Гюлэ захватил и какое-то время удерживал Линденау, но Бертран отбросил его штыковой атакой, после чего не отступал ни на шаг, обороняя жизненно важный мост через Эльстер.

В северной части дела обстояли хуже. Под яростными атаками численно превосходящего корпуса Йорка Мармон отступал, но сохранял боевой порядок, медленно отходя к пригородам Халле и Голису. Ней, отвечавший за северный сектор Великой армии, сделал ошибку, отослав одну из дивизий Суэма, которая чрезвычайно пригодилась бы Мармону, в Вахау, где сложилась угрожающая ситуация. Люди Суэма потратили весь день на переход из одной части поля в другую и не сделали ни одного выстрела. А с их помощью Мармон мог бы удержать Мокерн*.

Когда на поле опустились осенние сумерки, стрельба начала затихать, и постепенно бой прекратился. Обе армии остались практически на тех же самых позициях, которые занимали накануне. Пруссаки были в Мокерне, но Чешская армия Шварценберга, понесшая тяжелейшие потери, едва ли продвинулась хоть на ярд. Оглушенные грохотом битвы бойцы враждующих сторон разожгли костры и мешали друг другу отдыхать, периодически поднимая тревогу. Бертран держался за мост в Линденау, оглядываясь через плечо на путь отступления. Наполеон в надежде подбодрить поляков, доблестно сражавшихся на берегах Плейсе, вручил маршальский жезл их вождю князю Понятовскому*. Повсюду на обширном поле люди бинтовали собственные раны и раны товарищей, а некоторым, как, например, кавалерийскому командиру Латур-Мобуру, пришлось перенести ампутацию без всякой анестезии.

Капитан Барре из 47-го полка, находившийся на крайнем левом фланге Великой армии, провел беспокойную ночь после крайне утомительного дня. Сражаясь на левом крыле корпуса Макдональда в окрестностях Хольцхаузена, он атаковал рощу, которую обороняли хорваты, но на подходе к ней был остановлен криками: «Не стреляйте, мы французы!» Он приказал прекратить огонь, и сразу стал мишенью для ружейных залпов, после чего, ворвавшись в лес, обнаружил отряд хорватов с несколькими пленными французами, один из которых окликнул: «Ко мне, Барре!» Это был капитан его собственного батальона, которого хорваты использовали как приманку. Те враги, которые бежали, мгновенно исчезли, и, выйдя из чащи, Барре нигде не увидел врага. Прямо перед ним и слева простирался пасторальный пейзаж. Но справа, говорит он, «стоял такой грохот, будто все черти вырвались на свободу». Он ограбил деревню Кляйн-Поссна на предмет продовольствия и встал лагерем на перекрестке. Он не имел понятия, куда попал, и никто не мог сказать ему, где находится его часть. Весь день он сражался как простой пехотинец, действуя исключительно по собственной инициативе, и потерял восьмерых солдат ранеными. «Мы таем день ото дня», — записывает он. На следующее утро проезжавший мимо кавалерийский генерал Рейзе предложил проводить Барре и его сорок уцелевших боевых товарищей до основных частей армии, но Барре со своим многолетним боевым опытом вежливо отклонил предложение. «Спасибо, генерал, — сказал он, — но, если бой начнется, пока мы будем на равнине, ваши лошади нас затопчут». Рейзе, пораженный ответом, согласился и поехал прочь. Через несколько часов Барре нашел свой батальон в Хольцхаузене, и товарищи встретили его с радостным изумлением, так как считали, что он убит или попал в плен вместе со всеми своими солдатами.

Для Марбо, сражавшегося под началом Макдональда и Лористона, день тоже выдался богатым на события. Его егеря, получившие приказ занять Университетскую рощу в Гросс-Поссне, слева от боевой линии, подверглись массированной атаке русской и австрийской кавалерии. В контратаке, возглавленной Себастиани, они отбили нападение. Марбо в этом сражении потерял несколько человек, а его майор был ранен в грудь казачьей пикой «…вследствие пренебрежения уставной защитой в виде скатки», — отмечает полковник, приверженец армейской дисциплины.

Однако, несмотря на то что позиции удалось удержать, французских рядовых той ночью одолевали предчувствия. Более сообразительных из их числа тревожило очевидное пренебрежение генерального штаба к путям возможного отхода, особенно в смысле мостов через различные водные препятствия между полем боя и дорогой на Вейсенфельс, ведущей к французской границе. Нижним чинам казалось, что конца не будет всем этим переходам и боям с врагом, который превосходил их числом едва ли не в каждом сражении. Эркман и Шатриан передают уныние этих людей в отрывке, где их герой Жозеф Берта наблюдает за переездом императорского штаба по Лейпцигу. Путь расчищали конные гренадеры-гвардейцы, «…люди-гиганты в огромных сапогах и высоких киверах. Все восторженно восклицали: „Эти парни — могучие бойцы, и они на нашей стороне!“» Затем показался императорский штаб — от 150 до 250 генералов, маршалов и офицеров, «верхом на чистокровных лошадях. Цвет их формы с трудом можно было различить под золотыми галунами и бесчисленными наградами; одни из них были высокие и худощавые, с надменными лицами, другие приземистые, коренастые и румяные; третьи молодые, сидевшие на конях как статуи, со сверкающими глазами и носами похожими на орлиные клювы. Зрелище было великолепное и одновременно устрашающее. Но больше всего меня поразило среди всех этих офицеров, двадцать лет державших в страхе всю Европу, появление самого Наполеона в его старой шляпе и сером сюртуке. Кажется, я и сейчас вижу, как он проезжает мимо меня, крепко стиснув мощные челюсти и опустив массивную голову на грудь. Все кричали „Да здравствует император!“, но он не проронил ни слова; он обращал на нас внимания не больше, чем на моросящий дождь, пропитавший воздух».

