Помоги проекту - поделись книгой:
Было бы легко объявить все это демагогией политической марионетки, если бы не факты, упомянутые в конце доклада и содержащиеся в обзоре гражданских достижений за последние пятнадцать лет. Наполеон собственноручно преобразовал революционную анархию, терзавшую население с июля 1789 года до ноября 1799 года, в современное государство, сопоставимое с самыми прогрессивными в мире, не исключая и ближайшую соперницу по другую сторону Ла-Манша, не тронутую войной и гражданскими смутами. Изучался севооборот, множился скот, и улучшалась его порода, остались в прошлом феодальные владения, церковные десятины и монашеские ордена, столетиями угнетавшие мелких крестьян; юридические процедуры не только упростились, но и ускорились, щедро отпускались деньги на здания, порты, доки и гавани, страну пересекли новые дороги, десятками строились новые мосты, и миллионы франков были вложены в каналы, набережные и канализацию. «Эти чудеса, — говорит писатель-современник, — осуществились благодаря неизменной целенаправленности, таланту, вооруженному властью, и мудро и экономно используемым финансам». Эти достижения после столетий властвования беспутной аристократии и объясняют нам, почему в 1813 году Франция так охотно продолжила бесконечную войну.
Ежегодный призыв 140 тысяч рекрутов составлял ядро армии, но Наполеону, уже обдумывающему планы массированного наступления, требовалась армия полумиллионная. После внимательного изучения списков четырех предыдущих лет безжалостное прочесывание дало 100 тысяч человек, и еще 150 тысяч — проведенный на год раньше призыв 1814 года. Четыре новых полка были сформированы из сидящих без дела моряков, остальных забрали из Национальной гвардии и жандармерии, но эта масса людей, в подавляющем большинстве молодежь, никогда не державшая ружья и не спавшая под открытым небом, была бесполезна без опытных офицеров и унтеров, которые бы придали ей форму, и кавалерии, прикрывающей передвижения пехоты и предотвращающей ее разгром на открытой местности. Но и в том и в другом недостаток ощущался гораздо острее, чем в призывниках.
За морем в Англии, рассредоточенные по стране и побережью в городах, на блокшивах и в недавно построенной Дартмурской тюрьме, находилось около 41 тысячи ветеранов, крайне необходимых Наполеону, но британское правительство не намеревалось давать своему архиврагу возможность обучить и возглавить толпу крестьянских детей и подмастерьев, в частности потому, что во Франции в то время находилось менее чем 11 тысяч пленных англичан, которых можно было бы предложить в обмен. Поэтому инструкторов и ротных командиров Наполеон был вынужден искать в обескровленных полках на Пиренейском полуострове и в гарнизонных городках империи, где годами прятались сотни ветеранов прошлых кампаний, поздравлявших себя с тем, что удалось избежать опасностей и лишений войны в России и Испании. Были разосланы приказы призвать из запаса всех годных ветеранов, и профессиональные бездельники Великой армии неохотно отправились на сборные пункты. К тому времени, как липы и каштаны у казарм сотен городов в Северо-Восточной Франции покрылись листьями, старые служаки потели, обучая новобранцев, как строиться в каре и отбивать кавалерийские атаки, как заряжать и стрелять и как разбивать бивуак в темноте после двадцатимильного перехода с восьмидесятифунтовым ранцем за плечами.
В поисках годных людей император попытался осуществить проект, который пришел ему в голову еще несколько лет назад, а именно — принятие в новую военную иерархию аристократических семей, вернувшихся во Францию после того, как наполеоновский порядок пришел на смену революционному хаосу. Но этот план, как бы здраво он ни был задуман, не осуществился — создание четырех полков благородных французов, каким-либо образом избежавших предыдущих призывов, наткнулось на двойной риф предрассудков и зависти. Эти части, так называемая Почетная гвардия, не находили отклика в сердцах тех, чьи отцы и дяди бежали, спасаясь от организованной резни аристократов в 1792-м и 1793 годах, и возбуждали резкую враждебность у Императорской гвардии — костяка армии, и Наполеон отложил слияние старого и нового до лучших времен.
Второй проблемой было воссоздание кавалерии. Французы, выжившие на 550-мильном переходе от Москвы до Немана, питались кониной, и максимум, чего смогли достичь армейские реквизиции к апрелю, изъяв транспортный скот со всех французских ферм, — 15 тысяч лошадей.
Итак, какая-никакая армия была. Дома форму надел каждый третий из здоровых мужчин от семнадцати до сорока пяти лет, а за границей принц Эжен, вице-король Италии, кое-как сколотил сорокатысячный корпус вокруг крохотного ядра уцелевших в русском походе. Финансы державы были пополнены благодаря ряду мер, включавших в том числе новую эмиссию бумажных денег, фактическое изъятие муниципальных фондов, продажу лицензий, штрафы, патриотические займы и другие средства, иные из которых принадлежали к репертуару профессионального мошенника. Была сделана попытка придать очередной кампании некоторый ореол святости посредством нового конкордата с Папой (в то время — узником во Франции); приманкой его святейшеству служило обещание вернуть Германию под власть Папы. Но все эти усилия и импровизации, пусть иногда блестящие и действенные, не могли дать имперской Франции орудия для ведения войны на два фронта, и, планируя смелое наступление, Наполеон шел единственным доступным для него путем. Юго-западную дверь приходилось бросить на произвол судьбы, по крайней мере, до тех пор, пока главный противник не будет разбит в сражении. Австрия и Швеция, потенциальные враги, до сих пор официально числились нейтральными, а большинство государств Центральной и Западной Германии пребывало в раздумьях. Решающая победа вернула бы их лояльность, восстановив французское владычество на восток до Одера. Отставив на время свои тяжкие труды по набору и снабжению армии, человек, придумавший систему ведения войны, основанную исключительно на наступлении, обратил все свое внимание на стратегические возможности, постепенно принимающие очертания на его военных картах.
Самой дальней целью грядущей кампании, как виделось Наполеону в начале апреля 1813 года, была нижняя Висла. Чтобы дойти до нее, гоня перед собой русско-прусские войска, следовало пересечь Рейн, Заале и Эльбу и сосредоточить основную ударную силу в районе Лейпцига. Следовало также обезопаситься от возможного предательства своего тестя-императора, который мог ударить с гор Чехии по правому флангу, а кроме того, удерживать города Ганзейской лиги и быть готовым к шведскому нападению.
Изогнутая линия французских гарнизонов в районе, где ожидались главные бои, уже укорачивалась. Теперь она опиралась на Бремен, Магдебург, Бамберг, Виттенберг и Дрезден, так как в марте Эжен был вынужден оставить свою новую штаб-квартиру в Берлине и отступить в Лейпциг. Пока что, пользуясь ежедневно прибывающими с запада подкреплениями, он держал оборону, но поднимающаяся волна патриотизма была слишком мощной, и все, что ему удавалось, — удерживать соседние подчиненные государства в состоянии внешней покорности. Перед его фронтом находились изолированные императорские отряды, запертые в сильных крепостях — Данциге, Кюстрине и Штеттине, но Дрезден, невзирая на личную верность короля Саксонии, открыл свои ворота пришельцам, став брешью в хрупкой оборонительной линии, разделявшей Европу на два лагеря — восточный, где доминировала коалиция, и западный, номинально союзный Франции. Саксония, наводненная отрядами союзников, была потеряна, а ее властелин стал изгнанником.
Будущее зависело от степени уступчивости императора. Захочет ли он восстановить свою власть на всем континенте к западу от русской границы или же, после демонстрации силы и, возможно, нескольких тактических побед, удовлетворится тремя четвертями пирога и согласится на компромисс? Той бурной весной 1813 года вовсе не казалось, что он рассматривает вторую возможность, и все же, читая его переписку того времени и его воспоминания, продиктованные много лет спустя, мы понимаем, что в тот момент он волей-неволей согласился бы оставить за собой Италию, Голландию и города Ганзейской лиги и смягчить свое отношение к Пруссии, Австрии и, прежде всего, к России. То, что вскоре после его первых побед обстоятельства изменились, стало трагедией не только для Франции. Это стало трагедией для Европы, которая, не прошло и ста лет после смерти Наполеона на острове Святой Елены, снова была истерзана войной, а потом, спустя поколение, — еще раз. Первая мировая война, трагедия Гитлера и «холодная война», разделяющие Европу и по сей день, — прямые потомки ошибочных суждений Наполеона и взаимной подозрительности держав, объединившихся против него весной и ранним летом 1813 года.
