Наполеон. Изгнание из Москвы

Они разбили лед небольшого ручья, чтобы выяснить, в какую сторону он течет.

«Этот ручей выведет нас к Днепру», — сказал Ней, и они пошли вместе с несколькими скрипучими телегами с ранеными позади. Идя этой дорогой, еще задолго до рассвета, они вышли к большой реке. Там французы встретили хромого крестьянина, единственного, кто попался им по дороге. Он объяснил им, что, несмотря на подозрения советников Нея, река хоть и не замерзла крепко, но в крутой ее излучине во время холодной погоды, стоявшей на прошлой неделе, накопились плавающие льдины и там, принимая меры предосторожности, можно будет переправиться через нее.

Ней был готов пойти на риск, но торопиться не собирался. Он приказал три часа отдохнуть, перед тем как будут предприняты попытки переправиться через реку, и после этого, завернувшись в свой плащ, лег на берег и заснул. «Как ребенок», — прокомментировал один из тех, кто видел его спящим.

Было еще темно, когда переправа началась. Солдаты шли отдельными группами, иногда переступая с одной плавучей льдины на другую, более сильные поддерживали более слабых. Один человек, офицер по имени Биньвилль, наступил на отколовшийся кусок льда, оказавшись под угрозой того, что его унесет течением. Его спас лично маршал. Вещевой обоз и телеги с ранеными, кроме тех, кто мог идти, были оставлены, поскольку никакой надежды на то, что удастся переправить раненых и колесный транспорт, не было.

Как только переправа закончилась, арьергард образовал широко развернутый полукруглый марш и выступил к Орше, расположенной от Смоленска на расстоянии более чем 50 миль ниже по течению. Местность, по которой они шли, была отчасти открытой, кое-где попадались леса, и везде Ней старался держаться лесов. Казаки, вышедшие по его следам к реке, преследовали их на расстоянии. Было известно, что другие части казаков, которыми командовал знаменитый Платов, находились на этой стороне Днепра, и вскоре французы прошли в пределах видимости от их главного лагеря. Никто не атаковал их, наверное, потому, что у Платова не было точной информации относительно их сил, а по другим источникам, потому что он спал после обильных возлияний и никто не осмелился его разбудить.

Как бы то ни было, французы прошли беспрепятственно и продолжали свое продвижение к Орше, отражая все попытки напасть на замыкающие отряды. Казаки отбили несколько отставших или умирающих солдат, и это были все потери.

Только уже находясь в пределах видимости от Орши, им пришлось столкнуться с отчаянной атакой солдат Платова. Казаки, число которых все возрастало, приближались к шеренгам французов. По возможности Ней стремился укрыться в лесу, но один или два раза, застигнутый на открытом месте, он выстраивал войска в каре и продолжал идти. Артиллерии у французов не было, а порох для мушкетов заканчивался. На следующий день они смогут обороняться лишь штыками.

Но теперь они были в пределах досягаемости от подкрепления, и польский офицер, Пешебендовский, вскочил на одну из нескольких лошадей, оставшихся после переправы, и медленно поскакал вперед, чтобы принести невероятные известия о том, что маршал Ней пробил себе дорогу к главным силам, но нуждается в немедленном подкреплении. «Это известие, — пишет Коленкур, — в штабе было воспринято как известие о выдающейся победе!» С того момента как в сентябре Великая армия с Поклонной горы увидела золоченые маковки московских соборов, ничто не могло так поднять ее боевого духа. Известие о появлении Нея передавалось от палатки к палатке. Ней прорвался. Ней в пределах досягаемости и нуждается в помощи. Смертельно уставшие солдаты, выкроившие несколько часов для отдыха, перед тем как вновь пуститься в свое бесконечное путешествие, вскочили и застегнули свои патронташи. Наполеон был вне себя от радости. За день до этого, считая Нея погибшим, он сказал: «В Тюильри у меня миллионы в золотых слитках. Я бы все отдал, чтобы спасти его». Это было не то золото, в котором в данный момент нуждался Ней, ему требовалось незамедлительное подкрепление. Он получил его от принца Евгения и Мортье, которые стремительно бросились ему навстречу. «Это был национальный праздник, — продолжает Коленкур, — потому что теперь нам казалось, что французы непобедимы!»

Арьергард, состоявший из 900 человек, воссоединился с главными силами. Огромная сила воли и непоколебимая вера в себя человека, который их вел, сделали невозможное. Только благодаря присутствию Нея они дошли до Орши[50].

Глава 7

«Он коротышка, бледный, у него толстая шея и темные волосы…»[51]

1

Генерал Чичагов, завоеватель Минска, был оптимистом. Он верил хорошим вестям, когда слышал их, и действовал согласно этому. Ему сказали, что Шварценберг, австриец, не окажет ему сопротивления, — так оно и оказалось. Шварценберг пропустил его, и он оккупировал Минск, находившийся на расстоянии всего лишь двух дней перехода южнее линии отступления.

Теперь он получил известие, что Великая армия превратилась в неорганизованную толпу. Чичагов не видел причин, почему ни старый Кутузов, ни его заместитель Милорадович или бывший у них в подчинении Витгенштейн, действовавший на севере, — почему никто из них не пожелал войти в русскую историю как человек, захвативший Наполеона и всех его маршалов в ноябре 1812 года. Его собственная армия была вполне пригодна для этой миссии. Кроме большого количества готовых к боевым действиям солдат, у него много пушек и огромный обоз с припасами, нагруженный всем, что солдаты могли пожелать, начиная от копченой рыбы и заканчивая новой обувью. Казалось, что Чичагову не выгодно торчать в Минске, ожидая, пока Кутузов выгонит противника на него, или в большей мере невыгодно действовать вместе с Витгенштейном, получившим подкрепление в лице генерала Штейнгеля. И он стал склоняться к тому, чтобы со всей возможной быстротой наступать в сторону Березины и там одержать славную окончательную победу. Он был настолько убежден в том, что ему удастся схватить Наполеона, что даже выпустил его полицейское описание на тот случай, если невежественные крестьяне, бывшие под его командованием, затруднятся опознать пленника, после того как вынудят французов принять бой. Заголовок описания гласил: «Виновник всех несчастий Европы»; а в самом описании содержались следующие строки: «Он коротышка, бледный, у него толстая шея и темные волосы…»

Этой детали тоже уделили внимание, и русский генерал привел свою армию в движение.

