Крушение империи Наполеона. Военно-исторические хроники

Глава 6

«Сомнительное разрешение существовать»

I

Перемирие, разделяющее две саксонские кампании, продолжалось пятьдесят дней, и в течение этого времени дипломаты пустили в ход все свои старые уловки, добавив к ним много новых. Все эти пятьдесят дней, зачастую до глубокой ночи, представители сторон торговались и блефовали с такой ретивостью, которая не повторится за столом переговоров вплоть до конференции великих держав в Версале сто шесть лет спустя. В качестве упражнения в терпении и хитроумии зрелище было поразительное. Но как демонстрация коварства и двойной игры оно не могло порождать у честных людей с обеих сторон желания поскорее вернуться на поле боя.

На переговорах все вертелось вокруг Австрии. Захочет ли она связать свою судьбу с союзниками, положить в свой карман полмиллиона английским золотом и сделать ставку на свою способность сдерживать Россию и остановить рост Германской империи? Или она предпочитает медлить и водить за нос как Наполеона, так и своих соперников на севере и на востоке? Или же станет домогаться обширных территориальных приобретений, примкнув (или угрожая примкнуть) к Франции, в попытке не дать России или Пруссии заполнить вакуум власти, который последует за расчленением Французской империи? Никто этого не знал — ни Наполеон, ни царь, ни прусский король, ни британские посланники, ни, конечно, сам Меттерних при открытии переговоров. Все походило на чрезвычайно сложную карточную игру, в которой каждому игроку кажется, что у него козыри на руках, и где результат зависит от того, кто сделает меньше ошибок и чье хладнокровие будет соразмерно брошенному вызову.

В течение почти всего XIX века было модно рассматривать кампанию 1813 года как освободительную войну. Державы коалиции представлялись как сила, состязающаяся с человеком, которого амбиции довели почти до безумия, но открытие архивов после падения династий Романовых, Гогенцол-лернов и Габсбургов в 1917-м и 1918 годах привело к трезвой переоценке этой борьбы. Тогда стало ясно — а позже подтвердилось, — что большинство людей, игравших в свои игры в залах заседаний дрезденского дворца и на последующей официальной конференции в Праге, были не теми, кем казались, — не паладинами, согласившимися забыть свои личные разногласия ради общей борьбы с мегаломаньяком, а профессиональными интриганами, озабоченными почти исключительно своими собственными выгодами и своей карьерой. Их общей целью, если таковая имелась, было восстановить в Европе старый порядок, при котором происхождение было всем, а личные заслуги — почти ничем.

Нельзя, конечно, сказать, что цели Наполеона в его борьбе против врагов были демократическими в том смысле, в каком мы понимаем это слово сегодня. Стоит прочесть лишь несколько его писем того времени, чтобы понять, что во многих отношениях он был столь же расчетливо эгоистичен, как его противники, но в его пользу говорит хотя бы то, что его сильнее заботило не прошлое, а будущее с его огромными возможностями, которые обещал новый век, пришедшими на смену обычаям прошлой эпохи, мертвым уже тогда, летом 1813 года. «Эти войны были следствием конфликта между прошлым и будущим», — заметил он в ссылке. И, обдумав и окончательно отвергнув условия, предложенные державами, которые его армия новобранцев изгнала с поля боя, сделал вывод: «Они пообещали мне сомнительное разрешение существовать…» В качестве примечания к этим рассуждениям Наполеон добавил, что, если наследственный монарх может надеяться после двадцати поражений вернуться в свою столицу, такой бесславный конец заграничной войны неприемлем для «выскочки из солдат». Он прекрасно понимал, что Франция жаждет мира, но полагал, что продолжительный мир нельзя обеспечить договором, подписанным прижимистым человеком, сидевшим напротив него за столом переговоров, и в этом отношении история подтвердила его дальновидность. Дискуссии, последовавшие за отречением Наполеона в течение девяти месяцев перемирия, нисколько не уменьшили взаимного соперничества России, Австрии, Франции и новой державы — Пруссии. В сущности, оно сохраняется до сих пор, после столетия притеснений, двух мировых войн и бесчисленного количества мелких конфликтов, предшествовавших двум крупным. Мечта о Европейской федерации, вдохновлявшая европейские завоевания Наполеона, вновь всплыла только в Римском договоре, и цена этой федерации осталась прежней — гегемония Франции во главе с де Голлем.

В основе дрезденских и пражских переговоров о перемирии лежали зависть и недоверие. Позиция Австрии, не вовлеченной в катастрофы 1812 года и в последующую кампанию, окончившуюся в Баутцене, была прочнее, чем в течение всего последнего десятилетия, и она воспользовалась этой своей позицией безжалостно и эффективно. Собранная в Чехии двухсоттысячная армия была великолепной картой в игре, и, когда Меттерних 24 июня (за три дня до его противостояния с Наполеоном в Дрездене) встретился с русским и прусским послами, именно он, а не воюющие державы, задавал тон. Его предложения сводились к шести основным пунктам, и жесткость условий свидетельствовала об опасениях Австрии, что Наполеон использует период перемирия для возобновления тильзитского баланса сил, который, в сущности, представлял собой раздел Европы между Россией на востоке и Францией на западе. Эти опасения были вполне оправданными. Русские, уничтожив Великую армию на своей земле, склонялись к тому, чтобы предоставить Западную Европу собственной судьбе, и, если бы Австрия не так стремилась стать арбитром будущего Пруссии, вполне возможно, что царь ограничился бы своими владениями и отказался вести войска так далеко на запад от своих границ.

Однако британские агенты раздавали значительные взятки, а русских солдат одолевало сильное искушение предать Францию, и особенно Париж, огню и мечу, отплатив Наполеону за разрушение Москвы прошлой осенью. Англия, несмотря на непрерывные успехи на море и на Пиренейском полуострове, хотела всего-навсего вырваться из европейского котла, но только когда баланс сил, краеугольный камень ее политики в течение столетий, будет перераспределен в ее интересах. Пруссия в этом водовороте интриг играла роль достаточно крупной пешки. Еще одной ставкой в игре было будущее древнего Польского королевства, которое Наполеон, несмотря на множество полуобещаний, так и не восстановил.

Шесть статей Меттерниха были направлены на возвращение Австрии ее былой доминирующей позиции в Европе. В них входило упразднение Герцогства Варшавского (Польши), расширение Пруссии за счет части Польши и Данцига, восстановление австрийской власти над Иллирией и Триестом на Адриатическом море, независимость ганзейских городов на Балтике, роспуск Рейнской конфедерации и, наконец, восстановление западной границы Пруссии, какой она была в 1806 году, до поражения при Йене.

По сути своей это было требование, чтобы Франция вернулась к своим естественным границам — Рейну, Альпам и Пиренеям. Что касается французского присутствия в Италии, которое особо не оговаривалось в статьях, Наполеон был вполне прав в своих предположениях, что любой мир, заключенный на таких условиях, окажется непрочным. Последующие требования Австрии на Венском конгрессе и ее длительная тирания в Венеции и по всей Италии доказали это, не оставив никаких сомнений. Окончательный уход Австрии с Апеннинского полуострова был достигнут лишь силой оружия более чем поколение спустя.

Нельзя было ожидать, что Наполеон примет эти условия. Их не принял бы ни один победитель, и Меттерних, еще до того, как записать их, знал, что они будут отвергнуты. Наполеон, стремившийся выиграть время и не веривший в свою способность поссорить Австрию с коалицией и тем более не полагавшийся на ее нейтралитет, выдвинул встречное предложение, пообещав Варшаву, Иллирию и Данциг — главным образом, как чувствовалось, чтобы поторговаться.

Но даже в этом случае двое мужчин могли прийти к какому-то пониманию (они нисколько не заблуждались в своей взаимной оценке), если бы не последние новости из Испании, выбившие почву из-под ног французской дипломатии с самого начала конференции. 21 июня, всего через семнадцать дней после заключения перемирия, пришла весть о непоправимой катастрофе, постигшей короля Жозефа при Витории. Теперь он был не просто король без королевства, а беглец, устремившийся во Францию и преследуемый по пятам Веллингтоном и британской армией. После такой сенсационной новости австрийская позиция ужесточилась, а русско-прусское командование собралось с духом и приготовилось использовать ситуацию с максимальной выгодой. Наполеон не мог недооценить печальные последствия поражения под Виторией для своего дела и надиктовал гору язвительных писем своим представителям в том регионе, после чего предпринял шаг, по его мнению, способный закрыть англичанам проникновение во Францию через черный ход, пока он с Великой армией сдерживает войска коалиции на Эльбе. Он отправил одного из своих лучших мастеров оборонительной войны, маршала Сульта, принять командование над всеми частями, оставшимися в Испании, одновременно сместив некомпетентного маршала Журдана и обрушив презрение на своего неспособного брата Жозефа, которому отныне воспрещалось появляться в Париже.