Описание совершенно достоверное. Сотни и тысячи людей, ставших свидетелями этого мрачного, потрясающего зрелища, вспоминали его в старости, когда Францией правили ничтожества и слава была не в моде. Именно из подобных воспоминаний выросла легенда о Наполеоне, и именно они в конечном счете одержали более решительную победу, чем та, что выиграли самодержцы под Лейпцигом.

Но сейчас, когда бой начался снова, Наполеон был согласен на компромисс, чтобы спасти хотя бы какие-нибудь остатки своих весенних планов. Он послал за генералом Мерфельдом, плененным вчера в Долице, вернул изумленному военачальнику его шпагу и велел ему возвращаться в лагерь союзников с новыми условиями перемирия. Император уступал Польшу и Иллирию, соглашался на независимость Голландии, ганзейских городов, Испании (уже и так потерянной) и объединенной Италии. Мерфельд поехал прочь, поздравляя себя с такой удачей, но Наполеон не дождался никакого ответа, хотя бы из вежливости. Союзники были полны решимости воевать до тех пор, пока последний француз не уберется за Рейн.

Весь день 17 октября продолжалось необъявленное перемирие. Стрельба, и то нерешительная, шла лишь в северо-западных пригородах, где Мармон противостоял Блюхеру. Тем временем прибыл Бернадот со своими шведами, а поредевшие армии союзников получили значительное подкрепление — русский генерал Беннигсен привел две колонны численностью примерно 100 тысяч человек. Пополнение же французских сил ограничилось лишь корпусом Рейнье, насчитывавшим около 10 тысяч бойцов. В полночь 17 октября, не получив от противников никакого ответа, Наполеон отозвал свои аванпосты и отдал приказ возобновить битву.

III

У него на уме было отступление. Для французов, вставших дугой вокруг плотно обложенного города, когда единственная ведущая на запад дорога была под угрозой, едва ли оставался иной выход. Правое крыло, где командовал Мюрат, закрепилось в деревнях Конневиц и Долиц на Плейсе. Выдвинувшийся вперед центр позиций в Пробстхайде удерживали надежные Макдональд и Удино. Левое крыло под командованием Нея вытянулось на север до Голиса, где был поставлен отражать пруссаков Мармон. Наполеон, потративший почти всю ночь на разъезды, в ходе которых забрался на восток до самого Рейдница, чтобы переговорить с Неем, и на запад до Линденау, где совещался с Бертраном, устроил свой штаб в Штоттерице, неподалеку от опасного центрального выступа в Пробстхайде. В восемь утра начался артиллерийский обстрел, и Бертрану был послан приказ постепенно выходить на вейсенфельсскую дорогу, но любой ценой удерживать мост через Эльстер.

Борьба снова сосредоточилась в трех местах, но сейчас их разделяли меньшие расстояния, чем 16 октября. Примечательной чертой этого кровавого дня была успешная оборона почти в каждом секторе дуги, несмотря на тающие в результате непрерывной стрельбы боеприпасы, из-за чего пушки и ружья становились бесполезными, подавляющее численное превосходство неприятеля, измену в рядах французов и неистовые атаки союзников, особенно в центре, где войска коалиции сражались с огромной решимостью, не обращая внимания на колоссальные потери.

В районе Линденау Бертран легко отбил все атаки Гюлэ и начал планомерный отход. В течение утра и в середине дня Ней и Мармон сдерживали пруссаков и шведов на Парте, но бои в центре, между рекой Плейсе и французским выступом в Пробстхайде, достигли крайнего накала ярости. Шварценберг десять раз штурмовал Конневиц, Пробстхайду и местность между ними и десять раз был отброшен — поляками в Конневице, пехотой Виктора и Лористона в центре. Здесь противоборствующие стороны так переплелись, что бой потерял всякий порядок и превратился в сотню отчаянных штыковых схваток, но ближе к вечеру Барклай-де-Толли, командовавший союзными войсками в центре, был вынужден перейти к обороне, а Понятовский намертво остановил Шварценберга в Конневице.

Однако союзники достигли некоторого успеха на своем правом крыле: Беннигсен с довольно свежими отрядами взял Хольцхаузен и подошел почти к самому Штоттерицу, где стоял с гвардией Наполеон. Контратака ветеранов остановила напор союзников по всему фронту до крайне левых французских позиций, где Ней отчаянно сражался с Бернадотом и Блюхером, не давая последним прорваться и вести продольный обстрел всей французской линии.

В середине дня на левом крыле французов положение снова обострилось. Тысячи саксонцев, главным образом из корпуса Рейнье, стоявшего против Бернадота, неожиданно перебежали к врагу, прихватив с собой сорок пушек. Измена произошла так быстро и неожиданно, что французские кавалеристы приветствовали саксонцев, считая, что те идут в атаку. Такой потери левое крыло, державшееся изо всех сил, не могло пережить, и Ней сразу же сократил линию обороны, отправив всех недезертировавших саксонцев в тыл. Дерзкий саксонский сержант, намеревавшийся дезертировать, кричал, проходя сквозь ряды бойцов: «В Париж, в Париж!» Французский сержант, разъяренный этой откровенной демонстрацией предательства, прокричал в ответ: «В Дрезден!» — и застрелил его на месте. Массовое дезертирство, вероятно, было задумано и организовано заранее, при приближении Бернадота, потому что именно шведский кронпринц возглавлял корпус саксонцев в 1809 году, в битве при Ваграме, когда они, поддавшись панике, бежали*.