Решение было смелым и не особенно опрометчивым. Весь ноябрь поступали донесения, в которых сообщалось о распаде Великой армии, ее огромных потерях в людской силе и боеприпасах, оставлении у Красного императорских сокровищ и о нескольких оставшихся пушках, о тысячах спешившихся кавалеристов, шедших по направлению к границе в тяжелых сапогах для верховой езды, совершенно непригодных для долгих маршей по снегу и льду.

С другой стороны, русские войска крепли с каждым днем. Теперь это были три боевые армии, каждая из которых по количеству солдат и экипировке значительно превосходила редеющие колонны французов. Однако Кутузов, сохранявший осторожность, имел более чем достаточно сил, чтобы без чужой помощи выгнать армию императора из России, и Витгенштейн, выбивший Второй корпус из Полоцка и объединивший свою армию со Штейнгелем, мог теперь преградить отступавшим дорогу, если французы поменяют направление и двинутся на северо-запад, чтобы избежать встречи с наступавшим Чичаговым.

Ключевым пунктом во всей ситуации была Березина, которая в этом районе текла на юг и впадала в Днепр. Она не стала бы большим препятствием для такой опытной армии, как у Наполеона, и могла лишь задержать ее, будь у французов понтоны наподобие тех, которые они использовали при переправе через Дунай за три года до этого. Тем не менее Чичагов сильно сомневался в том, что Великая армия дотащила все необходимое для наведения мостов так далеко, и его сомнения были совершенно точными. Понтоны уничтожили при Орше, поскольку Наполеон собирался переправляться через Березину у Борисова, где были хороший мост и крепость, и все это находилось в руках поляка Домбровского.

В план Чичагова входил штурм Борисова, захват моста и эффективное противостояние любому дальнейшему продвижению Наполеона. Как только этот великолепный план возник, он сразу же получил одобрение царя и его советников в Санкт-Петербурге. Тотчас поступили приказы: Кутузову — усилить давление на тылы французов, Витгенштейну и Штейнгелю — спешить на юг из района Полоцка и соединиться с Дунайской армией Чичагова.

Австрийцев Шварценберга можно было теперь не брать в расчет. Имелась уверенность, что никакой помощи французам со стороны Шварценберга не последует.

Чтобы не допустить такого соединения частей русской армии в одной точке, Наполеон сосредоточил в этом районе 20 тысяч человек, набранных из восстановленного корпуса Удино, насчитывавшего теперь 8 тысяч солдат, и Девятого корпуса Виктора, в котором было около 12 тысяч. Оба корпуса вполне годились для этой миссии, однако Удино располагал еще и кавалерией. Его полковники использовали временное затишье, наступившее между двумя сражениями при Полоцке, чтобы собрать запасных лошадей и все имевшиеся в этом районе запасы фуража и рогатого скота. Марбо, заслуживавший наибольшего доверия в описании того, что происходило на северном фланге Великой армии, хороший образец того типа офицеров, которые окружали маршала. В ожидании суровой русской зимы он приказал каждому солдату 23-го конного егерского полка добыть себе в качестве экипировки куртки из овечьей шерсти. Когда было тепло, солдаты ворчали из-за ненужных курток, но в последующие несколько недель у них появился повод для признательности своему командиру. Полк Марбо оказался единственным, вернувшимся из этой кампании в полном составе. В дополнение к тому что Марбо приложил немалые усилия, чтобы видеть своих людей сытыми и достаточно защищенными от холода, он послал оставшихся без лошадей кавалеристов обратно в Варшаву, где было большое количество лошадей, ожидавших всадников. Эта часть полка не только укрепила полк Марбо, когда отступление закончилось, она стала бесценным подкреплением в немецкой кампании, начавшейся следующей весной.

* * *

В третью неделю ноября Чичагов начал энергичное наступление на запад, и поначалу у него все складывалось превосходно. Домбровский, лицом к лицу столкнувшийся с превосходящими силами противника у Борисова, оставил город и спешно отошел назад к Орше в надежде присоединиться к авангарду Великой армии. Если бы он подождал еще один день, на помощь ему пришел бы Удино, но, когда Домбровский встретил того, шедшего ему навстречу, маршал пришел в ярость, узнав, что Борисов был теперь в руках русских.

Понимая, что город и мост были жизненно важными для французов, он немедленно отрядил полк кирасиров, чтобы они поскакали вперед на разведку, затем он ускорил свое продвижение, намереваясь отбросить Чичагова назад на западный берег реки. К своему удивлению, кирасиры обрушились прямо на русский авангард, которым командовал генерал Ламбер. Сражение за переправу началось.

Вскоре стало ясно, что произошло. Чичагов, охваченный страстным желанием вписать свое имя в русскую историю, атаковал за Борисовом, решив бросить вызов Великой армии, не дождавшись подкрепления с севера и востока. В своем рвении выполнить задуманное он допустил наихудшую ошибку из тех, которые может сделать командир. Он не только позволил своему авангарду отойти далеко от города, отчего река, через которую был перекинут единственный мост, оказалась между ним и пехотой, призванной поддержать авангард, — он пошел еще дальше, позволив вещевому обозу отрезать авангард от главных сил.