15 апреля, в тот день, когда Наполеон сел в экипаж и направился в Майнц, первый крупный сборный пункт на его пути на восток, ситуация была трудной, но никак не отчаянной. Ни Россия, ведущая войну, ни Австрия, играющая в выжидание, не имели твердого намерения изгнать Наполеона с европейской сцены. Их соперничество относительно объединения Германии и будущего статуса Польши было слишком острым, чтобы общими силами начать борьбу с титаном. Царь не желал усиления Габсбургов за счет Франции, в то время как в Австрии прекрасно понимали, что воспоследует из объединения Германии и выдвижения Пруссии в ряды великих держав. Барон Штайн мог мечтать о сильной Германии, доминирующей в Европе, как доминировала Франция после своей пагубной революции, но Меттерних, зарившийся не только на Иллирийские провинции на Адриатике, но и на кусок Польши, мечтал совсем о другом. Люди, наделенные властью в Петербурге, Вене и Берлине, могли разглагольствовать о свободе и равенстве, но их главной целью в грядущей борьбе было изменение баланса сил в свою пользу. Россия и Пруссия пришли к удовлетворительному (пусть временному) согласию, сделавшись старшим и младшим партнерами в кровавой задаче обуздания Наполеона, но не в их интересах было создавать вакуум, который бы заполнили Габсбурги. Следовало также задуматься о будущем Швеции, ведь наследник стокгольмского престола раньше был французским маршалом и сейчас видел в себе возможного преемника Бонапарта. И помимо всех этих подводных течений был еще британский флот, безраздельно господствующий на морях, и растущая заморская империя, обещавшая принести в грядущие десятилетия колоссальные богатства. Неудивительно, что Наполеон чувствовал себя вполне уверенно, пока экипаж катил его по Северо-Восточной Франции на свидание с измученным Эженом. Он лучше, чем кто-либо из его современников, знал о непостоянстве и взаимной подозрительности наследственных монархов, ведь почти двадцать лет он делал из них спицы для колеса государственной власти, ступица которого находилась в Тюильри, и сейчас в его интересах было беспрерывно давить на них, воевать не только пушками и штыками, но и обещаниями, намеками и заверениями. Он был опытным мастером этой игры, и в данный момент целью его усилий стала Вена.
Через месяц после начала наступления он писал своему тестю: «Я полон решимости умереть, если надо, во главе всех честных французов, чтобы не стать посмешищем для англичан или позволить моим врагам восторжествовать надо мной. Пусть Ваше Величество задумается о будущем. Не отбрасывайте плоды трехлетней дружбы, не возобновляйте старые интриги, которые ввергли Европу в бесконечные войны и потрясения. Не приносите в жертву мелким побуждениям счастье нашего поколения и вашей собственной жизни; не жертвуйте истинными интересами ваших подданных и (почему бы мне так не сказать?) члена вашей семьи, искренне привязанного к вам, ибо Ваше Величество может не сомневаться в моей неизменной преданности».
Должно быть, Меттерних, читая это письмо в Шёнбрунне, улыбался. Разве мог он либо его повелитель находить удовлетворение в таких заверениях со стороны человека, дважды за последние восемь лет занимавшего Вену и во втором случае увезшего с собой эрцгерцогиню из рода Габсбургов, родившую ему сына, который, как надеялся отец, увековечит его завоевания?
Три великие армии сближались. Застывшей в ожидании Европе казалось, что происходит увеличенный до гигантских масштабов поединок древнеримских гладиаторов: Россия и Пруссия держат сети, Франция — меч. К северу и югу от поля боя Швеция и Австрия колебались, не решаясь вступить в это состязание в силе и мастерстве. Англия, последний гладиатор, сделала выбор, но находилась слишком далеко от арены битвы и была способна лишь на отвлекающие диверсии. Для объективного наблюдателя борьба казалась крайне неравной: три, а может быть, и пять против одного. Но для ее участников все было не так просто. Человек, наступающий на них, имел репутацию, более чем восполнявшую разницу в численности. Это была далеко не первая проба сил, и в прошлом именно он, а не его противники, всегда выходил победителем.
Глава 4
На Саксонской равнине
Великая Саксонская равнина, на которой разворачивалось гигантское противоборство, представляет собой живописную страну со множеством рек. В 1813 году пейзажи здесь были вполне пасторальными: луга, поля, широкие пастбища среди холмов, дубовые и каштановые рощи, орошаемые притоками Эльбы, которая рассекает равнину надвое. Условия для маневров, особенно кавалерийских, здесь были прекрасные, а население состояло из крестьян, мелких торговцев и ремесленников, которые причиняли так мало беспокойства покорившим их французам, что Наполеон сказал: «Здесь не был убит ни один мой солдат». Летом тут можно было отдыхать и мечтать или же растить хлеб и жирный скот. Старые города процветали, медленные спокойные реки походили своим характером на крестьян. К северу лежала граница Пруссии, а к югу — горы Чехии, соответственно аванпосты немецкого фанатизма и австрийской бдительности, но в местах основных боев, вдоль дороги от Вейсенфельса до Лютцена и от Лейпцига до предместий Дрездена, партизан почти не было, и ситуация, конечно, была не сравнима с теми трудностями, которые испытал Эжен при отступлении из Восточной Пруссии. Беззаботному саксонцу, в сущности, было все равно, кто им правит, пока ему не мешали обрабатывать свое поле и заниматься своими делами, и бедствия его повелителя, вынужденного бежать из собственной столицы — Дрездена, его мало тревожили. Он привык к передвижениям наполеоновских армий и к постою войск во всех городах и деревнях между 1806-м и 1813 годом. Отношения между расквартированными солдатами и хозяевами были в общем дружескими. Позже ветераны Великой армии с ностальгией вспоминали о дававших им кров толстых немцах, и гарнизонная служба в стране, где не было опасностей, зато в изобилии еда, представляла приятный контраст по сравнению с пустынями Египта, Испании и России.
15 апреля Наполеон выехал в экипаже из Сен-Клу. Императора сопровождал его старый спутник Коленкур, привыкший к неожиданным откровениям своего повелителя, так как он проделал вместе с императором эпическое путешествие из Сморгони в Париж, во время которого Наполеон непрерывно говорил обо всем, что приходило ему в голову. Впереди были новые откровения и афоризмы. Устраиваясь на сиденье, Наполеон сказал: «Я завидую последнему бедняку в моей державе. К старости он уже заплатил свой долг стране и может спокойно сидеть дома с женой и детьми. И только одного меня неумолимая судьба снова и снова гонит на поле боя».
Но вздохи императора не взволновали Коленкура. Конечно, верно, что после второго брака Наполеона и рождения законного наследника император начал жаловаться на не дающие ему покоя войны и мечтал, как буржуа, посидеть в шлепанцах у камина, но по сути своей он был человеком действия и всегда им оставался; брошенный вызов никогда его не устрашал. Невзирая на явные недостатки своих новых батальонов, он сохранял прежнюю уверенность в себе. Он так часто и с такой легкостью бил врагов, что их военные перспективы в грядущей кампании не могли его испугать. Пусть ему не хватает тяжелой артиллерии и боевых офицеров, а особенно — кавалерии, чтобы развивать успех, но подчиненные ему генералы были самыми опытными в мире, и среди них были люди, чьи имена уже стали легендой среди профессиональных военных во всей Европе, Америке и на Ближнем Востоке. Даву и Вандамм шли на Гамбург, чтобы усмирить ганзейские города. Ней, герой отступления и идол новобранцев, был уже в поле, выступив из Франции в марте, словно не было 550-мильного марша от Москвы до Гумбиннена. Бертье занял привычное место начальника штаба и спал прямо в огромной карете, мотавшейся туда и сюда по Европе, словно ею правил дьявол. Здесь же были маршалы Макдональд и ветераны Мортье и Удино, а также Виктор, а вокруг них собралась еще сотня воинов, надеявшихся заслужить в грядущей войне маршальский жезл. Суэм, Бертран, Рейнье и Рапп — вот лишь четверо из этой отборной команды ветеранов. В распоряжении императора находился старый друг и опытный артиллерист Мармон, готовился вести в бой своих баварцев Ожеро. В Галиции действовал Понятовский со своими поляками, сохранившими полную верность империи, в целом двенадцать корпусов — достаточно для противостояния русским и пруссакам с их посредственными начальниками: Витгенштейном, Шварценбергом и семидесятидвухлетним Блюхером.