Давление в этом секторе усилилось в прямой пропорции с затруднениями французов, но пока что до разгрома было далеко, даже после того, как Бернадот с помощью массированного артиллерийского огня и новых ракет Конгрива*, обслуживаемых британским персоналом, занял деревню Паунедорф. Наполеон тут же отбил ее силами Молодой гвардии, но поняв, что удержать деревню не удастся, отступил с Неем на линию Шёнефельд — Зеллерхаузен — Штунтц.

По словам лорда Лондондерри, одного из англичан, находившихся в Лейпциге, ракеты Конгрива произвели колоссальный эффект на пехоту, «застывшую в плотном каре, которое после нашего огня рассыпалось, словно охваченное паникой». К несчастью для ракетчиков, их командир, капитан Брог из королевской артиллерии, вскоре после этого успеха получил смертельную рану, и командование над батареей, носившей в основном экспериментальный характер, перешло к лейтенанту Стрэнджуэйзу*.

На Марбо, принимавшего участие в чудовищной схватке вокруг Пробстхайды, налетела орда врагов, не представлявших бы ничего особенного для галлов, защищавших в V веке Запад от Аттилы, но поразивших полковника 23-го егерского полка. На его егерей, успешно отбивших бешеные атаки австрийцев Кленау и русской кавалерии Дохтурова, навалились бесчисленные эскадроны казаков и башкир, причем последние выпускали тысячи стрел. «Причиненные ими потери были небольшими, — записывает полковник, — потому что абсолютно недисциплинированные башкиры имели о боевом порядке понятия не больше, чем стадо овец. Поэтому они не могли стрелять горизонтально, не попадая в собственных товарищей, и были вынуждены выпускать стрелы в воздух по параболе, с большим или меньшим наклоном в соответствии с тем, как оценивали расстояние до врага. Поскольку этот способ не позволял точно прицеливаться, девять из десяти стрел пролетали мимо, и лишь немногие, попадавшие в цель, расходовались не зря, падая под тяжестью собственного веса… Так или иначе, они налетали на нас неисчислимыми толпами, подобно осам — одну убьешь, а вместо нее прилетает много новых, — и стрелы, в гигантском количестве наполнявшие воздух, рано или поздно должны были причинить тяжелые раны».

Одного из сержантов Марбо стрела пробила насквозь. Бедняга ухватился за оба конца стрелы, сломал ее и вырвал оба куска, но через несколько минут умер. Сам Марбо тоже был ранен, но сперва даже не ощутил этого и, лишь вытаскивая саблю, заметил, что ему что-то мешает, и, опустив глаза, увидел четырехфутовую стрелу, торчащую в правом бедре. Полковой врач вытащил стрелу — рана оказалась пустяковой, но Марбо жалел, что потерял этот любопытный сувенир в последующем отступлении.

Капитан Барре, сражавшийся в тот день на левом крыле, был одним из многих, вставших в строй на место дезертировавших саксонцев, бегство которых он видел своими глазами. Под Шёнефельдом он сошелся лицом к лицу со шведами, сражаясь в отрядах Мармона и генерала Компана, которые полегли почти до единого. Под ужасающим огнем немедленно прибыло подкрепление. «Офицеры и солдаты падали, как колосья под серпом жнеца», — говорит он. Пушечные ядра, иногда попадавшие прямо в колонну, убили тридцать человек, а офицеры почти ничего не могли сделать — лишь метаться туда и сюда, сплачивая ряды и не давая батальону повернуть в обратную сторону. Был ранен Мармон, затем Компан, после чего перед защитниками Шёнефельда появился сам Ней, чтобы подбодрить их, но вскоре и в него попали, и наконец потрепанные французы отступили к городу, задержавшись на правом берегу Парте. «Это было тоскливо, мучительно, жестоко!» — вспоминает Барре, записывая то, что осталось в его памяти от самой ужасной из всех наполеоновских битв. «Печаль поражения в великой и кровавой битве, пугающие мысли о завтрашнем дне, который может оказаться еще более несчастным, пушечный огонь, бьющий по всем нашим бедным линиям, измена трусливых союзников и, наконец, всякого рода лишения, которые вот уже сколько дней обрушивались на нас». За один этот день Барре потерял большинство своих офицеров и более половины солдат. От тех двухсот, что встали под ружье в начале кампании, не осталось и двадцати. Армейский корпус, прибавляет он, существовал только на бумаге. Более двух третей его генералов было убито и ранено*.

Третью ночь подряд противоборствующие армии ночевали на поле среди мертвых тел многих своих товарищей. Сгустились сумерки, замерцали сторожевые костры, взошла луна. Кто-то принес императору деревянный стул, и он сидел, задумавшись, под открытым небом, узнав позже, что Ней, раненный в плечо, покинул поле боя и что многие его друзья погибли или увезены ранеными по вейсен-фельсской дороге, куда уже отступили Бертран и часть армии. По каменному мосту тянулась длинная вереница обозов. Сам мост был заминирован, чтобы взорвать его и дать французам время отступить, когда враг ворвется в город. Сейчас это уже стало неизбежностью. Еще один день сражения с таким же размахом — и Великая армия будет уничтожена. Однако казалось, что Наполеон не торопится. Вскоре он поднялся и отправился в город, где остановился в гостинице с вывеской, изображавшей герб королевского дома Пруссии.