Русский генерал заплатил большую цену за свою глупость. Кирасиры Удино обрушились на авангард и за пять минут разбили его наголову. Уцелевшие развернулись и галопом помчались к крепости в поисках укрытия, но во время бегства натолкнулись на вещевой обоз, в результате чего в начавшейся схватке вся колонна оказалась брошенной на милость французов. Тяжелая кавалерия Удино, верхом на больших лошадях, несшихся в атаку, замедлила свое движение, чтобы пропустить 23-й и 24-й полки егерей. Вскоре наступавшие части армии Чичагова были повергнуты в бегство и в страшном беспорядке бежали по мосту, гонимые полковниками Марбо и Кастексом, под командованием которых находилась самая экипированная и наиболее дисциплинированная легкая конница, существовавшая в то время в Великой армии.

Егери не остановились, чтобы поживиться содержимым вещевого обоза, а продолжали скакать прямо по мосту, озабоченные больше всего тем, чтобы удержать его и обеспечить безопасность армии. Чичагов, более не способный держать переправу под контролем и оказавшийся вне досягаемости от необычайно агрессивной толпы беглецов, отдал приказ поджечь мост.

Русским пехотинцам посчастливилось поджечь его, несмотря на то что французские егери, проведя атаку, спешились и обдали их огнем из карабинов.

Если бы французским пехотинцам дали время, чтобы прийти на подкрепление егерям, мост остался бы невредимым и в руках Удино. Тогда пальма первенства в истории кампании оказалась бы на стороне Наполеона, но наступление конницы было таким стремительным, что ближайшие к ним гренадеры все еще находились на расстоянии нескольких лиг назад по дороге. Солдаты Марбо сделали все возможное, и им даже удалось погасить огонь, пока пламя не разгорелось, но русская пехота контратаковала и отбросила их назад на западный берег, где они, не имея штыков, не могли продвинуться вперед, пока не подошло подкрепление. Десять минут спустя мост был объят пламенем, и отход Великой армии оказался заблокированным. Удино удерживал город, но теперь армия Чичагова сосредоточилась непосредственно на другой стороне реки. О переправе не могло быть и речи, бой закончился. С отчаянием в душе Удино послал гонца в Оршу, чтобы сообщить Наполеону последние новости.

Ни маршал, ни бывшие в его подчинении командиры не питали никаких иллюзий по поводу того, что означала для французов потеря моста, но кавалеристы, принимавшие участие в бою, нашли некоторое утешение в огромном вещевом обозе, брошенном русскими во время боя. Марбо оценил количество телег в обозе в полторы тысячи, хотя, возможно, это и преувеличение. Тем не менее вещевой обоз оказался очень удачным трофеем, поскольку обнаружилось, что в нем находится несметное количество запасов. Там были мех, обувь, окорока, пироги, мясо, сыр, вина, сухари, рис и множество другой провизии. В дополнение к этому там были лошади, впряженные в обоз. Большинство из них в прекрасном состоянии могли быть использованы в качестве замены измученным лошадям кавалеристов.

Удино, сам будучи гренадером, знал, какой беспорядок начнется в войсках его корпуса, если позволить им самостоятельно позаботиться о себе. В течение нескольких минут дисциплина пропадет и начнется свалка. Поэтому он отделил вещевой обоз и поставил вокруг него охрану, дав ей инструкции ни при каких обстоятельствах, что бы ни находилось в обозе, не выдавать и не распределять между солдатами ничего, кроме одежды и еды. Затем, зная, что Виктор охраняет фланг от нападений Витгенштейна, он остался в Борисове ждать прибытия беглецов из Москвы.

2

18 ноября, из деревни Дубровна, Наполеон писал письмо Маре, своему министру иностранных дел. Его письмо содержало необычайно откровенную оценку положения главных сил армии и их перспектив.

Комментируя потерю Минска, случившуюся за два дня до этого, и интересуясь (насколько он мог) местонахождением Шварценберга, далее он сообщал, что армия находится в очень жалком состоянии после своего длительного, с постоянными боями, отступления из Москвы. 16 градусов мороза, писал Наполеон, уничтожили 30 тысяч человек и 300 орудий вместе с зарядными ящиками, которые пришлось сжечь. «В результате холода число людей, которых пришлось оставить, значительно возросло. Казаки извлекли пользу из абсолютной нехватки нашей кавалерии и артиллерии, изводя нас и нарушая наши коммуникации, поэтому я несколько беспокоюсь о маршале Нее… не говоря уже о том, что несколько дней отдыха и хорошая пища поставят нас на ноги… мы не можем вытащить повозку со снарядами или орудие даже из маленького оврага, не потеряв при этом от 12 до 15 лошадей или от 12 до 15 часов, в то время как они (враг) при помощи своих саней и особенно сделанных приспособлений делают это быстрее, чем если бы не было никакого льда». Далее он отдал распоряжение Маре прислать новости из Парижа и выяснить, сколько артиллерии можно собрать у Ковно и Вильно.

Через два дня после написания этого письма Наполеон избавился от своей главной тревоги, возможной потери Нея, так что на следующий день, 21 ноября, он оставил Оршу и прямиком направился в Борисов, ничего не зная о том, что произошло здесь после наступления Чичагова.

В это время он ничего не знал и о местонахождении Девятого корпуса Виктора, но предполагал, что он выполняет его последние приказы, заключавшиеся в том, чтобы держать северный фланг открытым и дать Наполеону возможность переправиться через Березину и идти на Вильно.

* * *

Для оставшихся в живых после боев у Красного марш на Березину через Оршу стал еще одним кошмарным испытанием. У большинства из них дорога отняла ровно неделю, но, несмотря на тот факт, что Орша находится на расстоянии трехдневного перехода от Красного и четырехдневного перехода от Березины, а также на то, что отступавшие имели возможность пополнить свои запасы определенным количеством еды, положение солдат было намного хуже, чем во время ужасной погоды, предшествовавшей их прибытию в Смоленск. Погода была относительно мягкой, по крайней мере во время первой стадии марша, но частичная оттепель превратила дороги в жидкое месиво, и капитан Ройдир, все еще маршировавший с арьергардом, жаловался на то, что глубокая снеговая каша препятствовала каждому шагу во время их продвижения.

Климат и чудовищные трудности, которые он испытывал с момента соединения с главными силами, начали сказываться на Ройдире. Он страдал тяжелым кашлем и приступами дизентерии. Отсутствовала какая бы то ни была еда. Несмотря на то что снег перестал падать, а днем стояла относительно умеренная температура, ночи были отчаянно холодными.

И даже так ему повезло больше, чем многим другим. За три франка он сумел купить у одного кавалериста три полные тарелки крупы. В дополнение к этому, кроме кофе, который он взял у умершего повара, он нашел немного сахара в карманах умершего французского офицера, лежавшего на обочине дороги. Ничто не показывает лучше бедственное положение, в которое попали эти люди, чем невольное выворачивание карманов мундира мертвеца. В более удовлетворительных условиях Ройдир был исполнен собственного достоинства, даже педантичен, но марш в таких условиях уравнял его с остальными. Всю дорогу из Смоленска в Вильно он заботился только о себе и был изворотлив, как новобранец.

Он готовил суп и пил кофе везде, где только мог, а во время марша по снежному месиву сосал куски сахара, лишь изредка делясь ими с менее удачливыми товарищами. И после этого он раскаивался в своем великодушии. «Я был более щедр, чем мне следовало быть», — мрачно прокомментировал он свое великодушие.

При переправе через Днепр отступавшие не встретили никаких препятствий (многие французы продолжали называть реку ее старым именем — Борисфен). Мост здесь был нетронут, хотя и покрыт снегом. Лошадь Ройдира поскользнулась и упала, и будь она более глупым животным, то угодила бы под колеса проезжавших обозов. Ройдир добрался до города в плачевном состоянии, которое улучшилось после того, как он обнаружил, что со складов, бывших здесь ранее, выдали некоторое количество муки и водки. Но вконец оголодавшим людям алкоголь не принес ничего хорошего. Многие из них, начав пить на голодный желудок, опьянели настолько, что были не в состоянии унести с собой муку.

После чудесного прибытия Нея 20 ноября на следующий день, 21 ноября, армия двинулась в сторону Березины. Следующие четыре дня марша были сущим адом для офицеров и солдат, потому что погода ухудшилась, начался северный ветер, который обрушил на бредущую колонну дождь со снегом. Иногда порывы бури становились такими свирепыми, что люди не видели, куда идти, и поэтому невольно шли кругами.

Многострадальная лошадь Ройдира, пытаясь напиться из проруби, провалилась и утонула. Сам Ройдир свалился в замерзающую воду вслед за ней. Однако у него хватило сил выбраться, и он с трудом потащился дальше, мучимый жестокими приступами дизентерии.

У деревни Лошница Наполеон получил плохие вести из Борисова, взятого Чичаговым 21 ноября. Он и не знал, что к тому моменту, когда эти новости его достигли, Удино в течение 48 часов уже отвоевал город обратно и захватил достаточно складов, чтобы морально и физически поддержать уцелевших во время следующей стадии отступления. Нервы императора были напряжены до предела. «Кажется, мы совершаем одни ошибки», — бескомпромиссно заявил он и приказал немедленно сжечь все его бумаги, а вместе с ними много орлов — штандартов, которые его полки несли в тот далекий день, в 1796 году, когда молодой Наполеон привел их к победе у Кастильоне и открыл ворота Милана.

Затем армия двинулась дальше, надеясь, что произойдет еще одно чудо, вроде возвращения Нея.

Дорога теперь шла через бескрайние леса, более открытые участки дороги окружали гигантские березы. В этой части России деревья вырастали до невероятной длины, а их ветки, там, где не хватало сломанных телег и разрушенных домов вдоль дороги, использовались в качестве дров. Заслышав грохот орудий, авангард решил, что армия Витгенштейна пробилась на юг и соединилась с армией Чичагова, но разведчики, посланные вперед, вернулись с хорошими новостями. Грохот орудий принадлежал корпусу Виктора, продолжавшему сдерживать наступление северной русской армии на юг, и вскоре обе группы войск соединились. Солдаты Виктора с изумлением уставились на исхудавших бродяг, с трудом шедших по дороге из Москвы.

* * *

За еще одним рассказом об этой стадии отступления мы вынуждены опять обратиться к Бургойню, выжившему единственно потому, что у него было нечто гораздо большее, чем его собственная стойкость и удача. Бургойнь также сообщает об оттепели, но говорит, что ночи были почти нестерпимо холодными. Он уцелел исключительно благодаря тому, что во время долгого пути обратно нашел медвежью шкуру, которую сразу же вывернул мехом внутрь. Но сопротивление дующему ветру истощило его до предела. Чтобы выжить во время череды ночей при отступлении, ему пришлось стать безжалостным. Однажды, когда шедшие впереди солдаты, итальянцы и немцы, нашли себе убежище в церкви, Бургойнь присоединился к группе французов, которые выбили их оттуда и заняли их места.

Когда в конце июня гвардия маршировала на Москву, в ней было 35 тысяч человек, а в кровавом Бородинском сражении она не участвовала.

На следующий день он поспешил догнать императора и «Эскадрон обреченных», которые ушли далеко вперед. 22 ноября у Толочина Бургойнь встретил женщину, с которой случайно познакомился в Смоленске, в подвале с ворами, и какое-то время шел вместе с ней. Он также повстречал своего друга Гранжье, но в последующей неразберихе потерял связь с обоими. Чудовищные проявления равнодушия, свидетелями которых стал Бургойнь, чуть не сломили его, а потеря старых товарищей в боях под Красным подействовала на него так, как ничто, пережитое им в прошлом. Несмотря на это, сержант оставил нам отдельные свидетельства случаев верности и товарищества, тронувшие его. В тот день, когда он вышел из Орши, мимо него четверо солдат протащили сани, в которых лежал раненый офицер. Эти солдаты поставили свое собственное спасение в зависимость от того, удастся ли им привезти своего командира в безопасное место. Несмотря на ужасное положение, солдаты гвардии и даже менее близкие к Наполеону войска были все еще в состоянии проявлять свою верность императору. Когда вести о потере моста у Борисова достигли авангарда и император лично обратился к войскам, призывая их с оружием в руках пробить себе дорогу к границе, Бургойнь записал: «Это был прекрасный момент, который заставил нас на время забыть о наших несчастьях!» Маршал Мортье также обратился к войскам, стоявшим на обочине дороги. Армия встретила обоих ораторов криками одобрения.

Бургойнь был не единственным человеком, дух которого иногда укрепляли несчастья. Среди большого количества павших духом офицеров находился старый маршал Лефевр, чье участие в военных кампаниях началось еще в дореволюционные дни, когда он служил гусаром в армии Бурбонов. Уже в 1791-м он командовал эскортом, сопровождавшим Людовика XVI и его семью обратно в Париж, после неудачной попытки их бегства за границу. Во время русской кампании Лефевру было 56 лет, не самый подходящий возраст, чтобы спать при 22 градусах мороза и питаться кониной, запивая ее маленькими глотками данцигского джина. Однако Лефевр при этом не потерял мужества ни сейчас, ни позднее.

Во время привала на дороге между Оршей и Березиной Бургойнь услышал, как он убеждает отставших сплотиться и идти колонной, говоря им со своим сильным эльзасским акцентом: «Идите рядом! Большие батальоны лучше, чем кучка бандитов или трусов!» Несколько дней спустя, во время переправы через Березину, Марбо услышал, как он обращается с тем же призывом к толпе отставших, ожидавших своей очереди на переправу.

Однако к этому времени даже самые стойкие из ветеранов начали задумываться над тем, много ли шансов на спасение из этой проклятой страны. Собственные ощущения Бургойня, которые он испытал в период с 22-го по 25 ноября, столько времени занял марш от Толочина до реки, были типичны для большинства отставших, но имели одно отличие: ни один из сотен солдат, которые прошли через это, не выжил, чтобы рассказать об этом. Спасение Бургойня — это героическая сага в миниатюре.

Вечером 22 ноября, после наступления темноты, сержант Бургойнь обнаружил себя идущим в почти полном одиночестве, солдаты впереди и позади в изнеможении рухнули, и рядом с ним не было никого из товарищей, кто мог бы поддержать и подбодрить его. Вскоре Бургойнем овладела страшная сонливость, верный предвестник близкой смерти, и он постоянно падал, иногда от полного изнеможения, а порой споткнувшись о чей-то труп или кусок хлама. Солдаты, ослабевшие настолько, что не могли идти, пытались хватать его за ноги, и, когда Бургойнь хотел выяснить, чем он может им помочь, один из несчастных встретил его предложение рыданиями и безумным хохотом. Этот и другие подобные случаи произвели на Бургойня такое впечатление, что сержант залился слезами, но слезы, пишет он, принесли ему неожиданное облегчение, так что он опять нашел в себе силы идти дальше.

Он попробовал отрубить кусок мяса от дохлой лошади, но туша сильно замерзла, и у Бургойня, хоть он и использовал для рубки небольшой топорик, не хватило сил на это. Однако несколько кусочков замерзшей лошадиной крови, которые он пососал, спасли его, остатки сержант осторожно запихал в ранец.

Дальше Бургойнь решил заночевать в брошенной повозке.

Мертвая маркитантка, которой принадлежала повозка, и павшие нераспряженные лошади лежали в стороне от нее. Внутри повозки был еще один мертвец и солдат с ампутированной ногой, просивший воды. Бургойнь сунул ему в рот кусок замерзшей крови, но помочь раненому было уже невозможно, и тот умер на глазах сержанта. На том же самом месте Бургойнь поскользнулся на оглоблях и рухнул на груду мертвых тел. Он оказался в безнадежном положении среди одних мертвецов — все это странным образом подействовало на Бургойня. Сначала он пришел в ужас, но мгновение спустя впал в ярость. Посылая проклятия небу, ветру, армии, России и всему, что было вокруг него, сержант принялся топтать и пинать ногами трупы.

Немного успокоившись, Бургойнь поспешил дальше, несмотря на то что уже почти стемнело. Он скатился вниз с уклона высотой в 40 футов и приземлился возле брошенной повозки императорской гвардии, где рядом тлел костерок. Обнаружив здесь же конину, он зажарил кусок и приготовился провести ночь, сидя ногами к огню, а спиной к повозке. Но на этом его приключения той ночью не закончились. К нему подполз раненый казак с ужасной раной на лице и мушкетной пулей, застрявшей у него в животе. Затем из повозки появилась высокая белая фигура, и Бургойнь, нервы которого были на пределе, принял ее за привидение. Но привидение оказалось его старым товарищем Пикаром, который прошел впереди армии всю дорогу от Москвы, сопровождая императорский обоз. Он походил на привидение из-за длинного белого кавалерийского плаща.

Оба вояки обрадовались встрече, и Пикар рассказал, как солдаты, сопровождавшие обоз, в тот день вступили в жестокую схватку с 600 казаками, и им посчастливилось убить многих, а других прогнать, при этом потеряв одну повозку, разграбленную отставшими французами. В обозе оказалось несколько бутылок бренди, но, как это часто бывает, в борьбе за их обладание бутылки разбились, а их содержимое пролилось.

Бургойнь, чьи страдания были намного тяжелее, чем его товарища, попросил показать ему место, где пролилось бренди, и, когда ему его показали, он принялся пригоршнями черпать снег. У Пикара было немного сухарей, и они приготовили еду, используя в качестве супницы брошенный нагрудник от кирасы.

Как только рассвело, они проверили свое оружие и отправились дальше в надежде присоединиться к своим полкам. Однако на опушке леса они заметили казаков, атаковавших группу французских солдат, и сумели подстрелить двух, увидев, как другие провалились под лед замерзшего озера[52]. За французами погнались, но они ухитрились устроить засаду на казаков, в конечном счете убив одного из них и захватив его лошадь, к седлу которой была приторочена дорожная сумка французского кирасира. Содрав одежду с убитого, они обнаружили надетые на нем две французские военные формы, но, что оказалось более важным, в сумке нашлась бутылка великолепного джина. Бургойнь и Пикар разложили костер и сварили суп из овсяной муки и конины, приправив его солью, которую Пикар хранил в завязанной шейной косынке. «Это была самая лучшая пища, которую я ел в своей жизни», — записал Бургойнь. Всю оставшуюся жизнь он продолжал отзываться о ней так же.

После этого Бургойнь и Пикар продолжили свой путь, сев на казачью лошадь спина к спине, чтобы иметь возможность обозревать дорогу во всех направлениях. Передвигаясь таким образом, они избежали встречи с конвоем из 200 французских военнопленных, полумертвых от голода, холода и усталости, которых гнали по дороге на Оршу. Когда Бургойнь и Пикар лежали, прячась от конвоя и ожидая, пока он пройдет мимо, они услышали, как русский сказал французскому офицеру, что Наполеон и весь его штаб попали в плен.

Бургойнь и Пикар, избежав встречи с патрулем, состоявшим из русских кирасир, взвесили свои шансы на воссоединение с остатками армии на берегах Березины. Пикар, который опасался самого худшего, сказал, что у него в ранце лежат 40 золотых монет Наполеона и семь золотых русских монет. Он охотно отдаст их все, чтобы вновь увидеть свой полк.

Удача продолжала сопутствовать им. В серой холщовой сумке, которую нашел Бургойнь, обнаружилось некоторое количество табака, и Пикар с удовольствием набил трубку. Поздно вечером в тот же день они повстречали семью поляков, которая проявила к ним невероятную доброту, предоставив им убежище в деревянной избе, правда, там от невыносимой жары Бургойнь чуть не задохнулся. Полька вымыла и смазала ноги французов. Последний раз Бургойнь снимал свои сапоги 12 дней назад.

Здесь у них появилось свободное время, чтобы проверить содержимое захваченной дорожной сумки. Они нашли девять шелковых шейных косынок, четыре из которых отдали полякам, три пары офицерских эполет, три пары серебряных часов, семь почетных крестов, две серебряные ложки, две дюжины пуговиц с гусарского мундира, две коробки с бритвами, шесть сторублевых банкнотов и пару льняных шароваров, запачканных кровью. Это был богатый улов. Казак, которого они убили в лесу, вероятно, очень активно сражался во время отступления.

Ночью за дверью завыли волки, и Пикар, бывший хладнокровным человеком, факелом и пикой прогнал их[53]. Утром они заплатили местному еврею, чтобы тот вывел их к Березине, но погода сильно испортилась, и по дороге у них возникли невероятные трудности: они часто блуждали. Однако вскоре Бургойнь и Пикар услышали залпы орудий, и это их невероятно ободрило, они поняли, что император и главные силы были все еще на свободе и не так далеко от них. Бургойнь и Пикар продолжали идти сквозь ужасный буран и в конце концов 25 ноября пересекли линию отступления главных сил восточнее Борисова.

На этот раз вид человека, завоевавшего Европу, шокировал Бургойня. Несколько генералов продолжали ехать верхом, но большинство из них шли пешком, включая уцелевших из «Эскадрона обреченных», который растаял за три дня.

Офицеры и солдаты брели вдоль дороги на отмороженных ногах, завернувшись в лохмотья или куски овчины, а за ними, прямо перед эскортом императора, шли остатки конницы гвардии. Сам император шествовал пешком, опираясь на свой посох из березы. Справа от него был король Неаполитанский, Мюрат, поддерживавший остатки своего пышного убранства, а слева принц Евгений. За этой троицей шли маршалы Бертье, Ней, Мортье, Лефевр и генерал Груши с большим количеством других генералов, чьи дивизии были уничтожены. За ними следовали 700 или 800 офицеров, позади которых шли остатки императорской гвардии, все еще сохранявшие боевой порядок.

Сержант Пикар, который несколько недель не видел главных сил, в изумлении уставился на эту грязную процессию. Для человека, с юных лет шедшего за французскими орлами, они должны были казаться пародией на Великую Армию. Он соединился с остатками своего полка, и Бургойнь некоторое время шел вместе с ними, не столько из-за потребности в обществе товарища, столько для того, чтобы удостовериться в справедливости дележки добычи, захваченной с казачьей лошадью.

Под командованием генерала Негре все еще оставалось несколько орудий, а Бургойнь в конце концов присоединился к своему полку — егерям. Все, кто его видел, были поражены, поскольку с 22 ноября считали его мертвым. Той же ночью армия добрела до Борисова. Оптимисты считали, что главная часть их испытания закончилась. В нескольких маршах за рекой была дорога на Вильно и далее на Ковно и Неман, за которым должны были быть подкрепление, провиант и теплые зимние квартиры.

Но испытания, выпавшие на их долю дальше, оказались намного хуже тех, которые им посчастливилось пережить. Едва ли каждый пятый из солдат, прошедших от Москвы до Борисова, остался в живых и вновь увидел Францию.

Глава 8

«Армия сейчас не на параде»[54]

1

Современники Наполеона и поколения историков после него заблуждались относительно реки Березины, будто бы ставшей главным препятствием на пути остатков Великой армии. Однако факты говорят об обратном. Березина не являлась серьезным препятствием ни для какой армии, даже для такой совершенно дезорганизованной, какой была армия Наполеона, когда она достигла ее берегов 25 ноября. Полковник Марбо, имевший намного больше возможностей оценить масштабы возникшей проблемы, говорит о Березине в почти презрительном тоне: «Она была не шире, чем рю Ройаль напротив морского министерства». Несмотря на это, Марбо явно имеет в виду саму реку, игнорируя болотистые подступы к ней с обеих сторон. Он прав, предполагая, что трагедия, разыгравшаяся здесь, скорее была вызвана плохой работой штаба, а не видом препятствия и присутствием в непосредственной близости двух русских армий.

Березина унесла свыше 30 тысяч[55] жертв в течение двух суток в значительной степени потому, что умение командовать солдатами, присущее французскому офицерству, исчезло. Герои все еще находились — несколько несокрушимых, таких, как Ней, Удино, Эбли и Лефевр, но большинство, вплоть до высших эшелонов армии, было охвачено вирусом поражения. Мы узнаём о том, как люди вроде Мюрата бесцельно шатаются вдоль переправы, не проронив ни слова и ничего не сделав, мы видим офицеров, озабоченных спасением своего личного багажа намного больше, чем спасением своих солдат.

Но это ни в коей мере не относилось к самому Наполеону. Император, столкнувшись с необходимостью организовать переправу, повел себя как всегда в минуту опасности и сделал все от него зависящее, чтобы решить эту стратегическую проблему. В этих обстоятельствах он показал безупречную способность пользоваться легковерием русских. Без этого или без той тщательности, с которой он заботился о выполнении своих приказов, ни один из людей не достиг бы правого берега реки и не увидел бы Вильно, следующего пункта, где могла остановиться армия.

До сих пор так и не удалось выяснить до конца, кто на самом деле решил, что брод у Студенки — единственная замена сгоревшему мосту у Борисова. Наверное, это был французский кавалерист Корбинье с бригадой, прикомандированной ко Второму корпусу Удино и действовавшей в этом районе за несколько дней до того, как главные силы закончили переход из Орши.

Говорили, что Корбинье наткнулся на брод случайно: он вдруг заметил нескольких крестьян, переходивших реку в том месте, где ее глубина была всего три с половиной фута. Это случилось 22 ноября, за три дня до прибытия Наполеона, и кавалерия немедленно проверила пригодность переправы на практике, переплыв через реку на лошадях. Мягкая погода, пришедшая на смену большому количеству жестоких буранов, была конечно же с радостью встречена босыми, обмороженными солдатами западнее Красного, но сейчас, чтобы вся армия прошла по льду, мороз был бы очень кстати. Оказалось, что река еще не замерзла, и небольшое количество льда плыло вниз по течению. Какие-либо перспективы преодолеть реку подобно тому, как это сделали солдаты Нея, переправившиеся через Днепр в ночь с 16-го на 17 ноября, отсутствовали. Корбинье сообщил об этом Удино, и тот немедленно информировал Наполеона о существовании брода. Император в течение нескольких часов собрался с духом и теперь напоминал того молодого человека, выгнавшего австрийские армии из Италии в последние годы XIX столетия.

Студенка находилась всего в нескольких милях выше по течению от Борисова, и Наполеон сказал Удино: «Вы должны стать моим слесарем, ваша задача — открыть для меня переправу!»

После этого он послал конницу маршала вверх по течению, одновременно с этим предприняв три шага, гарантировавших ему благополучный обман бдительного Чичагова, стоявшего сразу за рекой.

Во-первых, он отправил вниз по течению отряд из 300 пехотинцев и большого количества отставших солдат, дав им указание собирать материал для строительства моста за Борисовом. Затем он воспользовался услугами группы еврейских проводников, чтобы они привели его к первой возможной переправе ниже по течению, зная, что в конце концов один из этой группы сделает свое дело, сообщив русскому генералу о намерениях французов. В заключение он приказал саперам начать восстанавливать сгоревший мост у Борисова и позаботиться о том, чтобы делать свое дело, не привлекая к себе внимания.

Тройной обман удался намного лучше, чем предполагал Наполеон. Чичагов был полностью одурачен и немедля начал передвигать свои войска на юг, оставив следить за Студенкой лишь несколько казаков с двумя орудиями. Остатки его армии сконцентрировались напротив Борисова и ниже, где казалось, что французы на противоположном берегу проявляют большую активность.

Кутузов находился теперь где-то позади. Под Красным он получил суровый отпор, и некоторые говорили, что в его распоряжении менее 30 тысяч способных воевать солдат. В данный момент его нечего было опасаться, но усиленная новыми частями армия Витгенштейна, двигавшаяся с севера на юг, подошла на опасное расстояние, поэтому маршала Виктора с его относительно свежим Девятым корпусом послали остановить его продвижение, а позднее, после того как армия переправится, действовать в роли арьергарда. Удино было приказано атаковать армию Чичагова в тот момент, когда Наполеон будет форсировать реку, и связать его этим боем, пока пехотинцы, отставшие солдаты и орудия вместе с обозами не будут переправлены с правого на левый берег реки. Сразу после переправы Наполеон собирался двигаться на северо-запад, в сторону Вильно. Также он намеревался пройти мимо захваченного Минска.

Сначала все шло по плану. Авангард Удино переплыл через реку, позади каждого кавалериста сидел пехотинец. Первыми на вражеский берег высадились генерал Жакмино и польский кавалерист граф Преджески.

От этого обреченного на гибель отряда осталось 400 пехотинцев, переправившихся обратно на двух импровизированных плотах. Несколько казаков, охранявших переправу, исчезли, обстреляв наступавших из пушек, а Удино отдал строжайший приказ не отвечать на их залпы, опасаясь того, что арьергард Чичагова, все еще стоявший ниже по течению, поднимет тревогу и пойдет по их следам.

Между тем с первыми лучами солнца 26 ноября саперы генерала Эбли начали как одержимые сооружать два моста, один — легкой конструкции для пехоты, другой, более прочный насыпной, мост предназначался для артиллерии и колесного транспорта. Совсем немного повозок смогло доехать до переправы, но французы использовали транспортные средства, захваченные кирасирами Удино во время атаки 23 ноября, в тот день, когда они вновь отбили Борисов.

Мосты были построены на подмостях, покоившихся на сваях, вбитых в груды хлама, а в качестве строительного материала саперы использовали балки от соседних зданий и поваленные деревья. Чтобы надлежащим образом закрепить конструкции, они работали, сменяя друг друга каждые семь часов, в воде, доходившей им до плеч, но упорно делали свое дело, пожертвовав даже своими жизнями для спасения остальной армии. В записях разных людей, бывших свидетелями сооружения моста, осталось, что ни один из саперов не выжил в течение нескольких следующих дней, когда погода опять стала невыносимо холодной.

Наполеон и его штаб, сопровождаемый тесно сомкнутыми шеренгами Старой и Молодой гвардии, прибыл к переправе 26 ноября, и император устроил свою штаб-квартиру в здании мельницы на левом берегу. Чтобы подбодрить работавших в замерзавших топях бедняг, он постоянно показывался и лично раздавал вино полузамерзшим саперам. Он также счел обязательным поздравить кавалерию Второго корпуса с их возвращением в полном составе и поблагодарить за проявленный боевой дух. Марбо с гордостью сообщает, что он был вознагражден за блестящую выправку своих 500 егерей, входивших в состав 23-го полка.

Пока шло сооружение моста, император и его свита держали импровизированный военный совет.

Несколько командиров, включая Мюрата, убеждали Наполеона оставить армию и не медля отправляться в Париж. К его чести, император отказался. Он будет сопровождать отступление еще неделю и оставит армию, когда она будет в пределах досягаемости от Вильно.

В два часа пополудни первый мост был готов, тремя часами позже закончилось строительство второго моста, состоявшего из более тяжелых конструкций, способного выдержать вес лошадей и орудий. Не медля ни минуты, солдаты Удино последовали за своим авангардом, и, когда маршал яростно атаковал сбитого с толку Чичагова, битва переместилась вниз по течению. Залпы орудий доносились и с востока, где Виктор сражался с авангардом Витгенштейна.

Теперь французская армия действовала по трем отдельным, но связанным между собой направлениям. Справа, или на западном берегу реки, Удино яростно сражался с Чичаговым, который почувствовал теперь, что выше по течению происходит что-то значительное. На востоке Виктор отражал нападение Витгенштейна, а между двумя флангами, на которых шли бои, главные силы переправлялись через реку и снова собирались на другом берегу. Армия Чичагова, сосредоточенная у деревни Стахово, насчитывала около 30 тысяч солдат[56]. Для сдерживания ее нападений Удино имел не более 8 тысяч солдат. Солдаты Удино, сражавшиеся в соотношении почти четыре к одному, проявили себя блестяще; в анналах Великой армии нет лучшего примера боевой ярости в чрезвычайно трудных обстоятельствах.

Как только русский генерал понял, что французы оказались в состоянии переправиться на правый берег, он атаковал всеми имевшимися у него силами и преуспел в этом, обратив в бегство Польский Вислский легион. Французы немедленно контратаковали среди зарослей густых елей, там, где еще оставалось достаточно места, чтобы развернуть конницу. Русская артиллерия, стрелявшая высоко, срезала тяжелые ветви деревьев, которые обрушились на людей и лошадей. Здесь погиб генерал Кудра, а героический Легран, сыгравший важную роль, прикрывая отступление у Красного, был тяжело ранен.

Удино, находившийся в это время прямо на огневом рубеже, понял, что контратака должна любой ценой продолжаться дальше, и выслал на помощь наступавшим 7-й кирасирский полк. И в этот момент маршал, с трудом выздоровевший после раны, полученной им летом под Полоцком, был выбит из седла выстрелом и только благодаря проворности одного из членов его штаба, поймавшего лошадь за уздечку, спасся от того, чтобы она протащила его по земле. Пуля снизу вверх вошла в туловище Удино под углом в 45 градусов, и те, кто видел его падающим, решили, что он смертельно ранен. Когда его уносили, он был все еще в сознании. Ней немедленно стал на его место[57].

Тем временем атака кирасиров под командованием полковника Дюбуа имела блестящий успех. Русскую колонну удалось разделить на две, обратив в бегство шесть построенных в каре отрядов пехоты и отбросив врага до самого Стахова.

Оказавшись на месте Удино, Ней совершил еще один легендарный подвиг, под градом ядер наступая во главе колонны со шпагой в руке. Известно, для того чтобы поднять боевой дух, он напомнил одному из офицеров о фатализме монахов-траппистов, рассказав ему, как монахи стоят на краю собственных могил, повторяя один за другим: «Брат, человек должен умереть!» Офицер согласился с ним. «Брат, человек должен умереть!» — сказал он, и Ней, повторив эту фразу, вместе со своими солдатами пошел в атаку. Новая атака русских провалилась, они так и не смогли прорваться сквозь тонкий заслон из храбрых людей, стоявших между ними и мостом. Весь день Ней под огнем русской артиллерии продолжал держать переправу.

2