И при всем этом Наполеон, садясь в свой экипаж и завидуя последнему бедняку в своих владениях, мог задуматься о серьезной нехватке боевого материала, так как для молодых призывников даже дойти до Саксонии по пути, в изобилии оснащенном складами, было тяжелым испытанием. Большинству из них не исполнилось и двадцати лет. Они родились в 1793-м и 1794 годах, когда их страну раздирали революция и гражданская война, народ голодал, и потому были не такими выносливыми, как бойцы, покорившие Италию, прошедшие туда и обратно по Синайской пустыне и торжествовавшие при Маренго, Аустерлице, Фридланде и Ваграме.
Господа Эркман-Шатриан[2] в своем превосходном документальном романе «История призывника 1813 года и Ватерлоо» рисуют живую картину переживаний этих мальчишек, попавших в такую передрягу. Оба автора родились в 1822 году и росли среди ветеранов Великой армии, от которых и получили материал для книги. Герой романа Жозеф Берта — домашний мальчик, вдобавок хромой. Его рассказ о сражениях в Саксонии в 1813 году так же точен в деталях, как воспоминания реальных лиц, например капитана Мориса Барре из 47-го пехотного линейного полка или кавалерийского майора Марбо, чье описание наполеоновских войн, с точки зрения младшего офицера, заслужило ему похвалу и наследство ссыльного императора.
Вот как Берта описывает свой первый день в Майнце по пути на фронт: «Из-под арки выкатилось несколько фургонов, и нам объявили сперва по-итальянски, а потом по-французски, что сейчас будут выдавать оружие, и те, чье имя назовут, должны выходить вперед… Каждый вызванный получал саблю, подсумок для патронов, штык и ружье. Их вешали поверх блуз, сюртуков, шинелей, и мы в своих разнообразных шляпах и шапках стали походить на шайку бандитов. Я едва мог тащить свое тяжелое ружье, а подсумок свисал до колен, пока сержант Пинто не показал мне, как укорачивать ремни; он был добрым человеком. Все эти лямки, врезающиеся в грудь, приводили меня в ужас, но тут стало ясно, что наши беды еще не кончились, как я было решил. Прикатил фургон с боеприпасами, и каждому выдали по пятьдесят патронов. Вместо того чтобы велеть нам расходиться и вернуться на квартиры, капитан взмахнул саблей и крикнул: „Правая шеренга, шагом марш!“ Забили барабаны».
Берта не питал иллюзий относительно своей будущей роли рядового в императорской армии. При напоминании о возможной славе он говорит: «Слава — не для нас. Она для людей, живущих весело, которые хорошо кушают и хорошо спят; они танцуют и развлекаются и в придачу получают славу, которую мы завоевываем потом, кровью и перебитыми костями. Таких бедолаг, как мы, куда-то отправляют, и нам повезет, если мы вернемся и сможем работать, лишившись одной из конечностей…» Дальше он описывает отношение гражданских людей всех наций к солдатам-победителям: «И когда те, кто пытался добыть славу, убивая других, проходят мимо с перебинтованными руками… и если так случится, что их носы красные от вина, которым они подбадривали себя на долгом марше под дождем и снегом, про них говорят: „Они же обычные пьяницы… Просто-напросто нищие бродяги!“»
Берта наверняка представляет собой более точный, чем любой другой литературный персонаж того времени, прототип французского призывника эпохи наполеоновских войн, и его едкие отзывы о военной дисциплине найдут отклик в сердцах миллионов людей более поздних поколений, которых кабинетные патриоты отправляли на поиски славы в болота Фламандии и в джунгли Вьетнама и Малайи. «Я выучил, что капрал всегда прав в разговоре с рядовым, сержант всегда прав в разговоре с капралом, старший сержант всегда прав в разговоре с сержантом, младший офицер всегда прав при разговоре со старшим сержантом и так далее вплоть до маршала Франции — даже если он посреди ясного дня заявит, что светит луна или что дважды два равно пяти. Усвоить это нелегко, но здесь очень полезным может оказаться большой стенд, который следует повесить в комнате и время от времени перечитывать, чтобы успокоить свои мысли. На этом стенде перечисляется все, что только может пожелать солдат — например, вернуться в родную деревню, отказаться от службы, спорить со своим командиром и так далее — и после каждого пункта следует напоминание, что он будет расстрелян или, как минимум, получит пять лет каторги с прикованным к ноге пушечным ядром, если сделает это».
Берта, разумеется, вымышленный персонаж, но нам не придется долго искать, чтобы найти его реальный прототип. Капитан 47-го полка Барре, посылая своих новобранцев в первые сражения кампании, записывает: «Вечером 29 апреля, находясь в бивуаке, мы впервые за эту кампанию услышали пушки. Молодой солдат 6-го полка при звуке канонады, раздающейся довольно далеко, взял из козел свое ружье, словно собираясь его чистить, и, уходя, сказал товарищам: „Черт! Какой жуткий звук! Но мне его слушать недолго“. Укрывшись за изгородью, он вышиб себе мозги».
Как говорили старые солдаты, оркестр настраивался. Маршал Ней, Рыжий, как прозвали его солдаты за цвет волос, был уже в поле. Лучшего человека, чтобы вести необстрелянных юнцов в бой, было не найти. Ней воевал почти непрерывно с того момента, как еще до революции был зачислен в гусары, и список его боевых подвигов начинается с Самбр-э-Мёза, когда юные солдаты революции отбросили от границы профессиональные армии. Нею как тактику почти не было равных, но он был полевым офицером, не стратегом. Порой посланцы императора не могли его найти после того, как он входил в соприкосновение с врагом. Он мог с каре пехотинцев отразить атаку кавалерии или оборонять деревню штыками. Рядовые обожали его, и, хотя вспыльчивый характер мешал его дружбе с равными по званию, каждый офицер в императорской армии уважал его храбрость в атаке и стойкость в обороне.
Именно отряды Нея под командованием генерала Суэма первыми подали французским новобранцам пример храбрости. Пробиваясь навстречу армии Эжена на нижней Заале, корпус Нея у Вейсенфельса неожиданно наткнулся на 10 тысяч русских кавалеристов. Французы к собственному удивлению не только отбили кавалерию, но и взяли штурмом батарею из шести пушек, захватив их все. Ней объявил, что никогда не видел такой решительности и доблести у новобранцев. В тот же день взвод из 15 солдат 13-го линейного полка отбил атаку полка прусских гусар, не потеряв ни одного человека.
Тем временем Наполеон, собравший 180 тысяч солдат в Майнце, приближался со своей обычной скоростью и вскоре появился на сцене, перебросив через Заале три моста и переправив через нее значительные подкрепления. Именно здесь, в теснине Риппах около деревни Позерна, Великая армия понесла первую серьезную потерю в кампании, ставшей роковой для многих людей, целое поколение властвовавших в Европе.
Маршал Бесьер, в прошлом парикмахер, а со времен итальянской кампании близкий друг Наполеона, вместе с гвардейскими кавалеристами, которыми командовал в двадцати жестоких битвах, напоролся на пушку и был убит ядром, раздробившим его запястье и грудь. Почти при совершенно таких же обстоятельствах четыре года назад под Эсслингом погиб его соперник маршал Ланн.
Бесьер стал вторым из двадцати шести маршалов, погибших в сражении. На поле боя был убит еще один, а затем последовала длинная полоса насильственных смертей, включая две казни, самосуд и самоубийство. Почти случайная смерть такого ветерана, как Бесьер, показалась мрачным предзнаменованием. Он пользовался всеобщим расположением за мирный нрав и исключительную вежливость, был единственным из маршалов, кто во время революции выступал на стороне роялистов* и заслужил любовь гвардии и своего вождя. Капитан Барре видел, как его тело увозят в тряском фургоне. «В его лице император потерял верного друга, старого и доблестного товарища по оружию, — говорит он, добавляя: — Смерть этого достойного маршала сильно меня опечалила, ибо я долгое время служил под его началом; он был очаровательным и учтивым человеком».