Через Бертье и Маре были объявлены подробные приказы об отступлении. Блюхер, узнав, что французский авангард уже движется в Вейсенфельс, отправил корпус Йорка в погоню по другому берегу Эльстера.

С городских стен было видно, как горят три деревни и даже один из пригородов Лейпцига. Шли разговоры о том, чтобы поджечь весь город и отступить под прикрытием пожара, но Наполеон удержался от вандализма в таком масштабе. Вместо этого он послал офицера под флагом перемирия, предложив принять меры, чтобы уберечь лейпцигское население от кошмаров штурма. Ответа он не получил. После пережитой жестокой мясорубки союзники были не в настроении вести переговоры. Население Лейпцига было брошено на произвол судьбы.

В два часа утра 19 октября изнуренные защитники Пробстхайды, Конневица и Штоттерица получили приказ сворачивать лагерь и отходить. Не потушив костров, они вошли в город, неся своих раненых в добавление к 23 тысячам, уже находившимся в лейпцигских лазаретах. На Макдональда и Понятовского был возложен тяжелый долг остатками войск Рейнье, Лористона и своих собственных корпусов — всего около 30 тысяч человек — оборонять город до последней возможности. Под городом же собрались, готовясь к наступлению по всем направлениям, почти 300 тысяч русских, пруссаков, саксонцев, австрийцев и шведов.

В Дрезден Сен-Сиру была послана депеша спасаться, если получится, но надежды на это было мало. Между Сен-Сиром и остатками Великой армии стояла вся вооруженная Европа.

Едва рассвело, союзники начали штурм пригородов, и Наполеон отпустил Фридриха Августа, старого короля Саксонии, сохранившего верность даже в этой отчаянной ситуации. «Постарайтесь выторговать условия получше, — посоветовал ему император, — вы сделали все, что в силах человеческих». Когда рев битвы приблизился к воротам Халле, Гримма и Санкт-Петера, Наполеон вышел из города в толчее не узнававших его людей, полупьяный от грохота и недосыпания. Генерал Шато, встретивший императора у моста, принял его за горожанина и был готов потребовать у него пропуск, когда узнал в этом почти что оборванце человека, перед которым не так давно пресмыкались короли, испрашивая земель, наград и денег. Наполеон, не выказывавший никаких признаков гнева, насвистывал «Мальбрук в поход собрался». Он находился в умственном вакууме, сопровождающем крайнее физическое и нервное истощение. В одиннадцать часов он пересек мост и остановился на мельнице в Линденау. Здесь, посреди окружающего рева, он заснул.

В два часа дня его разбудил взрыв, который заглушил грохот союзных пушек, бомбардирующих пригороды, где Макдональд и Понятовский все еще держали оборону. Мост взорвался, когда на той стороне оставалось еще 30 тысяч французов, а союзники надвигались со всех сторон.

IV

Уничтожение моста в Линденау до того, как его перешли более двух третей уцелевших в трехдневной битве, — одна из тех случайностей, которыми изобилует военная история. Четкого ответа, почему это случилось, мы никогда не получим. Большинство сходится во мнении, что детонаторы остались в ведении капрала после того, как его начальник, не зная, какая часть Великой армии перешла мост, пошел искать полковника Монфора, инженера, отвечавшего за операцию. Младший офицер, как, вероятно, и Монфор, попал в поток беглецов и не смог пробиться обратно, из-за чего капралу, оставшемуся наедине с ужасной ответственностью, пришлось решать самому. Его поступок, вероятно, был вызван появлением на берегах реки саксонских стрелков, уже закрепившихся в городе и готовых вопреки позиции своего короля продемонстрировать солидарность с пруссаками. В таких обстоятельствах несчастный капрал наверняка решил, что город уже взят и на том берегу осталась лишь толпа отставших, раненых и безоружных пленных. Марбо, перешедший мост рано утром и сейчас уже далеко продвинувшийся по дороге в Вейсенфельс, обвиняет начальника штаба Бертье не в том, что тот не разрушил мост, который не мог лично контролировать, а в том, что тот не наладил дополнительные переходы через реку во время передышки 17 октября. «Вся армия полагала, что это сделано, — говорит Марбо, — но, когда ночью 18 октября был получен приказ об отступлении, ни через один ручей не было переброшено ни бревна, ни доски».

К тому времени колонны австрийцев, русских, пруссаков и шведов ворвались в пригороды, и все остатки немецких союзников Наполеона — банды саксонцев, вюртембержцев, баварцев и гессенцев — начали стрелять по французам. Но даже в этих тяжелейших обстоятельствах арьергард не разбежался, а продолжал отступать шаг за шагом, отстреливаясь из-за садовых оград, из-за деревьев на бульварах, из окон домов, пока его не прижали к реке.

Моста не было, со всех сторон наседали вражеские снайперы — положение безнадежное, но Макдональд и Понятовский при поддержке генералов Рейнье, Лористона и нескольких других проявили такую же храбрость, которую год назад выказывал Ней на дороге из Смоленска в Ковно. Когда пропала последняя надежда на организованную оборону, Макдональд и Понятовский прорвались к болотистым полям вдоль Плейсе, так что теперь между ними и основной частью армии оказались две речные преграды. Здесь они разделились и попытались спастись поодиночке. Рейнье и несколько других старших офицеров были захвачены врагами, но Макдональд предпочел смерть позору плена. «Я оказался в толпе, которая утащила меня, и пересек два рукава Эльстера, — рассказывает он, — первый по маленькому мосту, хватаясь за поручень, так как мои ноги не доставали до земли, второй на лошади, одолженной мне квартирмейстером. Я выбрался в открытое поле, по-прежнему окруженный толпой, и блуждал, но толпа сопровождала меня, убежденная, что я должен знать дорогу, хотя я не мог найти ни одной из показанных на карте. Главный рукав реки все еще предстояло пересечь».