II

Размеры катастрофы под Виторией поразили всех, включая победителей. Они предчувствовали победу и дальнейшее ослабление французских войск, но отнюдь не полный разгром врага в одном сражении.

К 4 июня, дню фактического заключения перемирия, британско-португальские колонны силой в 81 тысячу человек сосредоточились к северу от реки Дуэро и двигались на северо-восток к рекам Каррьон и Писуэрга. Под прикрытием кавалерии ветеранская армия при превосходной погоде пересекла большую равнину Старой Кастилии, и при приближении англичан у главной французской армии остался единственный выход — отступать по крайне враждебной стране. Вначале эвакуировали Вальядолид, потом Паленсию, затем Бургос. Путь отступления был забит толпами тыловиков, цивильных французов, испанских коллаборационистов, понимающих, что в плену их немедленно ждет гаррота[4], и бесчисленных проституток, которые годами занимались своим ремеслом во французских лагерях.

Привычка к грабежам была очень сильна в наполеоновской армии, и даже при бегстве ветераны из батальонов Журдана не выбрасывали ценности, приобретенные за пять лет войны в этой гиблой стране. Пестрая кавалькада пробивалась к Эбро, а промедлившие попадали в руки Легкой дивизии Веллингтона, которая шла в авангарде всех британских наступлений на Пиренейском полуострове начиная с несчастной кампании сэра Джона Мура зимой 1808 года.

Закаленная и испытанная годами сражений, веллингтоновская пехота не имела равных в Европе, за исключением Императорской гвардии, но даже гвардия уступала ей в меткости стрельбы и мобильности. Сейчас она шла по дружелюбной стране, и ей не грозило отступление, как в прошлом, при нередких встречах с превосходящими силами.

В том июне на северо-восток шел и Джонни (ставший позже сэром Джоном) Кинсайд, чья юношеская пылкость совершенно типична; именно такие чувства вдохновляли младших офицеров Пиренейской армии Веллингтона. «Во всех городах и селах, через которые мы проходили, — пишет он, — нас встречали юные крестьянки в венках, исполняя свои причудливые танцы»; но дальше он говорит, что, пока сеньориты развлекали один полк, предшествующий сосредоточенно разбирал их дома на дрова! Таким манером англичане, более уверенные в победе, чем когда-либо за долгую войну, догнали отступающих французов, и король Жозеф убедил маршала Журдана принять бой. Финальный раунд борьбы произошел на равнине площадью двенадцать миль на семь, в долине Витории у отрогов Пиренеев, где 58-тысячная деморализованная французская армия встретилась с тремя колоннами 80 тысяч англичан, португальцев и испанцев, перед которыми замаячил призрак окончания пятилетней войны.

Для англичан это был великолепный момент, кульминация многолетних усилий. Для короля Жозефа — последняя попытка избежать гнева своего брата. Армия, сошедшаяся с французами под Виторией в тот солнечный июньский день, была самой оснащенной, самой опытной и самой дисциплинированной из всех, когда-либо сражавшихся за Англию. После нее подобного войска не было еще почти ровно сто лет; им стали Британские экспедиционные силы, которые пытались сдержать марш легионов фон Клюка по Бельгии и полегли почти все до единого в кровавых боях под Монсом, Шато-Тьерри, Ипром и Лоосом.

В бесконечной войне против революционной и императорской Франции сухопутные операции Англии были в лучшем случае неудачными, в худшем — провальными, составляя разительный контраст с блестящими победами на море. Однако, прочно утвердившись на Пиренейском полуострове, английские пехотные силы стали грозной и закаленной армией. В сражениях под Бусако, Талаверой, Альбуэрой, Барросой, Сьюдад-Родриго, Бадахосом и особенно одиннадцать месяцев назад под Саламанкой они своей огневой мощью и маневренностью превосходили любую французскую армию в Испании и Португалии. Точность английской стрельбы была недосягаема для любой другой армии мира, а опытные британские офицеры, хотя и склонные считать рядовых сборищем воров и пьяниц, тем не менее пользовались доверием и уважением подчиненных, потому что в каждом бою сражались как герои, не смущаясь встречей с превосходящими силами. В тот день рядом с Веллингтоном были выдающиеся люди: пылкий Том Пиктон, погибший два года спустя под Ватерлоо; сэр Томас Грэхем, чья жена-красавица позировала Гейнсборо для одного из самых знаменитых его полотен; сэр Роуленд Хилл, герой многих отчаянных стычек в скалистых испанских ущельях; Джордж, граф Дэлхаузи; сэр Лоури Коул; Ванделер и много других знатных и богатых лиц. Социальная пропасть между старшими офицерами и низшими чинами была непреодолимой, и, если сравнивать ее с товариществом, которое связывало маршала Нея с его сержантами и рядовыми, поражаешься тому, что британская Пиренейская армия проявляла такую стойкость под огнем. За пять лет кампаний в Испании и Португалии британский солдат также научился уважать своих противников. К концу войны мы находим примеры такого же духа терпимости между своими и чужими, какой возникал на Западном фронте, а позже между Восьмой армией Монтгомери и Африканским корпусом Роммеля. Англичане были невысокого мнения о французской меткости (обучение французских новобранцев стрельбе в то время обычно ограничивалось тремя выстрелами по близкой мишени), но в любом бою британский солдат никогда не забывал о французской изобретательности, натиске, упорстве и храбрости. Французы и испанцы на Пиренейском полуострове питали друг к другу взаимную ненависть, вызванную бесчисленными зверствами с обеих сторон, но главных противников связывали отношения закаленных в боях профессионалов.

Столкновение под Виторией было коротким, мощным и решительным. 58-тысячная французская армия не успела получить подкреплений в виде ан-типартизанских сил генерала Клозеля, и Веллингтон не дал противнику возможности объединиться. На рассвете 21 июня началась атака с запада: Роуленд Хилл наступал на левое крыло французов по Мадридской дороге — этот ход отвлек французские резервы в ту сторону. Чуть позже англичане нанесли главный удар по центру и правому флангу врага — против французов, оборонявших мосты на реке Садора, перерезав единственный доступный путь отступления, главное шоссе на Бильбао и к французской границе.

Том Пиктон, сражавшийся на левом крыле англичан в цивильном сюртуке и цилиндре, бросился в атаку со своей обычной энергией, изрыгая град ругательств, почти в одиночку переправился через реку и пробился к центру вражеских рядов. К полудню испанские партизаны перерезали главную дорогу, ведущую прямо во Францию, а Грэхем напирал на французов несколько левее их центра, где доблестно оборонялся ветеран генерал Рейе. Некоторое время, пока оставалась надежда, французы сражались цепко, отступая на позиции перед городом, но отвага и решительность английских бригад и тренированных португальских кассадоров[5] вскоре сделала сопротивление бесполезным. К пяти вечера отступление с боем начало превращаться в бегство, когда разбитые колонны устремились к единственному открытому для них пути — узкой дороге на Памплону.

Последующие события того вечера поставили крест на всех французских чаяниях в Испании. Поняв, что битва проиграна, все — от короля Жозефа до последнего рядового — думали только о спасении. Бойцы и обозы смешались, и вскоре уже не осталось надежды спасти ценности, пушки и припасы. В сущности, единственное, что уберегло французов от полного уничтожения, — брошенная ими добыча, превосходившая все, что попадало в руки союзников за всю войну. Кавалеристы и пехотинцы, рискующие жизнью ради скромного жалованья, которое обычно задерживалось месяцами, не собирались упускать такую великолепную возможность обогащения, и все, что награбили французы, позволило последним более или менее сплотиться и отступить в сторону Пиренеев. Взятые в тот день военные трофеи включали 151 бронзовую пушку, 415 зарядных ящиков, почти два миллиона патронов, более 40 тысяч фунтов пороха, 56 фур с продовольствием и 44 кузницы. Однако преследователей больше интересовала другая добыча: мешки денег, включая огромный груз золота, только что привезенного для выплаты жалованья солдатам, шкатулки с драгоценными камнями, сокровища искусства, награбленные в испанских замках и монастырях, и всевозможные личные пожитки в саквояжах и ранцах, брошенных беглецами.

С мальчишеской живостью описывая свои приключения в тот вечер, Джонни Кинсайд рассказывает, как он наткнулся на карету, попавшую под огонь; возница забился под экипаж и молился, а внутри сидел подагрический старик в окружении бутылок и провизии. «Никогда еще победителям не доставалась более законная или более полезная добыча, — говорит Кинсайд, — ибо было уже шесть вечера, и, если старый джентльмен еще не обедал, виноват был он сам, в то время как мы ничего не держали во рту с трех утра по неудачному стечению обстоятельств. Один из нас отбил горлышко у бутылки и передал ее мне. Я выпил за здоровье старого джентльмена без малейших угрызений совести. В бутылке оказался превосходный кларет. Если этот джентльмен еще жив, чтобы подтвердить мои слова, боюсь, он откажет нам в чести принадлежать к такому же цивильному ведомству, как то, в котором он якобы числился».

Французские потери составляли всего 8000 человек, но поражение сокрушило их боевой дух. Союзники потеряли более 5000, из них 1400 англичан, но и их моральное состояние было подорвано вследствие резкого падения дисциплины при виде такой добычи. «Мы начинали, — пишет Веллингтон, — с образцовейшей армией, но битва, как обычно, полностью уничтожила всякий порядок и дисциплину. Солдатам досталось около миллиона в деньгах, и в ночь после боя они, вместо того чтобы позаботиться об отдыхе и пище для преследования на следующий день, искали добычу».

Невзирая на временное рассеяние войска («В ходе преследования мы потеряли больше людей, чем враг», — ворчит Веллингтон), французы в Испании были полностью разбиты, и к концу месяца они убрались за границу. Генерал Клозель, один из лучших наполеоновских генералов в Испании (он спас в 1812 году армию, разбитую под Саламанкой), сумел пробиться к границе с 12 тысячами своих солдат. Отставших бросали на дорогах на милость партизанам, которые никогда не утруждали себя взятием пленных. Через две недели после Витории от королевства Жозефа остались только три осажденные крепости и силы Сюше в провинциях Арагон и Каталония, год назад присоединенных к Франции. «Ваше доблестное поведение превыше всяких похвал, — писал Веллингтону принц-регент. — Чувствую, что мне нечего сказать, остается лишь благоговейно вознести молитву Провидению, одарившему мою страну и меня таким полководцем».

Ill

Наполеон, тем летом без отдыха метавшийся между Майнцем, Дрезденом и Прагой, также находил время, чтобы писать своим помощникам, но благодарные молитвы Провидению не фигурируют в его корреспонденции. Поражение такого масштаба не могло выбрать худшего момента, и гнев императора на брата Жозефа и маршала Журдана не знал границ. «Если король Испанский приедет в Париж, — писал он министру полиции, — арестуйте его — он не должен питать иллюзий на этот счет… Наши неудачи в Испании, как вы увидите из английских газет, тем более серьезны, поскольку они нелепы… но они не бесчестят армию. У испанской армии не было полководца и сверхштатного короля. В конечном счете, должен признать, вина лежит на мне. Если бы я послал в Вальядолид герцога Далматинского (Сульта) принять командование… такого бы никогда не случилось».

Военному министру он писал: «Передайте мое неудовольствие маршалу Журдану, отстраните его от всех должностей и прикажите ему удалиться в свой деревенский дом, где он будет пребывать без выплаты жалованья, пока не отчитается передо мной за кампанию». И Жозеф, и маршал Журдан переносили императорское неудовольствие спокойно. Первый никогда не хотел быть королем Испании, а второй, чья военная служба начиналась еще в войне Соединенных Штатов за независимость, где он сражался рядовым, с крайней неохотой позволил вызвать себя из отставки. Он даже не хотел принимать бой под Виторией, и, когда король и маршал торопились по дороге на Памплону, настигаемые английскими летучими драгунами, Журдан, говорят, заметил своему начальнику: «Ну, сир, вот вы и получили свою битву и, похоже, проиграли ее».

Невзирая на колоссальное воздействие, какое новости о разгроме под Виторией оказали на мирные переговоры, Испанский театр военных действий оставался второстепенным. Будущее Европы решалось не на пиренейских перевалах, а между Одером и Эльбой. К концу июля даже крайним оптимистам стало ясно, что переговоры ничего не решат, и впереди лежат новые битвы, еще более кровавые, чем Лютцен и Баутцен.

Отступив от оговоренной нейтральной зоны, которая протянулась от устья Эльбы до чешской границы, капитан Барре из 47-го полка занимался реквизициями скота для дивизионного интендантства. Его дневниковые записи, посвященные успехам в этом предприятии, дают некоторое представление о том, во что обходилась война местным землевладельцам и крестьянам. Действуя из Нейдорфа по приказам генералов Жубера и Компана, Барре собрал четыреста коров и бычков, три тысячи овец и множество коз и лошадей, доставив их в расположение армии. «Если бы я хотел разбогатеть, мне бы это удалось без проблем, — пишет он. — Бароны-землевладельцы предлагали мне золото, если я оставлю им половину реквизированного у них». Однако он возвращал скот, отнятый солдатами у бедных крестьян, которые приходили жаловаться, но, когда раненый итальянский генерал попытался воспрепятствовать его реквизициям в одном из замков, Барре в ответ потребовал письменный приказ. Генерал не осмелился оставлять свой автограф на бумаге, и капитан отбыл со скотом.

Несмотря на отсутствие боев и переходов, Барре весь июнь и июль не знал ни минуты отдыха. Большую часть времени он провел надзирая за ремонтом обуви, истрепанной одежды и рваной кожаной амуниции «своих деток» и был встревожен возрастающим числом самострелов среди рекрутов, которые утолили жажду славы под Лютценом и Баутценом и теперь стремились домой, к мирной жизни. Импульса от этих неожиданных побед хватило до начала лета, но скука и неудобства бивуачной жизни и почти полная уверенность в том, что осенью последуют тяжелейшие испытания на поле боя, уничтожили последние остатки воинского пыла. Однако рекруты были деморализованы не более, чем профессиональные солдаты, особенно старшие офицеры Великой армии. В течение долгих недель переговоров над французским лагерем сгущался мрак, как будто на победителей в стольких кампаниях уже наползала тень финального поражения. Бертье, начальник штаба, который с 1796 года всегда был рядом с Наполеоном, убеждал своего патрона пойти на компромисс, согласиться почти на любые уступки ради общего мира, и его доводам вторили такие старые вояки, как Удино и даже Ней, не говоря уже о потоке просьб, доходивших до имперской штаб-квартиры от парижских политиканов. Но Наполеона, понимающего необходимость мира, эти мольбы только раздражали. Много лет спустя, оглядываясь на ту ситуацию, он оправдывал свои побуждения, заявляя, что его советники видели только общие контуры проблемы, и лишь он один мог изучить ее во всей полноте. Заключенный на скорую руку мир, вроде того, что следовал за иными из его прежних триумфов на поле боя, с его точки зрения, был бы катастрофическим для Франции, поскольку дал бы другим державам время привести свои планы в исполнение и собрать еще большие силы для возобновления наступления через год. По его мнению, хоть сейчас ситуация складывалась совсем не в его пользу, все же лучше было сделать решительный ход теперь, когда его врагов одолевали взаимное недоверие и значительная неуверенность, а Австрия оставалась нейтральной. Еще одна военная победа — и эта неуверенность наверняка приведет к распаду коалиции, после чего он сможет делать уступки с достоинством и торговаться с позиции силы. Таким было общее направление его размышлений в последние недели продленного перемирия.

Что же до предчувствий его военачальников, Наполеон пребывал в частичном неведении относительно упадка боевого духа у ветеранов и новобранцев. Барре заявляет, что главный хирург Ларрей лгал, докладывая в штаб, что случаи самострелов среди нижних чинов редки. «Их было, — утверждает капитан, — более двадцати в моем батальоне и, вероятно, более 15 тысяч во всей армии». Еще одной проблемой, вставшей перед Барре и другими командирами, была вспышка кожных заболеваний у солдат, многих из которых одолевали вши. Других, не привыкших к жизни в таких тяжелых условиях, приходилось отправлять в госпиталь даже при незначительных болезнях. Слабое телосложение многих из девятнадцатилетних призывников окажется решающим фактором осенью с ее бесконечными дождями.

Однако на самом верху предпринимались огромные усилия для поддержания боевого духа на максимально возможном уровне. 15 августа, день рождения Наполеона, всегда отмечался в лагере пиром и салютом. В этом году, в связи с приближением окончания перемирия, его перенесли на 10 августа, и всем маршалам и генералам, командующим корпусами, было приказано устроить развлечения для своих офицеров, для чего выделялось по шесть франков на человека, и выдать двойной рацион продовольствия. Из имперской казны также была выплачена премия всем сержантам и рядовым в размере двадцати су.

Барре, служивший в Шестом корпусе Мармона, принял участие в красочном смотре 27-тысячного войска с 82 пушками, после чего в местной протестантской церкви офицерам было предложено угощение. На огромном железном противне были зажарены целиком три косули «к удовольствию любителей оленины, ибо весь банкетный зал пропитался этим запахом». После обеда устроили игры. «Это был хороший день, но за ним последовало много плохих», — отмечает капитан.

Одной из слабостей Наполеона в то время было отсутствие четкой информации о том, что происходит в лагерях союзников. Точные сведения о боевом духе русских и пруссаков придали бы ему больше уверенности, чем у него было сейчас, поскольку в штабах врагов царили раздоры и сильные сомнения в исходе дела. В попытке наладить разведку Наполеон писал из Дрездена Бертье, приказывая ему выбрать четырех раненых офицеров, знающих немецкий, чтобы те отправились в Теплиц и Карлсбад «на воды, там внимательно прислушивались и сообщали обо всем, что происходит на курортах».

Объем его корреспонденции во время перемирия был колоссальным. Император не только занимался рутинными военными проблемами и посылал запросы о передвижениях своего брата Жозефа и других ненадежных французов, но и диктовал детальные инструкции, касающиеся обширного и разветвленного лабиринта государственных и личных дел. Он пишет Камбасересу, архиканцлеру империи, жалуясь, что императрица Мария Луиза принижает значение благодарственных молебнов в Нотр-Дам, посетив лишь один из них в честь победы своего мужа при Баутцене. «Чтобы иметь дело с такими людьми, как парижане, надо обладать чрезвычайным тактом», — язвительно замечает он. В тот же день он пишет жене, выражая крайнее неудовольствие тем, что она принимала архиканцлера лежа в постели, указывая, что «это крайне неприлично для женщины, не достигшей тридцатилетнего возраста!». На следующий день он требует послать в Дрезден актерскую труппу для развлечения армии, но предупреждает Камбасереса: «Если мы не найдем хороших актеров, эту затею лучше оставить». А из Майнца, куда он ездил в конце июля, чтобы провести несколько дней в обществе императрицы, он отправил резкое письмо своей сестре Элизе, герцогине Тосканской, выражая раздражение местным противодействием назначению парижского священника епископом Флоренции. «Примите самые энергичные меры, чтобы подавить это религиозное сопротивление. Сошлите всех смутьянов на остров Эльба». По иронии судьбы через десять месяцев император сам окажется узником на Эльбе.

Что продолжает поражать историков в Наполеоне — так это его способность переключаться с общего на частное со скоростью, изумлявшей его штаб, сбивавшей с толку врагов и доводившей его секретарей до нервных срывов. Он мог прибыть с конференции, посвященной вопросам высшей политики — например, будущему Польши или устройству конфедерации мелких королевств, — и сразу же нырнуть в море частных проблем, как-то: здоровье старых товарищей, будущее детей-сирот, назначение второстепенного чиновника в маленьком городишке, порочащие слухи по поводу кого-то, уважаемого императором, полицейский доклад о паре игроков. Казалось, Наполеон знает все, что происходит в его владениях (а зачастую и за их пределами) в любой момент, и хранит в своей памяти подробности, которые опытным секретарям приходится записывать, пока они не забыты в потоке текущих дел. Посреди дискуссий с такими дипломатами, как Меттерних или Нессельроде, представлявшим Россию, он находил время, чтобы выразить в письме свою искреннюю печаль за судьбу генерала Жюно, одного из своих старейших друзей, который сошел с ума после ранения в голову и, как докладывали императору, ест траву в своем иллирийском поместье*. Он приказал, чтобы Жюно отвезли на родину к жене и семье, и сожалел о своем гневе на генерала после того, как тот прошлым летом потерпел неудачу при штурме Смоленска, слишком поздно поняв, что причиной полководческих ошибок Жюно в тот раз была его душевная болезнь.

Во время своего быстротечного визита в Майнц в конце июля Наполеон отправился в увеселительную прогулку по Рейну, в которой его развлекал князь Нассауский. Один из императорских министров, Беньо, описывает, как, приближаясь к замку Биберих на правом берегу, Наполеон перегнулся далеко за фальшборт судна, чтобы лучше видеть. Вместе с Беньо при этом присутствовал Жан-Бон-Сент-Андре, старый циничный революционер, который в свое время водил компанию с Маратом, Робеспьером, Дантоном и прочими. Жан-Бон заметил вслух: «Какой странный момент! Судьба мира зависит от одного хорошего толчка!» Эта реплика ужаснула министра, который стал умолять спутника замолчать. «Не волнуйтесь, — усмехнулся старый террорист, — решительные люди встречаются редко».

IV

К концу июля Наполеон со своей свитой вернулся в Саксонию, и переговоры продолжились. Но обе стороны резко ускорили набор в армию, и теперь у Наполеона на бумаге числилось около 400 тысяч солдат. Однако у человека, от которого сейчас все зависело, — Франца Австрийского, тестя императора, — имелось 200-тысячное войско в чешском лагере, готовое ринуться на правое крыло Великой армии, как только она столкнется с русскими в центре и с пруссаками на левом фланге. На горизонте маячила еще одна опасность. Жан Батист Бернадот, ныне шведский кронпринц, а в прошлом французский старший сержант, обязанный своим теперешним положением французской доблести, наконец решился принять от англичан взятку и выйти в поле против своих старых товарищей. Его шведская армия по европейским стандартам была небольшой, но хорошо обученной и способной стать серьезной силой при умелом руководстве. Бернадот несет большую долю ответственности за переход в лагерь союзников еще одного француза: по его приглашению генерал Моро, победитель при Хоэнлиндене и один из претендентов на высшую должность в послереволюционной Франции, вернулся из американской ссылки и стал советником людей, решивших уничтожить Наполеона. К этим двум вскоре присоединился и третий ренегат, не кто иной, как генерал Жомини, швейцарский военный теоретик, чье присутствие в Баутцене помешало Нею сокрушить правое крыло союзников. Возвращение Моро, несколько лет прожившего в Америке, произвело лишь некоторый моральный эффект на лояльных французов, но предательство Жомини, знакомого с нынешним состоянием Великой армии и настроением ее вождей, стало серьезным ударом. Пусть Жомини был наемником и дезертиром, но в уме ему никто не мог отказать, и союзникам очень и очень пригодился бы человек с его опытом. По совету этих трех изменников соединенный штаб коалиции принял новый план действий. Союзники решили ни в коем случае не вступать в бой лично с Наполеоном, но прикладывать все усилия, чтобы разбивать отдельные корпуса под командованием того или иного из его маршалов. В присутствии императора следует отступать, а Великую армию бить по частям, бросая превосходящие силы против людей, лишенных способности Наполеона обращать поражение в победу. Этот план, хотя и требовавший на время забыть о гордости, в итоге оказался крайне успешным.

В последней отчаянной попытке вывести Австрию из игры Наполеон снова предложил Меттерниху Варшаву, Иллирию и Данциг. Он по-прежнему тянул время, ожидая, помимо прочих резервов, прибытия Эжена с его 50-тысячной итальянской армией, но вице-король столкнулся с чрезвычайными трудностями при экипировке своих рекрутов. День за днем он решал проблемы, которые не должны были беспокоить человека его положения. Ему не хватало фуража, не хватало лошадей, отчаянно не хватало одежды. Было невозможно найти даже киверы для пехотинцев, и пришлось обшарить Милан, Верону, Венецию и под конец Турин, чтобы его солдатам нашлось что надеть на голову. Ходили слухи о восстании хорватов в Иллирии. Итальянские банки закрыли перед Наполеоном свои двери. Все были уверены в нападении австрийцев. Но вице-королю цинизм Бернадота, Моро и Жомини был непонятен. Его преданность ничто не могло поколебать. Пока Эжен находился в Италии, с этой стороны ничто не грозило, и то же самое было верно в отношении северного Гамбурга, попавшего в железную хватку Даву, которая не ослабнет даже после непрерывных поражений Франции осенью и зимой.

Когда война стала делом решенным и Австрия наконец сделала выбор, союзники перегруппировали свои силы в три армии: Чешскую армию во главе с опытным австрийским полководцем Шварценбергом, Силезскую армию во главе с ветераном Блюхером и Северную армию во главе с Бернадотом. На юго-западе маршал Сульт прикладывал все силы и свое тактическое мастерство, чтобы предотвратить прорыв британско-испанско-португальских войск через пиренейские перевалы на равнины Лангедока. А в центре, растянувшись гигантским веером от окрестностей Берлина до лагерей к югу от Дрездена, находилась Великая армия. Вся Европа ждала первых залпов, и 10 августа Пруссия и Россия, наконец, денонсировали перемирие, а через два дня последовало объявление войны со стороны Австрии. Это событие было отмечено запуском фейерверков, взмывших в небо вдоль силезской границы, которые дали знать ликующим союзникам, что Австрия в конце концов высказалась, и Наполеону теперь противостоят соединенные силы семи наций, насчитывающие в одной Германии до полумиллиона человек и 1380 пушек.

Докладывая, что мирные переговоры окончательно сорваны, маршал Удино, известный как один из самых откровенных последователей Наполеона, сказал: «Иными словами, это война! Иными словами, плохо!» Его сразу же изгнали из комнаты, но, узнав, что император оскорбился, Удино засмеялся. «Он скоро об этом позабудет, — сказал маршал. — Я ему нужен». И вправду он оказался нужен Наполеону; через десять месяцев грядущих боев, когда союзники прорвутся через Эльбу, За-але и Рейн до ворот самого Парижа, императору понадобится каждый француз, способный носить оружие.

Глава 7

Чеснок и судьба

I

Есть вещи, недоступные гению. Известно, что величайшие мыслители разгуливают по улицам с незавязанными шнурками — не из-за небрежности или рассеянности, а потому, что их пальцам неведом секрет завязывания узлов. Для Наполеона, который умел почти все, недоступным оставалось искусство верховой езды. Он провел в седле всю молодость и почти всю взрослую жизнь, но так и не научился держать равновесие, подгонять коня коленями и икрами ног, натягивать поводья и вообще держаться так, чтобы тренированная лошадь была уверена в своем наезднике. Снова и снова он падал с седла, порой сильно калечась. Если на его пути попадалась глубокая борозда или кроличья нора, его лошадь наверняка упиралась или спотыкалась, и он нередко летел лицом в грязь. Мальчишка-пахарь, зачисленный в гусары или драгуны, за неделю в ездовой школе становился более опытным наездником, чем стал Наполеон за все время своих войн. Новая кампания требовала от него быстрых перемещений, и, возможно, к концу лета 1813 года он примирился со своим странным изъяном. Теперь его нечасто видели в седле, и передвигался он главным образом в экипаже.

Это был не обычный экипаж, в каких тогда ездили простые пассажиры. Не была это и легкая повозка, какую можно было бы счесть подходящей для бездорожья на обширных полях битв, пересеченных множеством рек. Это была огромная, неуклюжая карета, выкрашенная в зеленый цвет, с двумя сиденьями и особыми рессорами. Ее везли, как правило быстрой рысью или легким галопом, шесть огромных лимузенских лошадей; кроме многочисленного эскорта, при ней состояли два кучера и мамлюк Рустан на козлах. Карета, оснащенная множеством запирающихся ящичков, пятью огромными фонарями, запасом свечей, миниатюрным арсеналом и складной кроватью, представляла собой одновременно и передвижной штаб, и маленькую гостиницу на колесах. Ее проезд через саксонские города и деревни сопровождался шумом и грохотом, словно надвигался тайфун, и ее можно было услышать за полмили, что давало проворным пешеходам время убраться с дороги. Между августом и октябрем 1813 года экипаж императора превратился в демоническую легенду вроде тех, что связаны с историями о привидениях, а генерал Оделабен, той осенью сопровождавший его в стремительных передвижениях между силезской границей и Лейпцигом, был так потрясен и каретой, и ее способом передвижения, что та стала в глазах его и других людей символом личности и судьбы Наполеона.

Всюду, куда бы ни направлялся экипаж, его окружали дежурные адъютанты, конюхи, ординарцы и верховой эскорт, к которым неизменно присоединялись двадцать четыре конных гвардейца-егеря. Четверо егерей двумя парами ехали впереди, расчищая путь. «Остальным из нас, — говорит Оделабен, — всегда грозила опасность сломать шею или переломать ноги». По команде императора вся кавалькада очертя голову устремлялась вперед, сталкиваясь и оттесняя друг друга с узкой дороги, и иногда темп передвижения не снижался даже с наступлением темноты. Адъютанты, находившиеся возле императора, рисковали гораздо больше, чем те, что попадали на поле боя. Затем, по очередному резкому приказу, вся громадная процессия останавливалась, и, когда бы это ни случалось, начиналась процедура обустройства, превратившаяся в настоящий ритуал.

Передняя четверка егерей выстраивалась квадратом, примкнув штыки к карабинам и взяв на караул. Затем квадрат расширялся за счет арьергарда, и никто не покидал своего поста, пока Наполеон справлял естественные надобности или рассматривал врагов в подзорную трубу, используя вместо подставки плечо Коленкура. Когда кортеж располагался лагерем, разводили огромный костер, чтобы его пламя сигнализировало о присутствии императора. Затем устанавливали стол, и все, кроме Бертье — начальника штаба, или того командира, чей рапорт требовался в данный момент, — держались поодаль, а квадрат превращался в полукруг. В ожидании атаки или маневра Наполеон неустанно шагал у костра, нюхая табак, пиная ногой камешки или отшвыривая в огонь попавшиеся щепки. «Он был не способен заняться ничем другим», — прибавляет Оделабен.

Вероятно, из всех, кто сопровождал императора в этих бесконечных поездках, максимум сочувствия заслуживает Бертье, единственный, кого повелитель брал к себе в экипаж. Езда часто продолжалась всю ночь, и сиденье Наполеона превращали в раскладную кровать, на которой он спал здоровым сном ребенка. Но сиденье Бертье не было приспособлено для сна. Ему приходилось сидеть, сколько бы времени ни продолжалась поездка, но, впрочем, может быть, начальник штаба и не нуждался в сочувствии. Александр Бертье трясся на дорогах Европы и Ближнего Востока рядом с Наполеоном семнадцать лет, и, если это занятие иногда утомляло его, он никак этого не показывал. В любое время дня и ночи его костюм был безупречен. И если его спросить о силе и положении любой дивизии Великой армии, он отвечал, не заглядывая в официальные рапорты, хранившиеся в экипаже. Наполеон и даже дорожная карета Наполеона вошли в легенду, но его Санчо Панса еще ожидает справедливого суда истории.

Обе стороны бессовестно воспользовались перемирием для усиления своих армий, но похоже, Наполеон оказался более энергичным. Теперь в его распоряжении находилось около 400 тысяч человек, расквартированных на левом берегу Эльбы, в том числе не менее 40 тысяч кавалеристов. Он также собрал более 1200 пушек, и эти цифры не учитывают гарнизонов крепостей в Польше и Пруссии.

Но, невзирая на это, противостоящие ему силы были колоссальными. В трех армиях союзников числилось почти 200 тысяч русских, около 150 тысяч пруссаков и 40 тысяч шведов, а также сильная ракетная батарея Конгрива — сравнительно новое оружие, обслуживавшееся английским персоналом. В Чехии находилось 120 тысяч готовых к бою австрийцев, но истинная сила союзников заключалась в их гигантских резервах. Если бы дело приняло плохой оборот, они могли бы призвать еще полмиллиона рекрутов, в то время как Франция была обобрана почти начисто, и замену имеющимся войскам взять было неоткуда. Трое самодержцев — царь Александр, Фридрих Вильгельм Прусский и Франц Австрийский — находились на юге вместе с армией Шварценберга, и в грядущих сражениях их присутствие оказалось для этого генерала помехой. На Инне и Изонцо в Италии стояла новая армия Эжена Богарне, следя за крупными австрийскими силами, готовыми пресечь любой ее возможный ход.

Как обычно, Наполеон решил вести наступательные действия. Инстинкт игрока снова убеждал его нанести удар по силам союзников, пока те не попытались объединиться. Успех зависел от давно достигнутого французами превосходства в мобильности и умении перехватить инициативу.

Планы императора заключались в ведении оборонительных операций на юге с одновременным наступлением на севере с опорой на Гамбург, где надежно укрепился его самый надежный помощник, маршал Даву. В самом Дрездене и вокруг император разместил корпуса Вандамма, Виктора, Нея, Лористона, Мармона, Макдональда и Сен-Сира, а также гвардию и четыре кавалерийских корпуса. На севере Удино должен был наступать на Берлин, рассчитывая на поддержку Даву из Гамбурга. Для выполнения этой задачи Удино были переданы корпуса Бертрана и Рейнье и один кавалерийский корпус. Главной целью Наполеона в этих оборонительных операциях на юге и энергичной атаки на севере было заманить русских и пруссаков подальше от центра союзных позиций и изолировать их от Австрии. Если бы Удино выиграл битву под Берлином, основная имперская армия могла бы вторгнуться в Австрию и за неделю вывести эту страну из игры.

Блюхер нарушил условия перемирия, еще до его окончания атаковав силы Нея. Узнав, что от армии Блюхера в Силезии отделился крупный корпус русских, Наполеон внес некоторые изменения в свой первоначальный план и решил атаковать «этого свихнувшегося старого прусского драгуна», прежде чем Австрия сможет серьезно угрожать его правому флангу в районе Дрездена. С этой целью он стремительно двинулся вперед, приняв все возможные меры к защите Дрездена — жизненно важной базы для намеченной кампании.

Он устремился через старое поле битвы при Баутцене в Герлиц, но, какой бы колоссальной ни была скорость передвижения, она оказалась недостаточной. В Герлице Наполеон получил подтверждение, что отделившийся 40-тысячный корпус русских возвращается на соединение с Чешской армией, а это могло означать только то, что неминуем сильный удар по Дрездену. Император со своей обычной гибкостью воспользовался сложившейся ситуацией, решив повернуть на юг и двинуться на Циттау, надеясь ударить наступающую австро-русскую армию по флангу, но, узнав, что ему навстречу идет Блюхер, снова передумал и прошел еще сорок миль на восток до Лоуэнберга. Перспектива превосходящими силами разбить Блюхера казалась превосходной, и несомненно, что старого воина ждало бы жестокое поражение, если бы не его строгая приверженность плану, принятому в штабе союзников, а именно — не принимать боя с Наполеоном, находясь в одиночестве. Как только стало известно о приближении императора, Силезская армия развернулась и стала отходить с максимально возможной скоростью в направлении Яуэра.

Затем прибыли донесения, заставившие французов совершенно изменить весь план кампании в центре. За двадцать лет войн с Наполеоном австрийцы осознали важность быстрого передвижения к намеченной цели. В императорский лагерь один за другим мчались курьеры от держащего оборону Сен-Сира, который с 30-тысячным войском удерживал Дрезден с населением 60 тысяч человек. На город со страшной мощью напирала вся австрийская армия, усиленная 40 тысячами русских.

Оставался единственный выход. Макдональду было приказано гнаться за Блюхером, а остальная часть Великой армии сделала поворот кругом и поспешила на защиту Дрездена.

Это произошло ранним утром 25 августа, всего через десять дней после начала кампании, а через три часа гвардия и кавалерия поддержки уже направлялись к южным предместьям города. За ними на предельной скорости следовали Мармон и Виктор, целью которых был Штольпен, расположенный примерно в двенадцати милях к востоку от города.

«Армия, — рассказывает офицер-очевидец, — мчалась подобно лавине. В десять утра 25 августа гвардия уже была в Дрездене, преодолев за четыре дня почти невероятное расстояние в 120 миль, и притом в полном боевом облачении».

В наши дни мотопехоты, парашютных десантов и почти стопроцентной механизации такое достижение покажется достаточно скромным, но если учесть, что пушки приходилось тянуть лошадьми, а самим передвигаться пешим ходом — по дорогам, которые не сравнить даже со второстепенными шоссе нашего времени, этот марш-бросок заслуживает упоминания в военных анналах как один из самых впечатляющих. И все же для Великой армии он был не слишком выдающимся. Пехотинцы и той эпохи, и более ранних времен совершали такие переходы, которые их потомки сочтут за пределами человеческих возможностей. Гарольд, торопившийся в Лондон от Стэмфордского моста в Йоркшире навстречу Вильгельму Завоевателю, преодолел 190 миль за шесть дней. Корпус Даву посреди зимы прошел семьдесят миль от Прессбурга до Аустерлица за сорок четыре часа.

Вслед за гвардией до Дрездена дотащились Мармон и Виктор. Появление их колонн в наступивших сумерках означало, что город спасен. Гражданское население встречало кирасир Латур-Мобура криками «Да здравствует император!». Всеобщее возбуждение усилилось с появлением самого Наполеона; он немедленно стал выстраивать свои силы для стремительной атаки на союзников в районе Пирны, к югу от городских стен.

II

Судя по всему, союзники, оказавшись рядом с Дрезденом, не вполне представляли, что делать дальше. Они явились в убеждении, что город слабо защищен, и первоначально намеревались ударить по Лейпцигу, находившемуся примерно в ста милях к северо-западу и перерезать главную линию французских коммуникаций. Однако быстрое продвижение Наполеона на восток расстроило этот план. Австрийцы, опасаясь вторжения, решили нанести удар поближе, по более восточному опорному пункту французов, взятие которого могло бы оказать ошеломляющее моральное воздействие на все еще колеблющихся мелких немецких князей. Но они не приняли в расчет стремительного возвращения Наполеона с крупными силами, и на военном совете 25 августа было решено, опять же в соответствии с генеральным планом, отступить. То, что этого не произошло и великая битва под Дрезденом была проиграна союзниками, случилось либо вследствие недостатка контроля за действиями авангарда, либо благодаря инициативе Наполеона. Так или иначе, но вскоре после полудня 26 августа союзники, проведя мощную артиллерийскую канонаду, двинулись шестью колоннами в атаку.

Король Саксонский из окон своего дворца следил за дождем ядер и снарядов, падавших на улицы, площади и декоративные сады столицы. Среди гражданского населения были значительные жертвы. При других обстоятельствах подобное испытание привело бы к немедленной сдаче города. Однако, пока шел обстрел, французы строились в боевые порядки, и Наполеон, чье присутствие успокаивало короля и свиту, поспешил в пригород Пильниц организовать оборону, которая вскоре перешла в неудержимую атаку. Во время рекогносцировки в Пильнице император попал под прицельный огонь, и рядом с ним был убит императорский паж — один из тех, что остались после сокращения штатов, «продиктованного обстоятельствами».

К концу дня развернулось полномасштабное сражение. После отражения атаки союзников плотным огнем в упор Наполеон отдал приказ о наступлении. Впереди шел маршал Мортье с Молодой гвардией, нацеливаясь в основном на русских; Сен-Сир выбил пруссаков из центральных пригородов, а Ней атаковал со стороны Пирненских и Плауэнских ворот. Затем тяжелая кавалерия выгнала дезорганизованных союзников на равнину, и вскоре вопрос заключался уже не в том, сумеют ли союзники взять Дрезден, а в том, сумеют ли они на следующий день организоваться и предотвратить полный разгром. С наступлением темноты бой прекратился, хотя корпус австрийцев, зарядившись изрядной дозой коньяка, предпринял отчаянную контратаку на Плауэнские ворота, но был отбит генералом Дюмустье.

В первый день сражения решающим фактором стало появление французской кавалерии в поле за пригородом Фридрихштадт. На открытое пространство врага выбили пехота Нея и гвардия, но именно кавалерия сделала безнадежной все контратаки союзников. Никто из свидетелей в тот момент еще не знал, что этот яростный бросок стал предпоследней атакой величайшего кавалериста всех времен Иоахима Мюрата, который из сына хозяина гостиницы в Кагоре (Гасконь) превратился в короля Неаполя. Уже в течение долгих лет стремительные удары Мюрата закрепляли за императорским войском победы, но атака под Дрезденом стала последней из них — не только лично для Мюрата, но и для всех ветеранов-кирасир, егерей, драгун, улан и гусар в его эскадронах. Дрезден оказался последним триумфом Мюрата.

И вообще его присутствие здесь было следствием недоразумения. Его тайные летние переговоры с австрийцами в Неаполе развивались вполне успешно, и, если бы не досадная случайность с нерасшифрованной депешей, он бы сейчас мог сражаться против Эжена в Италии или добавить свой голос к советам предателей Моро, Бернадота и Жомини. А так, разрываясь между презрением своей жены Каролины и угрозами шурина, он добрался до Дрездена и здесь почуял запах битвы, который заставил его забыть обо всем, пока возбуждение от боя не прошло и он мог задуматься о том, что случится с его короной, если окончательная победа ускользнет от императора. В тот день и на следующий он хорошо потрудился, но для его солдатской репутации было бы лучше, если бы его поразило ядро из пушки союзников и он погиб в бою, как Бесьер и Дюрок.

В одиннадцать вечера Наполеон, прежде чем возвратиться во дворец, предпринял обход бивуаков. Завтра, знал он, предстоит еще более жаркое дело, поскольку враг, отбитый с тяжелыми потерями, по-прежнему занимал позиции на возвышенности к югу от города, но боевой дух армии был высок — намного выше, чем во время пятидесятидневного перемирия. Новобранцы, конечно, были утомлены форсированными маршами и битвой, но ветераны Египта, Аустерлица и Ваграма почуяли победу, и с ними был человек, доказавший, что способен на все, — усталая, сгорбленная маленькая фигурка с бледным задумчивым лицом; он вскоре покинул их и уселся вместе с Бертье над своими военными картами и официальными отчетами — «Библией императора», как их называли в штабе. Может быть, он разделял уверенность своих ветеранов, а может, слишком устал и ему было все равно. На следующий день — день его последней великой победы в серии из пятидесяти триумфов на поле боя — его поразит желудочное расстройство, или простуда, или то и другое, и это небольшое недомогание будет стоить ему и его людям кампании, а возможно, и всей войны.

III

Бой возобновился на следующее утро в шесть часов, и в его исходе сомнений не возникало.

В замыслы Наполеона входило прорвать центр врага и напирать на оба его крыла, а тем временем Вандамм, чей корпус стоял выше по Эльбе неподалеку от Тетшена, должен быть отрезать союзникам путь отступления в скалистые ущелья Чешских гор, где не было дорог, а лишь немногие тропинки.

Удача в тот день была на стороне императора. Враги оставили в своих рядах место для австрийцев генерала Кленау, прибытие которых ожидалось с минуты на минуту, и между центром и левым флангом союзников образовалась брешь. По крайней мере двенадцать из присутствовавших старших командиров союзников воевали против Наполеона много лет, и в их числе находились три человека, обучившиеся своему ремеслу во французской армии. Несмотря на это, Шварценберг и государи совершили невероятную глупость, оставив широкую прореху в линии своей обороны для подкреплений, которые могли и не прибыть. Наполеон полностью воспользовался этой ошибкой. Отправив Мюрата, Виктора и Латур-Мобура на крайний правый фланг, он приказал им навалиться на левое крыло союзников со всей имеющейся кавалерией, как только центр и правый фланг ввяжутся в сражение. Тем временем его артиллерия обрушила на врага ужасную канонаду, а Нею и Мортье было приказано выступать на левом фланге.

С точки зрения французов, это была образцовая битва, достойная занять место среди шедевров 1800, 1805, 1807 и 1809 годов. В семь утра артиллерия Молодой гвардии начала молотить по вражескому центру, отвлекая внимание Шварценберга к тому месту, где он ожидал атаки, и заставив его забыть о фатальной бреши. Обстрела не остановил даже начавшийся ливень. Гвардейские офицеры-артиллеристы жаловались, что их огонь не причиняет вреда, потому что цель находится выше линии прицела пушек, но в ответ пришел приказ: «Продолжать огонь!» — и по крайней мере одно ядро угодило в цель. Какой-то канонир заметил примерно в пятистах ярдах от себя группу конных офицеров и нацелил на них свое орудие. Первый выстрел поразил генерала Моро, который секунду назад обсуждал ситуацию с царем. Ядро пробило его коня и раздробило обе его ноги; рана была смертельной. Следующий залп убил еще одного талантливого французского эмигранта, генерала Сен-При, также состоявшего на русской службе. Ходили слухи, что царь заплатил два миллиона рублей, чтобы выманить Моро из американской ссылки и заставить его сражаться против соотечественников. Если это правда, то капиталовложение оказалось неудачным. Капитан Барре, прибывший слишком поздно, чтобы участвовать в битве, на следующий день услышал о смерти Моро. «Небо наказало его!» — ханжески отмечает он в дневнике, добавив с удовлетворением, что потери его собственной роты в тот день составляли двое раненых.

Великий республиканский генерал, когда-то идол французов и серьезный соперник генерала Бонапарта, был унесен с поля на носилках, сделанных из казачьих пик. Когда ему ампутировали обе ноги, Моро курил сигару и, по словам очевидца, не издал ни стона. Вследствие французского наступления его дважды перевозили, и местом его финального упокоения стал дом пекаря в чешской деревне. В письме, продиктованном жене, Моро говорит: «Этому мошеннику Бонапарту вечно везет». Он умер два дня спустя, и его набальзамированное тело было доставлено в Санкт-Петербург и там захоронено с военными почестями.

Тем временем кавалерийская атака на правом крыле французов развивалась согласно плану. В одиннадцать утра, все еще под проливным дождем, Мюрат и Виктор ударили по левому флангу союзников и ворвались в брешь, по-прежнему ожидающую прибытия задерживающегося Кленау. Наблюдатели, направившие свои трубы на ту часть поля, увидели блеск сабель — это Мюрат в шикарном наряде ворвался со своими эскадронами в самую сердцевину вражеского фланга, а на левом крыле французов все тоже шло гладко: Ней, Мармон, Мортье, Сен-Сир и кавалерист Нансути напирали на правое крыло союзников, вынуждая его отступать к центру. К трем пополудни отряды коалиции ударились в стремительное бегство, и Наполеон, полагающий, что корпус Вандамма отрежет им путь отступления, был уверен, что битва станет вторым Ваграмом. Он принял бой с превосходящими силами и в полуторадневном сражении изгнал их с поля битвы, причем такой успех был достигнут людьми, вступившими в бой после форсированного стомильного марша. Но Наполеон в эту секунду ошибался. Саксонская кампания не походила ни на одну из его предыдущих кампаний. Ее масштабы были слишком велики, а вражеские силы слишком разбросаны и многочисленны, чтобы разбить их в единственном сражении, какой бы полной ни казалась победа. Кроме того, на второй день битвы под Дрезденом он заболел и, вернувшись на ночь во дворец саксонского короля, был вынужден поручить преследование другим людям, не имевшим его уникальной интуиции. Скинув промокший серый сюртук, он заснул, впервые за тридцать шесть часов получив возможность отдохнуть. Шанс вывести Австрию из войны одним ударом был упущен из-за факторов, не поддававшихся его личному контролю.

IV

Апатия, характерная для поведения Наполеона той ночью и на следующий день, когда триумф был совсем близко, уже полтора столетия остается предметом споров. Почему — трудно понять. Даже гений военного искусства не может принимать четких решений, когда его одолевает понос, вызванный чесноком в баранине и усугубившийся днем, проведенным в седле под проливным дождем. «Он выглядел так, — говорит императорский лакей Констант, встретивший Наполеона по его возвращении, — как будто его вытащили из реки». Граф Дарю, спутник императора на пути из Москвы, повстречал Наполеона, когда тот возвращался в Дрезден, и Наполеон вкратце сообщил ему, что не имел возможности возглавить преследование, испытывая сильные желудочные колики. На следующий день ему стало лучше, но ненамного. Даже кусочек чеснока может сыграть свою роль во всемирной истории — отличная возможность была упущена, как происходило почти всегда, когда Наполеону приходилось передоверять важные стратегические решения своим маршалам, даже лучшим из них, таким, как Массена и Даву. В данном случае ответственность лежит на импульсивном генерале Вандамме.

Внезапная болезнь Наполеона была лишь одним фактором в цепочке неудач, отнявших у него решительную победу между Дрезденом и чешскими ущельями. Были и другие, более важные, а именно полная неудача двоих людей, командовавших двумя другими армиями, вступившими на той неделе в бой — маршала Макдональда, встретившего прусского полководца Блюхера на реке Кацбах у силезской границы, и маршала Удино, получившего задание сразиться под Берлином с северной армией союзников. Обоих ожидали серьезные неприятности, и оба были бесславно разбиты. Эти поражения и последующая глупость Вандамма лишили Францию всех плодов дрезденского триумфа.