Этот отзыв младшего офицера о маршале раскрывает нам тайную силу наполеоновских армий: крепкие связи личной дружбы между высшими и низшими в Великой армии — явление для того времени уникальное, даже среди ветеранов Легкой бригады Пиренейской армии Веллингтона, и внесшее серьезный вклад в почти непрерывную цепь французских побед с 1792-го по 1814 год.
В самой гуще забот, сопровождавших начальный этап кампании, Наполеон нашел время отправить вдове Бесьера следующее послание: «Моя кузина! Ваш муж погиб на поле чести. Потеря, которую понесли вы и ваши дети, конечно же велика, но моя еще больше. Герцог Истрийский (титул Бесьера. —
Но истинную эпитафию произнес Ней, боевой товарищ погибшего маршала. Глядя на тело человека, вместе с которым они сражались плечом к плечу еще капитанами, он сказал: «Это наша судьба. Это красивая смерть», — и отправился к своим юным солдатам, чтобы вести их по равнине к Лейпцигу.
Эжен теперь был рядом с Великой армией, и 2 мая оба войска встретились около обелиска, воздвигнутого на месте смерти протестантского «северного льва», шведского короля Густава Адольфа, чья армия встретила и разбила армию Католической лиги при Лютцене в 1632 году*.
Чтобы попасть сюда и соединиться с главными силами, Эжен совершил чудеса не столько доблести, сколько изобретательности. Еще с того момента, как в январе Мюрат бросил остатки армии 1812 года на Балтийском побережье, Эжен упорно собирал войска, отбивал атаки, изо всех сил старался сдержать подъем патриотического духа в Пруссии и постепенно отступал на юго-запад, оставляя ненадежные позиции. Он образцово выполнял свои обязанности, отправлял всех больных в госпитали и писал бесчисленные письма родителям, пристававшим к нему с расспросами о судьбе их сыновей во время великого отступления.
Закрепившись в конце января в Познани, Эжен провел первый смотр сил. Среди окружавших — многие из них находились на грани смерти, остальные были физически и духовно измождены ужасающими лишениями отступления — было много старших как возрастом, так и опытом, но все они подчинились ему, как в начале итальянской кампании 1796 года Бонапарту подчинились ветераны Массена и Ожеро. Здесь были генерал Роге, по-прежнему приверженец жесткой дисциплины, генералы соответственно саперных войск и гвардейской артиллерии Эбле и Ларибуазьер, а также маршалы Бертье, Лефевр и Ней, все, за исключением последнего, утомленные и больные, страдающие от того, что в следующем поколении получит названия контузии и военной усталости. Генерал Эбле, который с крайним напряжением сил навел переправу и спас армию на Березине, умер в кенигсбергском госпитале, а за ним последовал и Ларибуазьер, потерявший сына в Бородинской битве. Закаленный старик Лефевр, когда-то командовавший конвоем, который вернул короля Людовика и Марию Антуанетту в Париж после их неудачного бегства в Варенн, также оплакивал гибель любимого сына, а блестящий Бертье находился в нервном шоке. Они держались, но непрестанно ворчали. Эжен решился на смелый ход. Он отправил всех старших офицеров, способных передвигаться, в отпуск, избавив себя от потока непрошеных советов, и после этого в окружающем его хаосе начал появляться какой-то порядок. Оставив Польшу, он перебрался в Берлин, а потом в Магдебург, где под его начало пришли подкрепления и артиллерия, и его войско снова начало походить на боевую силу. Из Парижа по-прежнему шли советы, иные из них дурацкие. Наполеон писал: «Если прусские города не сдаются, их следует сжигать!» Эжен был слишком практичным, чтобы таким способом напрашиваться на неприятности. Он продолжал планировать и импровизировать, пока не собрал под своей командой чуть больше 50 тысяч человек и 150 пушек. Если бы император последовал совету маршала Макдональда, который тот дал под Новый год, то его силы были бы гораздо больше. Маршал-шотландец заблаговременно предвидел отступление за Одер и Эльбу, а может быть, и за Рейн, и предложил бросить крепости Данциг, Замоск, Модлин и Пиллау. Но к его совету не прислушались, и во всех этих местах, а также в Штеттине, Торуне, Торгау, Кюстрине и нескольких других укрепленных пунктах, были оставлены гарнизоны из ветеранов. Таким образом Великая армия принесла в жертву сто тысяч человек, которые могли бы решить исход осенней борьбы. Наполеон, до того сторонник сосредоточения войск, вырыл своей армии могилу, отказавшись от такой тактики во время отступления к Рейну. Из этих изолированных частей, раскиданных по всей Европе, можно было бы собрать огромную армию опытных бойцов, чтобы защищать границы Франции.
К апрелю Эжен находился на нижней Заале, и его суровое одиночество близилось к концу, но в этот момент враг вошел в Дрезден и приготовился набросить свою сеть на приближающиеся главные силы. Союзникам, выступившим на Лейпциг, должно быть, казалось, что еще одно усилие закончит то, чего не завершили русские морозы и не удалось всем предыдущим коалициям, — свержение и пленение человека, который еще с весны 1796 года поставил всю Европу с ног на голову.
Новая Великая армия, двигавшаяся с запада по открытым равнинам в сторону Лейпцига, насчитывала 145 тысяч пехотинцев при 372 пушках, но всего лишь 7500 кавалеристов.
Центр занимал Третий корпус Нея силой пять дивизий, состоявших почти исключительно из новобранцев, чей боевой опыт ограничивался стычкой при Вейсенфельсе. Выступив из Лютцена, где в ночь с 1-го на 2 мая располагался его штаб, Наполеон с генералом Лористоном направились прямо на Лейпциг, не ожидая серьезного сопротивления и тем более прямой атаки, поскольку Наполеон полагал, что основные силы врага стоят в городе. Мармон и Бертран с большей частью гвардии были пока что на западном краю равнины, но спешили на помощь. Еще дальше к северу находился Эжен вместе с Макдональдом и еще одним сильным пехотным корпусом, направляясь к Эльстеру.
В девять часов утра 2 мая началось общее наступление на Лейпциг. Лористон, ушедший вперед, мог видеть в подзорную трубу пригород Лейпцига Линденау. Мальчишки Нея, расположившиеся в цепочке деревень — Кайе, Эйсдорфе, Ране, Кляйн-Горшене и Гросс-Горшене, — варили суп среди выстроившихся вдоль длинных улиц домиков, садов и огороженных пастбищ. Пасторальный, ласкающий глаз пейзаж, который к ночи превратится в сцену ужаса и опустошения.
Крайняя нехватка кавалерии лишила Великую армию глаз. Наполеон, как оказалось, весьма заблуждался относительно местонахождения врага. В двух милях от центра Великой армии за невысокими холмами собралась элита русско-прусской армии, переправившаяся через Эльстер в два часа утра.
Стратегия союзников была проста до прямолинейности; им представилась уникальная возможность исполнить ее. Номинальными командирами были царь Александр и прусский король, но фактически армию возглавляли Витгенштейн и пожилой Блюхер. Их целью было удержать Лейпциг отрядом из 5000 человек и ударить в фланг французам с севера, разрезав их армию на две равные части и загнав восточную, дальше всего продвинувшуюся половину, в Эльстер. Осуществив это, они могли спокойно расправиться с резервами, подходящими с запада, со стороны Вейсенфельса и Наумбурга.
Этот план весьма пришелся по душе импульсивному старому вояке Блюхеру. Вместе с ним в то солнечное майское утро были два знаменитых лейтенанта Шарнхорст и Гнейзенау (в честь которых были названы два неуловимых немецких линкора во Второй мировой войне), и для Шарнхорста Лютценская равнина станет концом пути. 80-тысячное войско, подкрепленное грозной артиллерией и двадцатипятитысячной отборной кавалерией в резерве, построилось в четыре плотные колонны и обрушилось на ничего не подозревающий Третий корпус. Битва началась с ужасной канонады, пробивавшей бреши в рядах французских новобранцев. К семи утра союзники полностью развернулись и беглым шагом наступали на деревни. Самое позднее к девяти битва должна была закончиться, а Великая армия уничтожена одним ударом. То, что этого не случилось и французы к сумеркам сумели превратить неизбежную катастрофу в скромный триумф, произошло вследствие двух факторов — присутствия гениального военачальника и доблести толпы мальчишек, получивших боевое крещение в таком огне, который бы ужаснул армию ветеранов.