В этот момент Лористон, сопровождавший его, исчез, присоединившись к другим старшим офицерам, которые попали в плен, но шотландец продолжал пробиваться к своим и встретил одного из адъютантов Понятовского, рассказавшего, что, кажется, новоиспеченный маршал погиб. Тут примчался один из собственных адъютантов Макдональда и сказал, что полковник инженерных войск построил впереди что-то вроде моста, который дает шанс на спасение и по которому уже переправились верхом маршалы Ожеро и Мармон. Все они отправились туда в сопровождении толпы потерявших свои части солдат, видевших надежду в присутствии маршала Франции. Правда, сейчас уже никто не мог пересечь импровизированный мост верхом на лошади. Первоначально он состоял из двух поваленных деревьев, на которые настелили двери, ставни и доски, но стволы деревьев не были закреплены на земле и разошлись, из-за чего весь настил провалился. Однако для Макдональда это был единственный шанс, и маршал без колебаний рискнул. Спешившись, он поставил ноги на оба ствола и начал перебираться через реку. Его плащ раздувался на ветру, и маршал, опасаясь из-за этого либо потерять равновесие, либо того, что в плащ вцепится другой отчаявшийся беглец, развязал завязки и сбросил плащ. Он преодолел три четверти пути, когда те, что шли следом за ним, раскачали стволы, и Макдональд упал в воду, доходившую ему до плеч. Он попытался выбраться из реки, но это не получалось — берег был слишком скользкий. Между тем с дальнего берега по нему вели огонь вражеские стрелки, пока их не отогнал отряд французов, вытащивших маршала на сухую землю. Здесь Макдональд встретил Мармона; тот одолжил ему лошадь, но сухой одежды предложить не мог. Он дал измученному Макдональду немного денег, чтобы вознаградить солдата, который разделся и вплавь пересек реку, доставив бумажник, доверенный ему маршалом. Примерно таким же образом отец Макдональда спасся после разгрома якобитов под Каллоденом.

Понятовскому повезло меньше. Раненный в левую руку, он бросился в Плейсе и пересек реку, хотя при этом лишился коня. Он нашел себе нового и, настигаемый врагами, ринулся в Эльстер. Но ни конь, ни всадник не достигли противоположного берега. Через пять дней тело князя нашел рыбак в прибрежном саду. Оно было все еще облачено в шикарную форму, с эполетами, усыпанными алмазами, а в карманах его сорочки находились дорогая табакерка и прочие безделушки. Их с готовностью раскупили попавшие в плен поляки. Понятовский не пробыл в чине маршала Французской империи и сорока восьми часов.

Две трети армии спаслись. Император и уцелевшие маршалы временно находились в безопасности. Некоторые генералы и старшие офицеры, 30 тысяч солдат и все раненые попали в плен. Что же было с теми, кто сумел пересечь мост со своими измученными новобранцами, прототипом которых был Жозеф Берта?

Капитану Барре, как и Марбо, исключительно повезло. Он был на дальней стороне моста, когда тот взорвался. Во время атаки на пригород Халле Барре потерял свою часть. Оказавшись в одиночестве и на грани плена, он ускользнул через садовые ворота и выбрался на бульвар, где влился в поток беженцев, который протащил его по мосту за несколько мгновений до взрыва. При взрыве Барре находился так близко, что его осыпало градом обломков. Пробираясь дальше в обществе гренадерского капитана, также потерявшего всех своих людей, Барре наткнулся на императора, который делал все возможное, чтобы собрать беглецов. Вдоль дороги были расставлены столбы с номерами армейских корпусов, указывая людям места сбора. В тот момент Барре в последний раз видел Наполеона.

В Маркрундштадте, по дороге в Лютцен, он догнал уцелевших из своего батальона, которые перешли мост раньше его, и сумел перекупить у пехотинца заблудившегося коня. Судя по содержанию саквояжа на спине животного, конь принадлежал военному интенданту — кроме бумаг, там находилась одежда, которую Барре сразу раздал офицерам, потерявшим во время бегства все. На случай следствия он сохранил бумаги, распихав их по кобурам. Затем он расположился на ночлег, а на рассвете отправился в Вейсенфельс на Заале, миновав поле весенней битвы при Лютцене. «Сейчас время и вправду было другое», — прибавляет он. Затем в его дневнике следует абзац, иллюстрирующий дух товарищества, который сплачивал рядовых наполеоновских армий. Капрал из его роты, тяжело раненный в ногу, попросил одолжить ему коня, чтобы поехать домой во Францию, но тут объявился законный владелец, потребовав не только коня, но и саквояж. «Бросив коня, вы потеряли все права на него», — заявил Барре и отдал животное раненому капралу, обрекая себя на долгий пеший путь.

Марбо, уже сильно удалившийся от реки, когда взорвался мост, находился в Маркрундштадте, в трех лигах к западу от Лейпцига. Полагая, что армия благополучно ушла от преследования, он воспользовался возможностью устроить перекличку и с ужасом обнаружил, что из семисот кавалеристов, откликнувшихся на свое имя 16 октября, в день начала битвы, 149 отсутствуют, из которых шестьдесят, включая двух капитанов, трех лейтенантов и одиннадцать сержантов, точно убиты. Как только стало ясно, что на самом деле произошло в Линденау, Наполеон приказал кавалерии Себастиани вернуться и сделать все возможное для спасения уцелевших. Колонну спасателей возглавили егеря Марбо, сам полковник командовал бригадой. Как только показался разрушенный мост, егеря увидели, что там творится. Пруссаки, баденцы и шведы охотились по улицам за отчаявшимися французами и убивали их. Вскоре егеря наткнулись на толпу в две тысячи голых людей — многие из них раненые, — которые спаслись вплавь через реку. Среди них был и Макдональд, тоже практически голый. Марбо одолжил ему кое-какую одежду и привел коня, а затем пробился к мосту. Здесь он стал свидетелем новых сцен убийства безоружных французов, которые сумели перейти реку, но сейчас были отрезаны отрядом из пятисот немцев, перебравшихся через взорванные пролеты по доскам. Убрав в ножны саблю, чтобы «не овладело искушение поубивать этих негодяев собственной рукой», Марбо отдал приказ об атаке, и в сопровождении 24-го егерского полка его полк ринулся на заливной луг и окружил преследователей. «Эффект этого нападения, — говорит он, — был ужасающим. Бандиты, захваченные врасплох, почти не оказывали сопротивления, и началась страшная резня: пощады не давали никому». Видевшая убийство безоружных людей французская кавалерия была не расположена щадить предприимчивых немцев, особенно своих бывших союзников, и, когда некоторые из них, не в состоянии вернуться обратно по мосту, нашли убежище в гостинице, Марбо велел своим всадникам спешиться, окружил дом и поджег конюшни. Один саксонский офицер вышел из гостиницы и сказал, что сдается, но Марбо, обычно очень галантный солдат, отказался иметь с ним дело. Запертые в горящем доме, под залпами егерских карабинов, немцы погибли все до единого. Затем, охраняя две тысячи французских беглецов, егеря вернулись в Маркрундштадт. Вполне вероятно, что маршал Макдональд был обязан жизнью вылазке Марбо, но шотландец был так разъярен отсутствием приготовлений к отступлению, что довольно долго отказывался идти докладываться к Наполеону. Он слышал, как его люди с дальнего берега зовут на помощь, но не мог ничего сделать, чтобы их спасти. Этот случай произвел на него такое тягостное впечатление, что Макдональд с той минуты навсегда разочаровался в императоре.

И он был не единственным. Все маршалы и старшие офицеры Великой армии негодовали на недосмотр штаба, приведший к такой катастрофе, и бывший мальчишка-босяк Ожеро всего лишь высказал общее мнение, когда гневно вопрошал: «Этот придурок соображает, что делает?!» В Эрфурте, в нескольких переходах дальше к западу, потихоньку ускользнул и направился в Неаполь король Мюрат, решившись принять любые условия победоносных союзников.

Перед теми, кто остался в Лейпциге, даже не всегда стоял выбор — сдаться или умереть на месте. Около 13 тысяч человек отрезанного гарнизона были тут же застрелены или заколоты штыками. Жозеф Берта, герой «Призывника 1813 года», был одним из попавших в ловушку. В описании его испытаний Эркман и Шатриан, должно быть, очень тщательно придерживались источника, поскольку яркое описание бедствий, выпавших на долю Берта, подтверждается документальными свидетельствами до мельчайших подробностей. Берта завяз в отчаянной рукопашной схватке на городских укреплениях и был спасен атакой польских улан, которых называет «лучшими бойцами, которых я только видел». Став свидетелями преждевременного взрыва, отрезавшего единственный путь к отступлению, большинство товарищей Берта в ярости бросились на врага, но новобранец, лечившийся после Лютцена в Лейпциге, поведал своему командиру о том, что на Эльстере выше по течению есть брод, и остатки роты переправились там, но были не способны идти пешим маршем во Францию, несмотря на отдых в Эрфурте три дня спустя. В их рядах разразился тиф, и люди, пережившие все ужасы и лишения кампании, сотнями умирали вдоль дороги. «С серого неба лил дождь, — рассказывает Берта, описывая отступление, — а осенний ветер казался нам ледяным. Как могли несчастные безусые мальчишки, так отощавшие, что ребра просвечивали сквозь кожу, как, спрашиваю я, бедняги могли вынести такие бедствия?»

На другой же стороне царили радость и взаимные поздравления. На большой площади в Лейпциге встретились вожди союзников — императоры России и Австрии, король Пруссии, Блюхер, Шварценберг и кронпринц Бернадот, еще не до конца осознавшие значение своей победы. У них были причины не спешить с выводами. Им потребовалось четыре дня при соотношении сил приблизительно три к одному, а под конец — десять к одному, — чтобы ворваться в один-единственный город, и то главный объект их охоты спасся, сохранив более половины своих сил. За период между 16-м и 19 октября их потери составили 54 тысячи убитыми и ранеными, а потери французов на поле боя — менее 40 тысяч. В плен попало всего лишь 20 тысяч французов в придачу к 23 тысячам раненых. Трофеи впечатляли сильнее. В руки союзников попал почти весь французский обоз с боеприпасами, но и их собственные материальные издержки были колоссальными: барон Фейн сообщает, что лишь 18 октября французы сделали 95 тысяч пушечных выстрелов, а в течение всей битвы — более 200 тысяч выстрелов.

Кроме того, победа союзников имела стратегический изъян. Опытный командир отправил бы вперед войска, чтобы окружить всю Великую армию дальше к западу, и заранее перерезал дороги на Лютцен, Вейсенфельс, Эрфурт и Майнц. Таким способом они могли бы захватить императора и всех его маршалов и закончить войну, которая продолжалась еще семь месяцев. С немногими немцами, сохранившими верность Франции, победители быстро расправились. Король Саксонии был отправлен в Берлин под конвоем казаков и оставался пленником до падения Наполеона. Его преступление состояло в том, что он не бросил друга в трудную минуту.

Самым важным приобретением коалиции под Лейпцигом была моральная победа. Ведь впервые за свою карьеру Наполеон, лично командовавший армией, потерпел полное поражение в решительной битве. Однако победа под Лейпцигом не оправдывала последующего возведения огромного и довольно безвкусного мемориала. В третий раз за шесть месяцев сеть была брошена; дважды преследуемый оказывался победителем, на этот раз он был жестоко истерзан, но все-таки спасся, вполне живой, и коалиции предстояло вести свои войска к Рейну и форсировать его в следующем году.

Глава 9

Ошметки былой славы

I

«Покинув берега Эльстера, мы прибыли на берега Рейна в состоянии полного разброда. Дорога за нами была усеяна останками армии. На каждом шагу мы оставляли за собой трупы людей и лошадей, пушки, пожитки, ошметки былой славы». Такими мрачными словами капитан Барре описывает прибытие своей части в Майнц 2 ноября, через две недели после эвакуации Лейпцига.

Этот абзац, вырванный из контекста, заставляет предположить, что дорога от Эльстера до Рейна стала повторением отступления из Москвы, и Великая армия прекратила существование как боевая машина, но такой вывод очень далек от истины. В какой-то степени отступление к Рейну было выдающимся достижением, и Баварская армия, изо всех сил старавшаяся завершить труды союзников, на себе испытала умение французов выбираться из самых затруднительных положений. Десять тысяч баварцев полегли в попытке преградить путь беглецам в Ханау.

Казалось, что изобретательность Наполеона возрастает в прямом соответствии с его затруднениями, и это, безусловно, станет совершенно ясно его врагам в течение последующих нескольких месяцев. В юности Бонапарт поразил мир, имея в своем распоряжении оборванную, почти неуправляемую Итальянскую армию. Позже, в зените славы, стоя во главе опытнейшего маневренного войска, он доказал свою непобедимость. Сейчас, командуя распадающимися, слабо оснащенными, полудеморализованными силами, он должен был совершить чудо.

Расстояние между Эльстером в Лейпциге и Рейном в Майнце составляет более двухсот миль. Французам приходилось форсировать реки, пересекать леса и внимательно следить не только за воинственными бывшими союзниками в тылу, но и за движущимся параллельно корпусом Йорка на севере и идущими следом армиями союзников на востоке. Сейчас соотношение сил составляло по крайней мере шесть к одному, а союзников подстегивало колоссальное моральное преимущество, полученное ими в Лейпциге. Но Наполеон отказывался спешить. Новости о том, что в Лондоне сжигают его чучела, что Эжен держит оборону в Италии, что Мюрат предал его в Неаполе и что Веллингтон со своими испанскими и португальскими союзниками овладел всей Испанией, в этой безнадежной ситуации беспокоили его, но не слишком. Он методично принялся за тяжелейшую задачу превращения в боеспособное войско толпы, которая перешла мост в Линденау и задержалась на три дня в Эрфурте с его богатыми складами оружия и обмундирования. Затем он неторопливо направился во Франкфурт, отражая удары Йорка с севера и смыкая свои колонны для прорыва на реке Кинциг, притоке Рейна, где баварский генерал Вреде с более чем 60-тысячным войском намеревался преградить императору путь во Францию.

В рядах французов были те, кто сомневался в возможности мира, и меньше всего надежд питал Мюрат. 23 октября в Эрфурте он распрощался с Великой армией и ее вождем, ссылаясь на необходимость своего присутствия в Неаполе. Маршал Макдональд рассказал ему о просьбе императора отыскать оборонительную позицию, на что Мюрат посоветовал: «Выберите ту, что послабее!» — и шотландец принял его слова за смутный намек на состояние мыслей Мюрата. Наполеон не питал иллюзий относительно истинных намерений Мюрата, но не арестовал его и даже ни в чем не обвинял. Вместо этого он обнял готового предать его товарища, возможно чувствуя, что больше они никогда не встретятся. Они провели рядом много времени и разделяли тысячи приключений, начиная со знаменитой ночи «картечной понюшки» в 1795 году в республиканском Париже, когда капитан Мюрат отправился через весь город за пушками из артиллерийского парка в Ле-Саблон. Сейчас они были не просто товарищами по оружию; они были родственниками. Но это не имело значения. Единственным шансом Мюрата сохранить корону, завоеванную французским потом и кровью, было предать австрийцам своих товарищей, и он намеревался это сделать при активной поддержке Каролины Бонапарт. Лихие атаки его конницы под Дрезденом и у деревни Пробстхайда на Лейпцигском поле стали последними явлениями Мюрата в роли командира Великой армии. Впереди лежало несколько месяцев колебаний, позорное низложение, месяцы бесплодных интриг и храбрая, но позорная смерть перед строем солдат. В каком-то смысле Мюрат уже перешел из мира реальных дел в мир легенды.

Остальные командиры сохраняли верность, по крайней мере, делали вид, что сохраняют. Ожеро, по-прежнему бормоча ругательства и обвиняя штаб в крайней некомпетентности, следовал за отступающими, как и Мармон, оспаривавший императорские решения так, как он никогда бы не осмелился сделать год назад, и, возможно, вспоминающий время своей юности, когда молодой Бонапарт, неряшливо одетый и не имевший постоянного занятия, был рад вместе с ним пообедать в доме у его родителей. Здесь же был и Макдональд, мрачно вспоминающий инцидент со взорванным мостом, и Виктор, когда-то взбунтовавшийся барабанщик королевской армии, а сейчас начавший задумываться, сохранит ли за ним восстановленный на престоле Бурбон с таким трудом заработанный титул герцога Беллуно. Старый гренадер Удино был самым полезным и наименее ворчливым из всех ветеранов. На берегах Унструтта он вступил в стычку с пруссаками Йорка и отбросил их с дороги. Он последним пересек реку и ночью на бивуаке слышал в темноте за лагерем крики казаков: «На Париж, на Париж!» Эти варвары волновали его меньше, чем здоровье. Во время русской кампании он получил две тяжелые раны, и ему приходило в голову, что он израсходовал последнюю из своих девяти жизней, спасшись из российской глуши с застрявшей в теле пулей. Его страхи оказались оправданными. На более позднем этапе отступления он подцепил тиф, вынужден был покинуть армию, проделал опасный путь в экипаже и прибыл к порогу своего дома в бреду, выкрикивая приказы воображаемым войскам.

Остальные брели под дождем через грязь. 27 октября выпал первый снег, и капитан Барре из 47-го полка обнаружил убежище в церкви; там его нашел слуга, сказав, что какой-то негодяй украл котелок и завтрака не будет. Полковник Марбо, как обычно, не забывал о службе. Держась в авангарде с остатками 23-го егерского полка, он столкнулся с австрийским корпусом, который 18 октября не сумел вытеснить Бертрана с позиций у моста в Линденау. Французы одержали победу, и австрийский военачальник граф Гюлэ попал в плен, но это не принесло Марбо большого удовлетворения. Его одолевали мысли о ста тысячах французов, оставленных в дюжине немецких крепостей — у них не было иной перспективы, кроме капитуляции.

Перед выходом из Эрфурта полковника инженерных войск Монфора и его несчастного капрала, который взорвал мост, вызвали к начальству и потребовали объяснить, каким образом был разрушен путь к спасению для 30 тысяч их товарищей. Результаты этого расследования в точности неизвестны, правда, Наполеон в конце концов снял с Монфора обвинение в том, что тот лично отдал приказ взрывать мост из страха попасть в плен к врагу.

Затем до колонны дошла весть, подтверждающая потерю последнего немецкого союзника: Вестфальское королевство Жерома окончательно пало, и этот сорванец из семейства Бонапарт уже отправился домой. 27 октября, еще до того, как всем стали известны новости о Лейпцигской битве, «Вестфальский монитор» вышел в последний раз, извещая, что «насущные обстоятельства данного момента вынуждают Его Величество покинуть свою державу». Дальше выражалась лицемерная надежда, что «верноподданные Его Величества проявят ту же преданность и спокойствие, которыми они всегда отличались». Но вестфальцев этот льстивый призыв не тронул. Меньше чем через две недели они с триумфом протащат по улицам Касселя экипаж электора Гессе, но к тому времени король Жером уже пересечет Рейн в Кобленце. Однако королевские претензии умирали в Жероме долго. Живя вместо дворца в обычном доме, он продолжал выставлять караул вестфальских гвардейцев в золотых галунах, в то время как его камергеры из-за отсутствия передней ютились на крыльце. Очевидец описывает эту сцену как «трагедию в исполнении провинциальной труппы»*.

Наполеон, до 23 октября проводивший в Эрфурте реорганизацию армии, наконец занялся военными реалиями. Собрав последние сохранившие верность баварские части, он разъяснил им ситуацию, в которой находится их монарх, и разрешил им уходить, одновременно в письме баварскому королю заявив, что в данных обстоятельствах вынужден был бы считать их военнопленными. На острове Святой Елены он вспоминал о дезертирстве немцев без озлобления. «У меня никогда не было оснований жаловаться на наших союзников-князей, — говорил он. — Добрый саксонский король хранил верность до самого конца. Король Баварии признавался, что он сам себе не хозяин. Благородство короля Вюртембергского было особенно замечательным. Князь Баденский подчинился лишь силе, когда у него не оставалось иного выхода. И все они вовремя предупредили меня о надвигающейся буре, чтобы я мог принять необходимые меры предосторожности». Он оправдывал правителей, а не подданных — странное суждение со стороны человека, имевшего столько возможностей оценить верность бывших гусар и гренадер, которых он возвысил, по сравнению с верностью сержантов и рядовых, державшихся до конца. Возможно, при оценке немецких сатрапов, занимавших при империи высокие должности, он должен был понимать неизбежность пангерманизма и непреодолимую силу влияния таких патриотов, как барон Штайн. Через пятьдесят семь лет после того, как последний французский солдат убрался за Рейн, объединенная под эгидой Пруссии Германия стала реальностью. Нынешнее поколение европейцев имело две возможности засвидетельствовать, какими бедствиями это обернулось для Европы. Современное германское давление на Запад началось весной 1813 года. Оно трижды достигало пика в пределах одной человеческой жизни — между 1870-м и 1945 годом — и было остановлено только ценой многих миллионов жизней и новым разделом Германии в конце Второй мировой войны. Вспоминая к концу своей ссылки на острове Святой Елены о русской кампании, Наполеон оправдывает ее необходимостью остановить русскую экспансию, чтобы сохранить глобальный баланс сил. В наши дни западный мир согласится с его точкой зрения. Но согласится ли он с тем, что кампания 1813 года привела к разграблению Лувена в 1914 году и к газовым камерам Дахау в 1939–1945 годах?