Поражение Удино было наименее катастрофичным из французских неудач. Надеясь улучшить свою репутацию, он решил взять Берлин, разбить, а может быть, и пленить Бернадота и предотвратить приближение шведов и пруссаков к Эльбе на севере, Удино (так и оставшийся гренадером в высоких чинах, несмотря на свою славу храброго рубаки) совершил быстрый переход на север и 20 августа, через пять дней после возобновления военных действий, приближался к своей цели. Кроме собственных войск, он вел с собой Четвертый корпус Бертрана и Седьмой корпус Рейнье — оба были способными воинами. Всего у него в подчинении находилось 6400 человек, правда не слишком боеспособных. Лишь половина из них были французы, а другую половину составляли итальянцы и саксонцы; верность последних была сомнительной. Местность, по которой он передвигался, изобиловала болотами, реками и лесами, так что сосредоточить силы оказалось трудно. Бернадот поджидал его с соединенным войском шведов, русских и пруссаков, численность которых мадам Удино в своих мемуарах оценивает в 9000. Вероятно, эта цифра преувеличена.

Французы 21 августа захватили городок Треблин и продолжили наступление, к большой тревоге Бернадота, который даже намеревался отступить за Шпрее и оставить прусскую столицу. Но командир пруссаков фон Бюлов не соглашался с кронпринцем и намеревался остаться и принять бой в деревне Гросс-Беерен, менее чем в тридцати километрах к югу от Берлина.

Удино приказал наступать тремя колоннами — Бертран справа, Рейнье в центре, а он сам слева, но корпус Бертрана был задержан врагом, и этот генерал повел себя слишком нерешительно, в то время как Рейнье, стремясь к цели, действовал чересчур поспешно и пошел в наступление, не дожидаясь Удино, из-за чего вскоре с ним в бой вступила основная часть армии Бернадота. Он был отброшен, потерял 2000 человек пленными и был бы полностью уничтожен, если бы Удино не обратил атаку в отступление с боем и отошел к Виттенбергу на Эльбе. Непогода помешала преследованию, и, оглядываясь, Удино мог посчитать, что ему повезло, раз он отделался такими небольшими потерями. Однако попытка взять Берлин провалилась. Что еще хуже, боевой дух пруссаков и шведов получил мощную подпитку как раз в тот момент, когда союзники весьма нуждались в сильном стимуле.

И они получили гораздо больше, чем надеялись, в другой части огромного поля битвы, на этот раз восточнее реки Кацбах, на дороге к Яуэру, куда отступил Блюхер, встретившись 22 августа с основными силами Великой армии. Именно здесь, благодаря просчетам маршала Макдональда и сильнейшему ливню, Блюхер добыл союзникам самую громкую на тот день победу — триумф, по сравнению с которым победа Бернадота под Берлином в смысле числа пленных, захваченных пушек и ущерба для воинского духа французов казалась пустяком.

Вспомним, что Наполеон передал командование Макдональду, когда был вынужден повернуть и поспешить на помощь Сен-Сиру в Дрезден. Макдональд, сын шотландского горца, который служил во Франции после разгрома якобинского восстания 1746 года, был компетентным и очень уважаемым человеком, но крайне невезучим. Полковник Марбо, сражавшийся под его командованием и оставивший нам подробное описание трепки, заданной французам на Кацбахе, говорит, что идеи Макдональда всегда были здравыми и практичными, но негибкость не давала ему возможности претворить их в дело на поле боя. Пристальный взгляд на действия Макдональда, которому пришлось разбираться с Блюхером, пока император выигрывал Дрезденскую битву, подтверждает мнение Марбо.

Как только Блюхер узнал, что Наполеон с большей частью своей армии возвращается в Дрезден, он остановил отступление и снова двинулся на запад, уверенный, что теперь может сразиться с французами на более чем равных условиях.

Макдональду, чье 75-тысячное войско скопилось на левом берегу реки, следовало остаться на месте и ждать атаки. Местность, перемежающаяся лесистыми холмами, благоприятствовала действиям пехоты, а против кавалерийских сил Силезской армии Блюхера Макдональд мог выставить лишь втрое меньший конный корпус генерала Себастиани.

Мосты через Кацбах были немногочисленные, а броды — узкие, и любая попытка пруссаков форсировать реку была бы отбита с тяжелыми потерями. Однако 26 августа Макдональд решил наступать и, будучи дотошным человеком, издал настолько подробные приказы, что французская кавалерия переправилась через реку и приближалась к Яуэрскому плато лишь после полудня. Марбо, полковник 23-го егерского полка, наступая с дивизией Эксельмана, удивился отсутствию сопротивления на дальнем берегу и сразу заподозрил ловушку. Но маршал Макдональд, очевидно, ничего не чувствовал, поскольку настаивал на наступлении, невзирая на плотные тучи, грозившие дождем, который бы крайне осложнил ситуацию в случае поспешного отступления.

В своих мемуарах Макдональд заявляет, что Наполеон приказал ему наступать на Бреслау, указывая на необходимость отвлечения сил врага. Видимо, это верно, но Наполеон ожидал от подчиненного, возглавляющего 75-тысячное войско, также и здравого смысла. Оставив у себя за спиной разливающуюся реку и не имея при этом превосходства в кавалерии, Макдональд шел на страшный риск.

Опасения полковника Марбо о западне вскоре подтвердились. Блюхер приготовил ловушку, и Макдональд угодил прямо в нее. Узкая дорога, ведущая на плато, настолько раскисла, что кони и люди скользили, а пушечные лафеты вязли по ступицу в грязи. Когда три французских кавалерийских полка взобрались наверх — для этого им пришлось спешиться, — они наткнулись на прусских уланов, и завязалось ожесточенное сражение, в котором у французов поначалу было преимущество. Марбо, чьи егеря ринулись в схватку, рассказывает, как пеший прусский полковник пятнадцать минут бежал, вцепившись в его стремя, и кричал: «Вы мой ангел-хранитель!» Ангел нашел ему коня и отправил в тыл как пленника; этот случай через некоторое время получил любопытное продолжение.

Плато внезапно наводнили пруссаки, и пешие и конные, которые прятались в островках леса. Когда завязалось общее сражение, начался давно грозивший дождь, и ружья пехотинцев стали бесполезными. Там, где французские егеря, рассеяв улан, наткнулись на крепкое прусское каре, сложилась забавная ситуация. Кавалеристы не могли пробиться к пехоте, а пехота не могла стрелять в кавалеристов. Те и другие застыли под проливным дождем, пожирая друг друга глазами, но это продолжалось недолго. На плато поднималось все больше и больше французов, уланы вскрыли каре для сабель егерей, но в этот момент на всадников Себастиани набросилась 20-тысячная прусская кавалерия, пеших и конных вытеснили с плато, и появившиеся прусские пушки докончили разгром.

Спуск к реке под артиллерийским огнем оказался для всадников тяжким испытанием. Марбо говорит, что обязан жизнью своей умной турецкой лошади, которая ступала по краю оврага, «как кошка по крыше». К ужасу разбитой армии, вода в реке за время боя резко поднялась, заливая немногие мосты, а броды оказались совершенно непроходимыми. Утонувших было не меньше, чем погибших под градом картечи, сыплющейся с плато, и от сабель и пик прусской кавалерии, нашедшей более удобный спуск и налетевшей на толпу беглецов у реки.

В течение многих лет наполеоновская армия не испытывала такого сокрушительного морального поражения: ведь даже на долгом отступлении по российским снегам честь императорских орлов была спасена Неем и его голодающим, померзшим арьергардом, отбившим все атаки казаков, но в данном случае сказалась фатальная слабость рекрутов 1813 года. Юные призывники Лютцена и Баутцена очень быстро узнали, что слава — дорогое удовольствие для неопытных солдат. Полк Марбо с его блестящей дисциплиной отступил через реку, потеряв всего двоих, но, если бы не присутствие на дальнем берегу свежей кавалерийской дивизии генерала Сен-Жермена, предпринявшей резкую контратаку, французские потери оказались бы намного серьезнее, хотя и те, что были, привели Макдональда в ужас — 13 тысяч убитых и утонувших, 20 тысяч попавших в плен и 50 пушек, включая все, кроме одного, орудия генерала Себастиани.

Рассказ Макдональда об этом единственном уцелевшем орудии помогает нам узнать, как Наполеон отнесся к катастрофе. Опасаясь потерять последнюю пушку, Себастиани приказал везти ее в обозе, и ее через пять дней захватили пруссаки Блюхера во время преследования врага. «Артиллерия должна защищать армию, а не обозники — артиллерию!» — орал император на генерала в присутствии подчиненных последнего. Себастиани был так унижен этой публичной выволочкой, что хотел пустить себе пулю в лоб. Потребовался весь такт и терпение Макдональда, чтобы успокоить его.