Все свидетели Лютценской битвы описывают первую канонаду как одну из самых ужасных во всех наполеоновских войнах; здесь, на равнине, не было никакой защиты от дождя снарядов, обрушившегося на неопытную пехоту. Люди падали десятками, но никто не покинул рядов, и после каждого опустошительного залпа призывники строились и медленно отступали, собираясь в деревнях. Потом, потеряв убитыми и смертельно раненными почти треть людей, Третий корпус сумел выдержать и отбросить несколько массированных атак пехоты и бесчисленные кавалерийские налеты. Невзирая на отчаянную храбрость, французы полегли бы, если бы не стены деревенских домов, к которым их под неослабевающим огнем вели офицеры и сержанты.
К одиннадцати утра каждый амбар, коттедж, загон для скота и свинарник превратился в маленькую крепость. Снова и снова героическая пехота Блюхера штурмовала штыки новобранцев, орудуя палашами и прикладами ружей; снова и снова налетали гусары и казаки с саблями и пиками; но хотя французы медленно отступали, это было не бегство или хотя бы намек на бегство. Гросс-Горшен и Кляйн-Горшен были взяты, отбиты и снова потеряны, Кайя захвачена, а деревушки Рана и Штразидель на западном краю периметра завалены трупами. Две деревни горели, к ужасу раненых, но бой продолжался вихрем крохотных побед и миниатюрных катастроф, среди которого генерал Жерар, получивший несколько ран, отказывался покинуть поле боя и держался в ожидании помощи, которая, как он знал, должна прийти. Рядом с ним, сражаясь с доблестью гвардейцев, стояли все, что остались от двадцати тысяч мальчишек, едва овладевших мастерством заряжать и разряжать ружья, но сейчас они отражали все попытки оттеснить их с поля боя. Их доблесть — наследие революционной и наполеоновской традиций — спасла армию.
Наполеон ушел уже довольно далеко к Лейпцигу, когда справа от себя услышал грохот близкой канонады союзников. Его реакция была реакцией молодого Наполеона, ошеломившего мир под Лоди, Риволи и Арколой. В России о нем говорили, что он уже не тот, что власть, домоседство и возраст иссушили его жизненные силы и притупили его острую проницательность. Что это мнение ошибочно, стало ясно уже через несколько секунд. Без малейшего колебания, не дожидаясь гонцов с донесениями или мнения ближайших соратников, которое придало бы ему уверенности, Наполеон принял решение. Союзники нанесли мощный удар в попытке разрезать армию, растянутую более чем на тридцать миль по дороге и равнине, надвое. Значит, нужно остановиться, развернуться и лично возглавить фланговую контратаку, задержав натиск союзников на Третий корпус, пока Мармон и Бертран не смогут ударить справа, Лористон слева, и затем Макдональд тоже справа. Тем временем с центра решительный удар нанесут шестнадцать батальонов Императорской гвардии и восемьдесят орудий под личным командованием императора.
Но сперва следовало что-то сделать, чтобы спасти Третий корпус, и Ней галопом отправился собирать новобранцев. «Кавалерии у нас нет, придется обходиться пехотой, как в Египте», — сказал Наполеон и начал отдавать четкие и подробные приказы всем находившимся поблизости командирам. На юг, запад и север помчались адъютанты, но, прежде чем кто-либо из них выполнил задание, Ней уже был среди своих обороняющихся рекрутов, переползая от одного места к другому и выкрикивая оскорбления врагу голосом, которым он отбил сотни атак на арьергард во время отступления по русским равнинам полгода назад.
Эффект его присутствия, как говорит свидетель, был волшебным. Рыжий был здесь, и о бегстве или отступлении больше никто не думал. Помощь шла, и Ней знал, что, если он продержится, ситуация изменится не в пользу людей, уже уничтоживших половину его корпуса, но знал он также, что окружение атакующих силами Макдональда, Лористона, Бертрана и Мармона займет какое-то время и что император сможет осуществить сильный контрудар в центре лишь после полудня. Оставался только один выход — удерживать горящие руины деревень остатками каре, гибнущими от выстрелов, пик и штыков.
Капитан Барре, сражавшийся с дивизией на правом краю поля боя, оставил нам живую картину того, что приходилось испытать офицеру одного из уцелевших каре в течение этих тяжелейших часов. Он удерживал строй своих мальчишек под шквальным огнем, выбивавшим одного офицера за другим, и под мощными кавалерийскими атаками в промежутках между залпами. Менее чем через час битвы Барре, до того пятый капитан в батальоне, стал его командиром. Три с половиной часа бойцы не знали ни мгновения передышки. Поредевший батальон медленно отходил к деревушке Штр азид ель. К тому времени одна только часть Барре потеряла сорок три солдата и почти всех офицеров. Сам Барре получил две раны, причем одну из них нанесла попавшая ему в лицо оторванная голова младшего лейтенанта. Он даже узнал человека, чья кровь залила его: «…Очень милый юноша, который, за два месяца до того покидая Ecole Militaire[3], сказал: „К тридцати я буду полковником или погибну“».
В те минуты Барре думал, что бой проигран, но майор, только что прибывший из Испании, уверял его, что победа близка, указывая на колонны Четвертого корпуса Бертрана и Пятого корпуса Лористона, обрушившиеся на врага с крайних левого и правого флангов. Майор рассудил верно. Менее чем через час остатки батальона Барре пошли вперед и отбили захваченные деревни, понеся новые потери под новыми залпами.
Сеть была брошена, но враг оказался гораздо проворнее. К 2.30 пополудни маневры, намеченные императором, были выполнены. Еще через два часа Бертран и Мармон сомкнулись на правом фланге, а Лористон громил правое крыло врага. Маршал Макдональд, не в состоянии наступать на равнине без кавалерии, описывает яростные атаки отчаявшейся русской конницы на его корпус. Все они были отбиты с тяжелыми потерями, и генерал Латур-Мобур* предложил осуществить контратаку своими смехотворно маленькими кавалерийскими силами, но осторожный Эжен не позволил ему этого.
К 5.30 все было готово для атаки по центру. Молодая гвардия построилась в четыре плотные колонны; Старая гвардия и гвардейская кавалерия всячески ее поддерживали. Генерал Друо привел восемьдесят пушек, и вся колонна пошла вперед как боевой таран. Ничто бы не устояло на ее пути. Рана, Гросс-Горшен и Кляйн-Горшен были взяты штурмом, и русские резервы не могли удержать натиск. Врага ярд за ярдом оттесняли к Эльстеру, и только нехватка кавалерии у французов не позволила довести дело до полного разгрома.
Несколько человек, имевших возможность наблюдать за Наполеоном во время этой атаки, оставили свидетельства о его личном участии в сражении и воодушевляющем эффекте, который оно оказывало на молодых бойцов. За двадцать лет, проведенных на войне, он никогда не подвергал свою жизнь такому риску, мчась туда-сюда среди пуль и ядер, летящих со всех сторон. Мармон, «впоследствии недруг Наполеона», отдает должное его храбрости и находчивости и говорит, что даже умирающие, завидев императора, приветствовали его. Нет никаких свидетельств, чтобы правители союзных держав когда-либо вели себя подобным образом, хотя Блюхер сражался со своей обычной доблестью, а его лейтенант Шарнхорст в 6.30 получил смертельную рану.
Новобранцы, залегшие среди руин деревень, узнавали о ходе французской контратаки по приближающейся пальбе гвардейской артиллерии. К 7.30 все кончилось. Враги переправились за Эльстер, прикрывая свой отход кавалерией. Преследовать их было невозможно, и они спокойно отступили к Лейпцигу, а затем к Дрездену. Но для французов победа оказалась пирровой. Их потери убитыми и ранеными составляли более 20 тысяч человек, в большинстве своем из Третьего корпуса Нея. Потери союзников были меньше — приблизительно 12 тысяч. Отмечая стойкость новобранцев, Наполеон сказал: «В моих юных солдатах я нашел всю доблесть моих старых товарищей по оружию. В течение двадцати лет, что я командую французскими войсками, я никогда не видел такой храбрости и преданности».
На рассвете 3 мая император объехал поле. Друзей и врагов, еще подававших признаки жизни, свезли в амбары на перевязку, а затем отправили в госпитали Лейпцига и Вейсенфельса. Среди погребенных с военными почестями по приказу императора оказался молодой прусский солдат, найденный в обнимку с флагом, который он защищал до конца. Флаг был похоронен вместе с ним.
Глава 5
«Ни пушки! Ни пленника!»
Между Вейсенфельсом, где раздались первые выстрелы, и Бреслау, где через тридцать четыре дня закончился первый этап кампании, протекает десять рек, в том числе три — широкие потоки даже в это время года, а остальные — мелкие притоки Заале и Одера. И все их форсировала французская армия, движущаяся вперед лавина жаждущих победы конных и пеших, ветеранов и новобранцев, с величайшими командирами той эпохи во главе, подстегиваемые боевой доблестью своего поколения кирасиры, драгуны, уланы и гусары, летучая артиллерия с легкими пушками и зарядными ящиками, усатые гренадеры гвардии и рекруты, потеющие под тяжестью ранцев, — все шли на восток, но слишком медленно и неуклюже, чтобы охватить армии царя Александра и Фридриха Вильгельма Прусского, отступающие к силезской границе и северному отрогу Чешских гор, пограничных с Австрией. На окровавленной равнине Лютцена Наполеон восторжествовал над врагами, но решительная победа ускользнула от него. Теперь ему был нужен новый Аустерлиц, триумф, который заставит Европу согласиться на лучшие условия, которые она сумеет выторговать у человека, еще несколько недель назад казавшегося раненым гигантом, окруженным врагами и предателями. Нейтральные государи и сатрапы по всему континенту выжидали в мучительных колебаниях, пока три армии передвигались по огромной центральной равнине. Из столицы в столицу мчались курьеры с предложениями и контрпредложениями. В лагере союзников царило уныние и взаимное недоверие, а при дворах немецких князей и герцогов — замешательство и смущение. Меттерних в Вене обдумывал все имеющиеся возможности в попытке найти решение на любой случай. В Штральзунде бывшего маршала Бернадота, ожидавшего британских субсидий, одолевала неприятная мысль, что, может быть, он все-таки поставил не на ту лошадь.
Итог великой Лютценской битвы был скорее политическим, а не военным: на смену решительности пришли колебания. Ложная заря надежды светила и французам и союзникам. Армии встретились и померились силами, но хотя сейчас две из них отступали, а третья наступала, все три по-прежнему находились в поле, и каждая получила подкрепления, более чем возместившие бреши, пробитые артиллерийскими залпами, кавалерийскими атаками и убийственными столкновениями пехотинцев, которые завалили трупами разрушенные деревни на равнине. Австрия, лихорадочно вооружавшаяся, оставалась потенциальным посредником. Швеция, с ее опытной армией, держалась в стороне. Веллингтон и его закаленные в боях англичане и португальцы продолжали наступать на Пиренейском полуострове. Ничего не было решено — и не будет решено, пока равнины Саксонии не обагрятся кровью полумиллиона человек.
Исход Лютценской битвы прибавил решимости только одному человеку, королю Саксонии, выделявшемуся среди марионеточных монархов тем, что он единственный видел в Наполеоне не нейтрального благодетеля и не деспота, а друга.
Когда русско-прусские силы заняли его столицу, король бежал в Прагу. Сперва дрезденцы приветствовали пришельцев как освободителей, но теперь бюргеры оказались в точно таком положении, как жители Гамбурга ранней весной. Человек, которого они считали беглецом, стоял у их ворот с победоносной армией. К счастью для горожан, их повелитель присутствовал здесь и мог вступиться за подданных. Побитые освободители ушли за Эльбу и за Шпрее к Баутцену, где окопались, построив за городом укрепления; их арьергард расположился на лесистой возвышенности, а левое крыло опиралось на Чешские горы. Девятый корпус маршала Макдональда шел вперед, преодолевая разрушенные пролеты мостов при помощи лестниц, и пробился к берегам Шпрее. За ним следовал Эжен, написавший весьма вежливое письмо королю Саксонии, в котором извинялся за то, что приходится «воевать во владениях Его Величества», а после него шла вся Великая армия, две грозные боевые колонны под командованием маршала Нея и самого Наполеона. 8 мая, через шесть дней после победы при Лютцене, император вступил в Дрезден.
Крайним напряжением сил майнская и эльбская армии были полностью перегруппированы. Северную колонну Нея, состоявшую из Второго, Третьего, Пятого и Седьмого корпусов — 80 тысяч пехотинцев и 4800 кавалеристов, — возглавляли маршал Виктор и генералы Лористон и Рейнье. Наполеон, наступающий по более южной дороге, вел гвардию, гвардейскую кавалерию и Четвертый, Шестой, Девятый и Двенадцатый корпуса под командованием соответственно генерала Бертрана и маршалов Мармона, Макдональда и Удино — первоклассных солдат с двадцатью годами активной службы за плечами. Кавалерийские силы этой армии составляли 12 тысяч, а ее пехотные полки вместе с гвардией — 107 тысяч человек.
Несмотря на временное численное преимущество, Наполеон по-прежнему был весьма склонен к компромиссу, если его удастся достигнуть минимальной потерей территории и престижа. Именно с таким настроением он встретил прибывшего в лагерь австрийского эмиссара и отправил к царю своего опытного дипломата Коленкура. Он считал возможным использовать на благо Франции недоверие Австрии и разногласия между союзниками.
Как выяснилось, его оптимизм был чрезмерным. Противники, сильно потрепанные в поле, тем не менее не были готовы уступать императору победу, в то время как Меттерних, ведя тонкую игру, продолжал заламывать невозможную, по мнению Наполеона, цену за австрийский нейтралитет — ни много ни мало как восстановление власти Габсбургов в Иллирии и Далмации на Адриатике, вывод французских войск из Польши и Нидерландов и независимость ганзейских городов на севере. Такую цену император не был готов платить даже за поражение, и переговоры на эту тему превратились в пустую болтовню.
В русском лагере за Баутценом русские дипломаты просто отказали Коленкуру в аудиенции царя, по-прежнему настаивая, чтобы все переговоры о мире велись через Австрию. Трения среди врагов Франции были еще не слишком велики, но Наполеон, оценивая в Дрездене текущую ситуацию, решил, что еще одна крупная победа решит его проблемы, вызвав раскол новой коалиции и в третий раз после 1800 года оставит архиврага императора, Великобританию, в изоляции. Имея это в виду, он изучил военные карты и отправил свои батальоны в наступление. Если удастся охватить русско-прусскую армию в Баутцене и ударить на нее с флангов, он сможет диктовать условия, как диктовал их в 1807 году в Тильзите, а затем весной 1809 года после Ваграма. Под напором армии Нея с северо-запада и мощным ударом самого императора в центре союзники вынуждены будут отступить на австрийскую территорию, а тогда удастся разоблачить предательство императорского тестя. Если Австрия действительно нейтральна, беглые армии будут разоружены. Если же Меттерних убедит нерешительного Франца начать войну, французская гвардия обрушится на Вену неудержимой лавиной, и тогда вся Европа, включая Швецию Бернадота и уделы немецких князьков, будет вынуждена сделать выбор в пользу императора. Снова восстановив контроль над Европой, французские ветераны смогут вернуться на Пиренейский полуостров и загнать Веллингтона в Португалию. Еще одно усилие — и дело сделано. Будущее династии будет обеспечено, и триколор станет развеваться от Вислы до Торрес-Ведрас. Нею был отправлен приказ оставить два корпуса для прикрытия Берлина, а остаток армии сосредоточить у Баутцена. Сам же Наполеон со своей гвардией и четырьмя корпусами вышел из Дрездена, направляясь точно на восток к Шпрее.
Принц Эжен, вице-король Италии, в письме к своей обожаемой жене Августе, дочери баварского короля, сообщал, что собирается подать прошение о месячном отпуске и ожидает получить его в течение восьми дней. На самом же деле он получил целых два месяца, даже не подавая прошения, поскольку по прибытии в Дрезден сразу был послан в Италию собирать новую армию. Наполеону не меньше, чем новобранцы в казармах, была нужна убедительная демонстрация, и он приложил все усилия, чтобы его пасынок четко понял ситуацию. «Собирай войско открыто, — сказал император, — и позаботься, чтобы в Австрии наверняка узнали о твоей деятельности». Новая Итальянская армия, набранная на западном фланге империи Габсбургов, должна была обеспечить нейтралитет Меттерниха, пока судьба Европы решается на Шпрее. Это был превосходный ход, но сразу после него Наполеон сделал психологическую ошибку, которая в итоге стоила ему кампании.
Помня о невеликих стратегических талантах Нея, он послал ему советника в лице швейцарского военного теоретика, генерала Жомини. Учитывая темперамент Нея, выбор был особенно бестактным. Ней вообще не любил теоретиков, а Жомини скорее, чем любой из них, привел бы маршала в ярость, потому что его Ней терпеть не мог и не доверял ему.
Взаимоотношения двоих этих людей когда-то были очень тесными. Именно Ней стал покровительствовать хитроумному офицеру-наемнику, который пропагандировал свои трактаты о военном искусстве во французских лагерях в эпоху консулата. Потом они сотрудничали в Швейцарии, а еще позже, когда намечалось вторжение в Англию, Жомини стал начальником штаба Нея в булонской армии вторжения. Но с тех пор маршал и генерал постоянно ссорились, и теперь Ней рассматривал присутствие Жомини как сомнение в своих способностях военачальника. Очень чувствительный, когда речь шла о его военной репутации, Ней был раздосадован таким назначением. И в грядущие решающие дни его недовольство приведет к очень серьезным последствиям на поле боя.
Рассчитывая на своевременную поддержку на левом фланге, основная часть Великой армии приближалась к Шпрее, где авангард Макдональда уже имел возможность познакомиться с сильными позициями русско-прусской армии. Ожидая прибытия Наполеона, маршал прибег к проверенной временем уловке, чтобы враг принял его войско за главные силы французов. Он приказал разжечь на левом берегу реки бесчисленные костры. Неизвестно, обманул ли этот прием союзного главнокомандующего Витгенштейна, но, во всяком случае, тот не стал рисковать. Получив под Баутценом подкрепления в виде 16 тысяч русских солдат под командованием Барклая-де-Толли (одного из героев 1812 года) и 11 тысяч пруссаков во главе с Клейстом, союзники не высовывали носа из своих траншей, не более чем демонстрируя готовность к сопротивлению, когда французы вели разведку их позиций. Это было 19 мая, через семнадцать дней после Лютценской битвы и через двадцать один день после первой стычки у Вейсенфельса.
План Наполеона был так же прост, как и большинство его крупных наступлений. Для наполеоновской стратегии нехарактерны усложнения ни в замысле, ни в исполнении. Обычно она сводилась к тщательному выбору места главного удара, сосредоточению сил, достаточных для осуществления решительной атаки, и приведению в расстройство главных сил врага ударом по самому слабому сектору его обороны. Но во всех великих битвах Наполеона в конечном счете все зависело от точного расчета времени, и именно этот фактор стал решающим 20-го и 21 мая 1813 года в Баутцене. Здесь все шло по плану, кроме времени, а к этому единственному изъяну в операции привели две прошлые ошибки, в которых отчасти был повинен сам Наполеон. Первая заключалась в неверной оценке расстояний; ответственность за это должен делить начальник штаба Бертье. Вторая — непродуманное назначение Жомини в советники Нею. Эти, казалось бы, незначительные неточности в безупречном во всех иных отношениях плане битвы в конечном итоге повлияли на весь ход истории XIX века.
Посланный Нею приказ отменял предыдущее указание направить два корпуса (Виктора и Рейнье) на Берлин и требовал от маршала идти со всеми своими силами на Вайсенберг, городок на правом крыле союзников, чуть позади их позиций. Однако Нею приказывалось задержаться в Прайтице, местечке в нескольких милях от Вайсенберга, чтобы скоординировать нападение на пруссаков с фронтальной атакой Наполеона из Баутцена. Если бы план удался — а для неудачи не было никаких оснований, — вся русско-прусская армия была бы загнана на территорию Чехии, подвластную Австрии, а придумать более невыгодное место для бегущей армии трудно. Поскольку Австрия в данный момент не могла и не хотела поддержать союзников, непосредственным результатом их поражения мог быть только мир на французских условиях. И не было бы ни Лейпцига, ни отречения, ни Ватерлоо и ссылки на остров Святой Елены.
Но план провалился, и провалился он потому, что Наполеон не принял в расчет более ранний приказ Нею отправить половину его армии на Берлин. К тому времени, как Ней получил новый приказ, Седьмой корпус Рейнье был остановлен, а Второй корпус Виктора находился в Зенфтенберге, в пятидесяти милях от Баутцена. Обоим командирам были немедленно отправлены приказы идти на соединение с главными силами, но до их прибытия у Нея оставалась только половина людей, а времени почти не было. Тем не менее Ней, как человек, которого всегда манит артиллерийская канонада, выступил 21 мая в 4 часа утра и через шесть часов был в Прайтице, где сразу столкнулся с бдительным Блюхером и ввязался в бой. Если бы Рейнье и Виктор находились на расстоянии удара, это могло бы оказаться удачей. Они двое напали бы на Вайсенберг в тылу врага, пока Ней и Лористон отвлекали бы внимание пруссаков, и правое крыло союзников в конце концов было бы оттеснено к центру позиций, которому и без того приходилось туго. Но Рейнье находился за тридцать пять миль в Хойерсверде, а Виктор — в пятнадцати милях к северо-западу в Зенфтенберге, и никто не мог зайти в тыл Блюхеру, который, сражаясь со своим обычным упорством и имея преимущество в кавалерии, отступил и ушел из подготовленной Наполеоном ловушки.
Тем временем удача в Баутцене, похоже, улыбалась французам. Стычки происходили уже 19 мая, а утром 20 мая началась главная атака. Маршал Макдональд устремился через Шпрее по восстановленному мосту, а Бертран и Мармон последовали за ним по подмостям и понтонам. Бертран встретил серьезное сопротивление Барклая-де-Толли, но к трем часам дня надежно закрепился на правом берегу, и союзники, теснимые по всему фронту, отступили к своим укреплениям за городом. К шести вечера стрельба утихла, но Наполеон, предполагая, что на следующее утро последует неотразимый удар Нея с севера, просидел всю ночь над картой, диктуя приказы. В восемь часов утра 21 мая, продумав диспозицию до мельчайших деталей, он отдал приказ к началу атаки и улегся спать на груде шкур в своей палатке*.
Второй день боя оказался для французов еще более счастливым, чем первый. Царь Александр, вмешивавшийся в диспозиции своих генералов, подыграл Наполеону, предполагая, что целью императора было оттеснить его на север, подальше от австрийской территории, а не на юг, прямо туда, и услужливо перевел свои главные силы в центр и на левый фланг, сильно ослабив крыло Блюхера. Маршал Удино, чья воинская репутация уступала только Нею (в наполеоновских войнах он получил тридцать четыре раны), при сильной поддержке Макдональда, Бертрана и Мармона обрушился с гвардией на центр союзников. Сопротивление было делом безнадежным, и русские начали поспешно отступать. Именно в этот момент появление Нея с севера смяло бы весь фронт союзников и загнало их в чешские ущелья. Но Ней не пришел. Маршалы не видели слева от себя ни дыма батарей Нея, ни признаков того, что крыло Блюхера теснят к центру. Вместо этого происходило только общее отступление. Союзники под напором французов отходили не к югу, как ожидалось, а точно на восток, к Герлицу на реке Нейсе.
За неудачей Нея захлопнуть ловушку стояло гораздо больше, чем нехватка солдат, вызванная отходом Рейнье и Виктора на дальний берег Шпрее. В то судьбоносное утро Ней находился в угрюмом настроении и демонстрировал свое недовольство буквальным выполнением приказов — едва ли не самое глупое, что может сделать независимый полководец, принимающий участие в комбинированной операции на поле боя. Наполеон велел начинать атаку в полдень, и, когда Жомини, видя полный успех в центре, настаивал на немедленной атаке всеми силами до последнего человека и последней пушки, Ней отказался. Много лет назад, в йенской кампании 1806 года, его упрекали за излишнее рвение, и, возможно, он помнил об этом, но более вероятно, что его упрямство было вызвано присутствием наемника-швейцарца, дающего непрошеные советы. Он дотошно выполнял приказы императора, все сильнее и сильнее увязая в сражении с Блюхером, пока даже этот полководец, вовсе не славящийся военной проницательностью, не разгадал план Наполеона и не приготовился к быстрому отступлению. Глядя на юг, он мог оценить продвижение сил Удино на левом фланге и в центре, и вскоре стало очевидно, что остался лишь один выход — поспешное отступление к Нейсе. Для Блюхера, известного своей нелюбовью к каким бы то ни было отступлениям, решение было нелегким. Всем своим существом он ненавидел французов, и его понятия о стратегии ограничивались свирепыми атаками по центру, отчего его даже прозвали при жизни Генерал Вперед. Но в данном случае альтернативы прекращению боя и отступлению не имелось, а сделать это он мог, поскольку, в отличие от противника, у него было много кавалерии. Он отступил, а вслед за ним отступили русские центр и левое крыло, двигаясь на восток вдоль австрийской границы к Силезии. К вечеру поле боя осталось за французами, но на что им было это поле? Французская пехота совершенно выдохлась. Кавалерии, чтобы довершить разгром побитого врага, как под Йеной, Аустерлицем и Ваграмом, у них не было. Все, на что они были способны на следующий день (22 мая), — отправить в погоню гвардейскую кавалерию под командованием генерала Брюйера, и в этот момент батарея, прикрывавшая отступление союзников, двумя выстрелами нанесла французам три тяжелых удара.
Первое ядро смертельно ранило Брюйера, блестящего кавалерийского командира, который был серьезно ранен четыре года назад во время аналогичного преследования после Ваграма. Второе ядро оказалось еще более смертоносным. Отскочив от дерева, оно убило генерала Киршенера, а затем поразило обер-церемониймейстера двора Дюрока, одного из старейших и любимейших товарищей Наполеона по оружию.
Из всех легендарных фигур Великой армии Дюрок — самый привлекательный. Добрый, дружелюбный, абсолютно преданный, открывший счет своим подвигам еще в дни первой итальянской кампании, он пользовался любовью и обожанием всего наполеоновского штаба. Его принесли на маленькую ферму и позвали к умирающему императора. За три дня боя погибло около двадцати тысяч человек, но ничья смерть не задела Наполеона так глубоко, как смерть Дюрока. Хирург сказал ему, что надежды на излечение нет, и он отвернулся. «Не беспокойте меня до завтра», — пробормотал он и побрел в свою палатку. Дюрок умер в ранние часы 23 мая, и Наполеон заплатил владельцу фермы, где лежало тело великого маршала, 800 фунтов в пересчете на английские деньги, приказав, чтобы пятая часть этой суммы была истрачена на памятник Дюроку. Остальное должно было послужить компенсацией за повреждения, причиненные ферме во время боя. Тело Дюрока, вместе с телом другого популярного солдата, маршала Бесьера, убитого под Лютценом, впоследствии было перевезено во Францию и похоронено в Доме инвалидов, но деньги, оставленные на памятник и на ремонт фермы, той же осенью оказались в карманах наступающих союзников.
Смерть друга привела Наполеона к такой депрессии, которая поразила людей, с ранней юности сделавших войну своей профессией, и, возможно, как-то повлияла на заключение временного перемирия. Сперва Ланн, в 1809 году под Эсслингом, потом Бесьер под Лютценом, а теперь Дюрок. Старые товарищи по Италии исчезали со все возрастающей скоростью, и Наполеон, осматривая поле и подсчитывая цену очередной победы, которая не стала решающей, мог принять решение перебраться за стол переговоров.
Тем временем Великая армия шла на восток. Наполеон мрачно заметил: «Ни пушки! Ни пленника! Эти люди не оставляют мне ничего, кроме гвоздей!» Удино был оставлен сзади — собирать своих солдат и двигаться на север, на Берлин. Остальные, воссоединившись с Неем, пересекли реку Кацбах по направлению к Яуэру, а союзники отступили за Бреслау на Одере. 29 мая пришла весть, что Даву и Вандамм вошли в Гамбург, а 1 июня, достигнув Бреслау, Наполеон решил согласиться на предложение о перемирии до 20 июля, позже продленное до 16 августа с целью провести всеобщую конференцию в Праге.
На последнем этапе наступления французская армия прошла через деревню, где в апреле умер русский фельдмаршал Кутузов — «старый северный лис», как называл его Наполеон. Императора нельзя обвинить в недостатке уважения к доблестным противникам, и, хотя Кутузов сделал больше, чем кто-либо другой, для его изгнания из Москвы за Неман полгода назад, Наполеон не питал злобы к старому воину и приказал воздвигнуть памятник в его честь.
Младших офицеров, сержантов и рядовых, шагающих в погоне за врагом по залитым солнцем дорогам, через цветущие луга, не могла не радовать перспектива перемирия. Капитан Барре из третьего батальона 47-го линейного полка был вполне доволен жизнью. В Борне около Лютцена через два дня после битвы его попросили рекомендовать отличившихся к наградам, а 18 мая, во время марша на восток в составе корпуса Лористона, он сам был назначен кавалером ордена Почетного легиона под номером 35505. Этот орден был предметом вожделения в Великой армии и в то время еще не обесценился последующими неразборчивыми раздачами. «Никогда награда не доставляла столько удовольствия», — записывает этот достойный офицер, но одно из награждений в 47-м полку имело иронические последствия. Один из старших сержантов Барре был произведен в адъютанты и все еще занимал эту должность, когда был уволен в следующем году. «Если его произвели бы в офицеры, он бы остался в армии, — отмечает Барре. — А так он стал чиновником в одном из правительственных департаментов и к 1824 году сколотил себе состояние!»
Барре играл заметную роль в Баутценской битве. Он входил в штурмовую группу, которая взобралась на стены города без лестниц. 21-го и 22 мая он находился в самой гуще сражения, и его рота понесла ужасные потери от вражеской артиллерии: двадцать один человек убитыми и ранеными. Барре же не получил ни царапинки, и удача сопутствовала ему вплоть до вступления в городок Яуэр на дальнем берегу Кацбаха: здесь Барре споткнулся о тяжелый предмет, упрятанный в торбу. Барре ходил в походы с Великой армией уже девять лет, и его нюх на добычу и на съестное был исключительным. Он подобрал торбу и потащил ее с собой, позже обнаружив внутри самую большую индейку, которую когда-либо видел. Для Барре и его товарищей эта находка была не хуже военной победы. Позвали офицеров с кулинарным опытом, собрали все ингредиенты и обшарили бивуак на предмет овощей. Вскоре маленькая компания наслаждалась самым изысканным угощением, какое довелось отведать после выступления из Парижа, запивая обед несколькими бутылками превосходного моравского вина. «Удовольствие от общества товарищей и спокойный обед, плод кулинарных талантов наших друзей, — отмечает капитан Барре, — позволили нам провести несколько приятных часов, столь редких в военное время».
Во всех солдатских письмах, дневниках и воспоминаниях целые страницы посвящены подобным случаям — ясный признак того, что снабжение в наполеоновских армиях находилось отнюдь не на высоте. Солдатам обычно предлагалось самим искать продовольствие. Тот факт, что французы могли сражаться и совершать переходы, питаясь плодами собственных реквизиций, отчасти объясняет распространенную в то время среди европейцев поговорку: «Там, где проходит Великая армия, даже крысы голодают».
Саксония была очищена, и кровопролитие временно прекратилось, но какой ужасной ценой? По всей дороге от Заале до Одера в свежих могилах лежало около 100 тысяч человек, в том числе 40 тысяч французов. Госпитали в Вейсенфельсе, Лютцене, Лейпциге и Дрездене приняли столько же больных и раненых. Русские и пруссаки понесли более тяжкие потери, но они непрерывно возмещались колоннами, движущимися на запад из России, и постоянным притоком патриотичных молодых немцев с рекрутских пунктов в сфере влияния союзников. Французские линии коммуникаций протянулись через Дрезден и Лейпциг до Майнца и пограничных укреплений на Рейне, а Франция непрерывно воевала с 1792 года. Было самое время остановиться и ограничиться тем, на что можно было претендовать после ошеломляющих, но не ставших решительными побед короткой кампании, постаравшись разжечь соперничество России, Пруссии и Австрии. Войска встали лагерями. Дипломаты собрали чемоданы и отправились в Прагу. За четырьмя неделями боев последовали десять недель болтовни.
Поделиться книгой: