Помоги проекту - поделись книгой:
Тем временем Удино, который никогда не упускал шанса ввязаться в драку, спешил из Вильно, охваченный таким страстным желанием вновь взять командование своим старым корпусом, что скакал практически в полном одиночестве и едва не попал в плен к русским драгунам. Его бегство — это еще одно подтверждение бесстрашия и находчивости, которые проявили в этой кампании старшие офицеры.
Обнаружив, что он отрезан и окружен, Удино укрылся в каменной хижине в лесу, забаррикадировавшись там с одним из адъютантов и дюжиной отставших французов, направлявшихся к своим полкам.
Недалеко от этого, в Заполье, Марбо заметил, как в лагерь прибыли два крестьянина, в одном из них он сразу же узнал капитана Де Бургуэна — помощника Удино. Капитан сообщил ему, что его, переодев в крестьянина, послали вперед, по дороге он встретил отряд вражеских драгун. Те приняли его за русского и пропустили. Он убедил Марбо в необходимости срочно скакать навстречу маршалу, который почти наверняка попал в беду, потому что, когда Де Бургуэн спешил вперед, он слышал гром пальбы.
Марбо со своим полком немедленно бросился на выручку, и внезапно все прояснилось, когда он стал очевидцем поразительной осады, которую мощный кавалерийский отряд вел против французского маршала и 13 солдат. Во время этого отчаянного сопротивления бывший гренадер получил еще одну рану.
Новости о прибытии Удино вызвали раздражение маршала Виктора. Он был бы вполне доволен, когда Сен-Сир развернулся и уехал, но Виктор также помнил, что Удино, произведенный в маршалы через два года после него, все равно оставался командиром Второго корпуса, и, следовательно, формально продолжал руководить военными операциями здесь. Виктор счел подчинение более молодому маршалу ниже своего достоинства и отступил вместе со своими солдатами. Удино, отнесшийся к поступку Виктора с безразличием, расположился со своим штабом недалеко от Лукулена. У Марбо остались самые теплые воспоминания об этом маленьком городе. Именно здесь, после 12 лет почти непрерывной военной службы и многих ранений, он в конце концов получил подтверждение о произведении его в звание полковника.
Из Дубровны, западнее Смоленска, Наполеон писал своему министру иностранных дел с подчеркнутым беспокойством о пути к отступлению. Язык его письма был раздраженным. «Я слышал, что противник вошел в Минск, — писал он, — а где, спрашивается, князь Шварценберг? Я не знаю!» Люди, близко знакомые с дипломатическими интригами, достаточно хорошо понимали: Шварценберг был теперь известным предателем и ничего, кроме дальнейшего предательства, от него ожидать не приходилось. Минск, расположенный далеко на юге от линии отступления, приблизительно в 50 милях от реки Березины, был взят 16 ноября, три дня спустя после того, как основные силы французской армии оставили Смоленск. Теперь было очень вероятно, что обе половины устроенного русскими медвежьего капкана были близки к тому, чтобы захлопнуться.
Если это произойдет и попытки Витгенштейна соединиться с армией Чичагова увенчаются успехом, все будет потеряно безвозвратно. Вскоре распространятся новости о том, что император Франции вместе с самыми знаменитыми из своих маршалов попал в плен к русским. В надежде, что это вскоре случится, один русский генерал зашел так далеко, что раздал своим солдатам описание Наполеона.
Теперь в штаб-квартиру Удино поступили приказы как можно быстрее выступать на Борисов, город на северо-востоке от Минска, фактически стояший на Березине. Но несмотря на то что Удино вышел немедленно и двигался ускоренным маршем, он опоздал. Польский генерал, защищавший жизненно важную переправу, оказался окруженным значительно превосходящими силами, переправился на левый берег и отошел к Орше, так и не дождавшись, когда Удино придет ему на помощь. Ему удалось присоединиться к маршалу, и вдвоем они выступили назад, обнаружив, что город, мост и крепость находятся в руках Чичагова. Казалось, что медвежий капкан почти захлопнулся, и пробивавшиеся с боями остатки Великой армии оказались отрезанными.
3
Дорога от Смоленска до широкого изгиба Днепра у Орши, где великая река поворачивает на юг и извилистой дорогой несет свои волны к Черному морю, проходит через овраг глубиной около 400 футов, расположенный у города Красного. Этот стратегически важный пункт называется Лосьминский овраг и находится немного западнее того места, где русский арьергард вел бои у Красного во время летнего наступления. Бои в этом месте, на обрывистой местности, стали первой серьезной попыткой Кутузова решить судьбу отступавшей армии. Концом этой попытки стала растянувшаяся на многие мили агония французской армии, с трудом отступавшей к Неману, в безопасное место.
Терпеливость или осторожность Кутузова, какой бы она ни была, поражала и сердила некоторых из подчиненных ему командиров. Основываясь на том, что они видели своими глазами, и на донесениях, каждый день поступавших от казаков, близко соприкасавшихся с французами, они заключили, что время для решающего удара не только пришло, но уже было упущено до этого, при Вязьме, Дорогобуже и даже при Смоленске, где противник был просто не в состоянии выдержать решительного нападения.
Несмотря на это, никаких больших столкновений, кроме жестоких боев при Малоярославце, между двумя армиями не было до самого Бородина. Попытка 3 ноября отрезать арьергард Даву оказалась нерешительной затеей, легко пресеченной благодаря вмешательству Нея и Евгения де Богарне, подоспевших с подкреплением. Во время отступления каждый день происходили отдельные стычки, в которых иногда участвовали по нескольку тысяч человек, иногда по нескольку сотен. Обычно это были сражения на ходу, случавшиеся между 40 или 50 решительными французами и, может быть, парой сотен казаков, которые время от времени скакали на расстоянии пистолетного выстрела, но уже не отваживались приблизиться, чтобы пустить в дело свои длинные пики.
Казаки не приближались не потому, что им не хватало решимости, ими двигало подчинение приказам и тяга к наживе. Зачем подвергать себя риску быть убитыми, атакуя части Даву и Нея, если намного более легким развлечением были внезапные атаки из пихтовых рощ или из стоящих за этими рощами разрушенных деревень? Беспомощные люди находились здесь каждое утро, часто после обеденного привала — солдаты, которые были уже не в состоянии заряжать свои мушкеты из-за отмороженных пальцев, те, кто больше не мог идти, лишившись пальцев на ногах. Было также много умерших, у них в поясах и в подкладках шинелей еще лежало награбленное добро. Попадались даже обозы, брошенные из-за нехватки лошадей или сломанного колеса. Во многих из них кроме раненых и мертвых лежали трофеи, добытые в Москве и аккуратно завернутые в овечьи шкуры.
Значительная часть тяжелой добычи оставалась, как, например, большой крест колокольни Ивана Великого или готические доспехи из кремлевского арсенала. Немалое количество этого было брошено в озеро у села Семлево, под Вязьмой, но на дороге все еще оставалось достаточно награбленных вещей, и казаки предпочитали скорее заниматься поисками этого добра, нежели драться, несмотря на постоянную готовность сражаться за свои находки.
Пятидневная стоянка Наполеона в Смоленске дала Кутузову возможность распределить свои силы так, что теперь они перекрывали дорогу. Это также дало возможность наиболее горячим из его лейтенантов убедить командующего, что сейчас появился прекрасный шанс одним ударом взять в плен Наполеона, короля Неаполитанского Мюрата, вице-короля Италии Евгения вместе с маршалами Даву, Мортье, Бессьером, Бертье, Дюроком и Лефевром. По поводу Нея и его арьергарда они такой уверенности не испытывали, считая, что те, наверное, были слишком далеко позади и их можно будет взять в плен позднее, когда война фактически закончится и прославленные французские пленники уже будут в дороге на Санкт-Петербург. Еще оставались два корпуса Удино и Виктора, их также было необходимо учитывать, но что могли сделать 40 тысяч солдат против трех русских армий, устремившихся к ним с востока, севера и юга?
Колебания Кутузова, атаковать или нет остатки Великой армии одним решительным ударом, можно было понять, во всяком случае с его стороны. Каждый генерал в Европе того времени испытывал трепет перед Наполеоном как стратегом, и Кутузов никогда не забывал о блестяще организованных военных передвижениях, которые привели к разгрому австро-русского центра при Аустерлице, или чудовищном разгроме Бенингсена при Фридлянде, состоявшемся через 18 месяцев после Аустерлица. Имя Наполеона было синонимом победы. В дюжине больших сражений, во многих из которых сражались армии, насчитывавшие сотни тысяч человек с обеих сторон, он подтвердил это в течение нескольких часов. Было только два исключения, при Эйлау в 1807 году и при Эсслинге-Асперне на Дунае в 1809-м, когда в этой череде его блестящих побед наступала пауза, но в первом из этих случаев он заснул на поле боя, а во втором все еще пребывал в эйфории после блестящей победы при Ваграме. Репутация Наполеона как артиллериста и как человека, который мог манипулировать дивизиями, была уникальной, не только по свидетельству живых солдат, но даже в сравнении с любым знаменитым солдатом в истории. Он победил так много генералов так много раз и при таких разных обстоятельствах, что каждый военачальник, бросавший ему вызов, вступая в бой, обдумывал перспективы спешного отступления.
Что отнюдь не способствовало твердым решениям с их стороны. Комментируя это, сэр Вальтер Скотт сравнивал русского генерала с осторожным гренландским рыбаком, который не приближается к умирающему киту.
Были и другие причины, и не все из них такие пустяковые, которые заставляли Кутузова колебаться. Его собственные люди не имели защиты от холода и голода, поскольку русская система снабжения армии продовольствием устарела, как и большинство ведомств в царской армии. Русские войска шли южнее Великой армии, но все еще достаточно близко от пути ее отступления, чтобы вкусить все прелести передвижения по разграбленной безлюдной местности. Другим фактором, вызывавшим задержку, были поиски и дележ награбленного добра, которые значительно замедляли темп передвижения казаков Платова. Армия, в значительной мере состоявшая из голодных крестьян и двигавшаяся по дороге, на которой были разбросаны драгоценные предметы, совсем не торопилась.
Главная причина, почему старая лиса Кутузов проявлял осторожность, заключалась не в военном гении Наполеона, и не в недостатке снабжения в собственной армии, и не в золоте и серебряных распятиях и окладах икон, которыми были набиты брошенные на дороге солдатские ранцы. Главной причиной было собственное убеждение Кутузова в том, что необходимости в решающей битве нет, ведь Великая армия таяла на глазах, и, если так будет продолжаться дальше, вряд ли хоть один француз доживет до того, чтобы переправиться через Неман и вернуться в герцогство Варшавское или восточную Пруссию. Будучи русским, Кутузов не особенно заботился о том, чтобы сберечь жизнь собственных солдат[44], но ему должно было казаться глупым терять людей и порох, сражаясь с уже почти побежденным врагом, который фактически не в состоянии защитить самого себя.
Несмотря на это, приближаясь к Красному, он изменил свое мнение и принял решение закончить войну одним ударом, который будет необходимо нанести, и для достижения этой цели послал генерала Милорадовича вперед с тем, чтобы тот захватил дорогу у Красного. Идя параллельно с французами, Кутузов имел около 90 тысяч готовых к бою солдат, русские пушки везли на санях, имевших специальные блоки, чтобы перетаскивать их через овраги, наподобие низины у Красного.
Все указывало на большое столкновение, но даже в нем не было ничего схожего с Бородином. Бои, которые состоялись у Красного, были беспорядочными стычками, происходившими в течение трех дней, с 15-го по 17 ноября.
Выйдя из Смоленска с первой колонной, в основном состоявшей из остатков Старой и Молодой гвардии и 200 лошадей (плотно согнанные офицерами в кучу, они получили название «Обреченные» или «Эскадрон обреченных»), Наполеон шел пешком, вместе с сильно деморализованным Мюратом рядом с собой и другими маршалами, возглавлявшими дивизии, — Бертье, Бессьером, Дюроком и Лефевром — в непосредственной близости от себя. Он шел в длинном плаще, опираясь на толстую березовую палку. На голове у него красовался красный бархатный капюшон, поверх которого была шапка из меха куницы. Когда ему доложили, что Милорадович занял позиции впереди, он не выглядел сильно обеспокоенным, он не выглядел таким даже тогда, когда первые ядра, выпущенные из пушек, расположенных на высотах вокруг дороги, посыпались на колонну. «Ядра летали у нас под ногами последние 20 лет», — сказал он и приготовился, если понадобится, лично возглавить атаку.
Бургойнь, находившийся в этот момент в авангарде и присоединившийся к своему гренадерскому полку, оценил силы русского авангарда приблизительно в 25 тысяч, и его мнение явилось одним из нескольких наиболее точных в оценке беспорядочных боев, которые произошли в течение следующих 72 часов. Первые, кто увидел врага и понял, что столкновение неизбежно, были солдаты, шедшие впереди, — они сразу вернулись к основным силам. Одними из тех, кто ушел вперед, оказались несколько «ранних пташек» из банды, которую Бургойнь обнаружил в смоленском подвале, — это были люди, которые всегда шли впереди армии, надеясь замаскироваться в предвкушении ночного грабежа дорожных и седельных сумок.
Гренадеры и егеря выстроились плотными шеренгами вокруг императора и начали немедленно наступать, но лобового столкновения так и не произошло. Солдаты Милорадовича спаслись бегством, оставив дорогу открытой, но заняли позиции на высотах, откуда обрушили на колонну град картечи.
Несмотря на это, французы не бросили весь свой большой артиллерийский обоз, и пушки, среди которых было несколько принадлежавших бригаде генерала Лонгчемпа, были тут же пущены в ход для ответа. Это отчасти сдержало нападение русских, и через два часа Красное взяли, полк Бургойня вместе с егерями стал лагерем за городом.
Теперь Наполеону предстояло решить, спешить ли дальше одному или отложить свое продвижение, чтобы дать время дивизиям, шедшим в арьергарде, присоединиться к нему. К чести Наполеона, он предпочел второй вариант, который оказался решением, приведшим к значительным столкновениям, многие из которых велись врукопашную.
Основные силы под командованием Кутузова все время продолжали двигаться почти параллельно с французами, в то время как Милорадович, решивший, что французы отнюдь не так беспомощны и деморализованы, как он предполагал, медленно отступил, чтобы присоединиться к своему командиру. Этот маневр привел его к жестокому столкновению со следующей за Наполеоном французской дивизией под командованием Евгения де Богарне, ушедшей из Смоленска днем 15 ноября. Состоялся еще один суровый поединок, и сомнительно, удалось бы Евгению продолжить свое продвижение дальше, если бы не неожиданное ночное нападение на часть французов, расположившихся биваками у дороги. Бургойнь оставил живые воспоминания об этом столкновении, в котором он принимал активное участие.
Вот что говорил он, получив от генерала Роге приказ присоединиться к своему полку и атаковать: «По правде говоря, я был очень раздосадован эти приказом. Я не думаю, что боялся драки, я просто был недоволен тем, что мне ужасно не хватало времени на сон!» Этой ночью поспать ему не удалось. В два часа ночи французы атаковали тремя колоннами, с гренадерами и егерями в центре, поддерживаемые двумя группами стрелков, шедших цепью справа и слева. Холод усилился, трудности ночного наступления по мягкому снегу были очень большими. В течение получаса наступавшие очертя голову бросались на русских, которые открыли убийственный огонь из ружей и пушек, стреляя картечью.
Пехоте помогала тяжелая кавалерия, кирасиры в белой форме с черными кирасами. Несмотря на жестокое сопротивление русских, гвардия продолжала двигаться вперед, и при свете горящих деревенских домов началась беспощадная рукопашная схватка.
Превосходя своих противников в скорости и решительности, французы атаковали отряд из нескольких сотен русских, применивших хорошо известную военную хитрость: они закопались в снег в надежде, что гвардейцы примут их за убитых. Передние колонны удалось обмануть, но, как только русские поднялись из снега и начали стрелять, на них обрушился резервный батальон, подошедший с тыла. В живых не осталось ни одного солдата. Одним из первых убитых в этом ночном бою был товарищ Бургойня Белек, которого он встретил на крепостном валу в Смоленске, где они оба слушали звуки церковного органа.
В горящей деревне позади русских позиций бой шел от дома к дому. Бойня оказалась такой ужасной, что произвела впечатление даже на Бургойня. В гуще сражения гвардеец увидел своего полковника, старейшего во Франции человека, чей военный опыт начинался еще в сражениях у пирамид. Бургойнь также увидел адъютант-майора Рустана, шпагой пробивавшего себе дорогу среди штыковой схватки. Большой группе русских предложили сдаться, но, несмотря на то что Рустан приказал французам прекратить огонь, многие из них отказались это сделать. Все они сгорели в здании, в котором забаррикадировались.
Полностью потеряв ориентацию в то разгоравшемся, то затихавшем сражении, среди ослепительного света горящих деревень, егеря остановились там, где они находились на поле боя в течение двух дней, 16-го и 17 ноября, когда началась еще одна кровавая битва.
Дивизия Евгения де Богарне, оказавшаяся в изоляции между Красным и Смоленском, почти ярд за ярдом, сражаясь против значительно превосходящих ее сил, пробивала себе дорогу к главным дивизиям.
Обманутый в надежде поймать крупную дичь, Милорадович напрягал все силы, чтобы поймать в сети хоть что-нибудь, атакуя Четвертый корпус с момента его выхода из Смоленска. Все же русский военачальник опять недооценил выдержку французов и несгибаемое мужество пасынка Наполеона.
Другие люди допускали такую же ошибку в отношении Евгения, полагая, что его узы верности императору ослабли после развода последнего с Жозефиной и цинизм пришел на смену уважению и восхищению, которые он испытывал к человеку, женившемуся на его матери, когда Евгению было 15 лет[45]. Но они ошибались и тогда, и позднее. Евгений продолжал быть человеком Наполеона и оставался им еще долго после того, как был развеян миф о непобедимости императора. Его преданность никогда не вызывала сомнений, даже в тот момент, когда две недели спустя король Неаполитанский Мюрат бросил деморализованную французскую армию, а на его место стал Евгений Богарне (сын человека, погибшего на гильотине), который вернется во Францию со славой, следующей сразу после славы Мишеля Нея.
Евгений находился в возрасте 31 года, когда он лицом к лицу принял этот исключительный вызов и уже повидал столько военных действий, сколько и любой из тех, кого он вел через снега по направлению к Красному. Он, в возрасте 17 лет служа адъютантом генерала Бонапарта в Египте, вынужденно стал свидетелем связи своего отчима с Паулиной Форе, женой офицера, и скакал позади императорской кареты, когда гренадеры приветствовали белокурую авантюристку ироническими криками: «Виват, Клеопатра!» Позднее, когда его мать из-за своих чудачеств оказалась на грани развода, он передавал просьбы императора к ней и их общие его сестре Гортензии, чем заслужил для Жозефины девятилетнюю отсрочку[46]. С тех пор серьезный, молчаливый и внимательный к своему долгу Евгений пережил дюжину военных кампаний, проявив себя наиболее сообразительным марионеточным правителем из тех, кого Наполеон мог поставить в завоеванной столице. В качестве вице-короля Италии он показал административные способности, сравнимые с его военными талантами, а его преданность Франции, империи и лично Наполеону устояла после потрясения, вызванного разводом императора с Жозефиной.
У Наполеона не было лучшего служителя, за исключением Даву, и теперь оба этих человека находились на расстоянии дневного перехода друг от друга, прорываясь сквозь недовольного, обманутого, бдительного противника, желая присоединиться к авангарду Великой армии, даже если для этого им придется идти одним и пешком.
Потери Евгения во время арьергардных боев были очень тяжелыми, но каждая попытка части русских перекрыть ему дорогу оканчивалась неудачей. Когда позиции противника нужно было брать штурмом, французы шли на штурм. Когда путь казался свободен, но с орудийных батарей на флангах на французские шеренги сыпался убийственный град ядер, солдаты Четвертого корпуса продолжали идти, неся раненых и не теряя боевого порядка. И даже в этом случае Евгению повезло. В конце второго дня его силы уменьшились менее чем наполовину, а впереди был другой укрепленный траншеями и построенный клином отряд русских, ожидавший рассвета, чтобы возобновить битву. Вице-король Италии понимал, что остатки его корпуса не выдержат лобовой атаки, и в этой игре решил поставить все на ночной марш в обход вражеских позиций. Это был его единственный шанс — бросок в темноте, через снег, лежавший по колено. Уловка увенчалась успехом, для чего пришлось пройти по опасно узкой приграничной полосе.
Чтобы ввести в заблуждение русские аванпосты, разложили и оставили гореть бивачные костры, но один из бдительных часовых, услышав удалявшийся скрип снега под ногами людей, шедших через сугробы, спросил пароль. Польский ординарец Евгения спас остатки Четвертого корпуса. Приблизившись к часовому, он сказал на безупречном русском языке: «Тише ты, дурак! Наш отряд послали на секретное задание!» Часовой удовлетворился этим ответом. Евгений и спасенные солдаты обогнули позиции русских, вышли на дорогу и присоединились к императору у Красного. Их было 4 тысячи человек, что составляло приблизительно две пятых от того количества людей, которые вышли из Смоленска днем 15 ноября.
Еще двум дивизиям предстояло расчистить себе дорогу: реорганизованному Первому корпусу Даву и Нею со своим возрожденным арьергардом, насчитывавшим почти 10 тысяч человек.
Расположившись за оврагом, в котором лежали убитые в трехдневном бою и уже погребенные под нанесенным снегом солдаты, Наполеон ждал их, проявляя сверхчеловеческое терпение.
На счету была каждая секунда. У него не было твердых новостей от Удино и Виктора относительно безопасности переправы через Днепр или Березину. В любой момент Витгенштейн и Чичагов могли объединиться, а может быть, уже объединились и захватили Борисов. Каждый залп нависшей над ним русской артиллерии уменьшал шансы на спасение, на то, что удастся привести во Францию хотя бы остатки его батальонов. Но Наполеон все еще ждал, и его вера в Даву была вознаграждена. Днем 17 ноября дивизию маршала заметили шагавшей по открытой местности в окружении толп казаков. Они шли, построившись в каре, хладнокровно и почти в полной тишине, будто отряды всадников, нависавшие с флангов, были роями мух, которые могут досаждать, но не в состоянии ужалить. Кутузов предпринял еще одну попытку отделить солдат Даву и выслал кавалерию впереди их следования, чтобы она заняла другую позицию, с целью перехватить французов на главной дороге. Но он уже опоздал. На главной дороге стоял батальон Старой гвардии, и русская кавалерия отступила, чтобы не приблизаться к этим железным людям на расстояние штыкового удара. Три дивизии сомкнули свои ряды под Наполеоном, фактически ими командовали Мюрат, Евгений и Даву. Вместе они перешли в наступление, разбросав последние из отрядов Кутузова; командиры шли, взяв друг друга под руку. О том, чтобы ждать Нея еще один день, речи не шло. Ней и его 10 тысяч солдат были брошены на погибель.
Основные силы армии не могли уйти с еще большими потерями. Теперь, полностью выйдя из оцепенения по поводу того, что его жертва ускользнула, и понимая, что французы, переправившись через две реки форсированным маршем, отступят в герцогство Варшавское, Кутузов и Милорадович предприняли еще одну большую попытку, повиснув на хвосте у отступавших батальонов, как стая волков, и осыпая их крупной картечью. Ветераны, пережившие все опасности марша, умирали под Красным; только тех раненых, которые могли идти, было возможно забрать с собой; крики же раненых, которых пришлось бросить, по сообщению Бургойня, были жалостливыми. Французы перешли через овраг, заваленный мертвым скотом, — мясо могло бы поддержать их силы до самого Немана, но теперь оно одеревенело.
Скот погиб из-за нехватки фуража. Наступившей ночью сержанту опять повезло. Случайно Бургойнь повстречал своего друга, который шел вместе с венгерской маркитанткой, и они дали ему немного овсяной муки и конины. Прошло два дня с тех пор, как он ел последний раз.
Даже теперь, несмотря на все испытания, боевой дух Великой армии не был сломлен. Еще раз они преуспели в пробивании пути сквозь намного превосходящее число противника, огневая мощь которого была несравнимо больше, чем та, которую они могли обрушить на него в ответ. Орудий осталось совсем немного. Даже великолепный Лонгчемп, чьи залпы спасли арьергард во время последней стадии сражения, был вынужден бросить свои орудия из-за нехватки лошадей. Тылы основных сил теперь прикрывали гессенцы Ройдира.
Примером стойкости и изобретательности некоторых ветеранов может послужить история драгуна Мелле, человека из Конде и одного из старых друзей Бургойня. Той же ночью он появился у жалкого бивака, верхом на своей лошади Кадет, прошедшей с ним через прусскую и польскую кампанию. Она была в Испании, выжила во всех кровавых сражениях на Дунае в 1809-м, а затем вновь отправилась в Испанию, вместе с Массена, и опять в Европу, теперь уже в Москву. Мелле вел русского пленника. Чтобы добыть корм для своей лошади, он предпринял один из нескольких ночных набегов на лагерь русских и вернулся не только с кормом, но и со «свидетелем», как он сказал. Его твердое убеждение заключалась в том, что, если бы он следил за своей лошадью, Кадет привела бы его домой, именно это сейчас и произошло. Позже Мелле так и не вернулся домой, а Кадет погибла в одной из больших кавалерийских атак при Ватерлоо 30 месяцев спустя.
«С дюжиной таких людей, — сказал Ней, пройдя несколько миль, — мне наплевать на всех казаков в Европе!»
Выполняя задание, почти равнозначное самоубийству, заключавшееся в прикрытии тылов, капитан Ройдир фактически шел назад по Смоленской дороге по направлению к врагу. В одной схватке с русской кавалерией его полк (по-видимому, увеличенный) потерял 10 офицеров и 119 солдат.
Ноги Ройдира угрожающе воспалились, руки были обморожены, но он продолжал сражаться и отступать, поддерживая жизнь тем, что удавалось найти в карманах мертвых, среди которых был и его собственный повар, убитый ядром, — он обеспечил Ройдира кофе, которого оказалось достаточно для шести чашек на следующем биваке. Для дополнительного обогрева капитан оборачивал себя тряпками, сделанными из запачканных кровью меховых плащей.
Но последние слова на этой стадии отступления остаются за усердным Бургойнем. Слова, полные противоречий, которые, может быть, объясняют, почему этот человек, сражавшийся в любой части Европы, через год ставший пленником, не счел ни одну из предыдущих кампаний достойной того, чтобы оставить свои записи о ней. «Я так никогда и не узнал, — писал он, — за счет чего жили эти крестьяне. Наши люди иногда возвращались обратно, принося небольшое количество хлеба, черного как уголь, наполненного длинными соломинами и зернами ячменя, хлеб этот был таким чудовищно твердым, что ни один зуб не смог бы раскусить его; и, кроме того, наши губы полностью растрескались и полопались на морозе. В течение всей этой жалкой кампании я не видел ни одного человека, который сумел бы привести с собой больше чем одну корову или одну овцу. Никто не может сказать, за счет чего живут эти дикари. У них нет скотины, и это точно, иначе бы мы ее видели. Это дьявольская страна, и здесь ад повсюду».
Глава 6
«Если нужно, я пойду один!»[47]
1
Военные — те же штатские, только в форме, и даже строгие военные традиции, высокий кодекс чести или укоренившаяся привычка к дисциплине совсем не обязательно делают их более храбрыми или даже стойкими, чем штатские, попавшие на войну. Все же военная история человечества, кажется, часто доказывает обратное, и безжалостные сведения о войне в течение столетий так часто перемежаются яркими вспышками личных подвигов, что они отвлекают нас от страданий, выпавших на долю людей, страданий, которые и в наше время не прекращаются под бичом войны.
Такими вспышками были подвиг царя Леонида, с 300 спартанцами удерживавшего Фермопильское ущелье против персов; и тезки спартанского царя Леонидаса Полка[48], последнего из воинов-епископов, павшего во время Гражданской войны в Америке; несгибаемая стойкость французских, английских и немецких ветеранов траншейной войны на Западном фронте с 1914-го по 1918 год; и, уже приближаясь к нашему времени, поразительное спасение Британской армии при Дюнкерке и достижения «малых» У. Черчилля в воздушных боях тем же летом.
Такой вспышкой, сверкнувшей в полной катастрофе, имя которой отступление из Москвы, было мужество Мишеля Нея и его банды оголодавших инвалидов, мужество, которое они продемонстрировали в период с 16-го по 20 ноября 1812 года.
Покинув кровавые поля и овраги у Красного 17 ноября, Наполеон и присоединившиеся к нему дивизии принца Евгения и Даву примирились с потерей самого известного из маршалов Великой армии.
Он находился сейчас на расстоянии, как минимум, двух дней перехода позади них, и с утра 16 ноября о нем больше ничего не слышали. Между Неем и остатками армии было приблизительно 80 тысяч русских, хорошо укомплектованных артиллерией и защищенных с флангов легкой и тяжелой конницей. Трем главным дивизиям французов это стоило половины их боевой мощи, благодаря чему они преодолели низину у Красного. На что же мог надеяться Ней со своим контингентом, едва превышавшим 10 тысяч человек, в большинстве своем раненых или обмороженных и пребывающих в крайней степени истощения?
Наполеон ждал столько, сколько мог, и даже дольше, чем это было безопасно. Когда он двинулся дальше, чтобы вновь пересечь Днепр у Орши, то отчаялся вновь увидеть Нея, и его уверенность в этом разделяли Бертье, Мюрат и все другие маршалы. На Даву несправедливо возложили вину за то, что он бросил Нея на произвол судьбы. Собственное спасение Даву было чудом, и все упреки в его адрес в том, что он пробил себе дорогу к авангарду, не оставив солдат, которые бы ждали арьергард, были полностью исключены.
Таким образом, главные силы устремились к крутому изгибу Днепра, ожидая услышать из того или иного источника, что Ней, недавно ставший князем Московским в знак признания своих героических деяний на Главном редуте, в качестве пленника попал в руки Кутузову и как военный трофей отправлен царю в Санкт-Петербург.
В том, что этого так и не произошло, заслуга только самого Нея.
Он был странным, непредсказуемым человеком, по общему мнению, вспыльчивым и не выносящим лжи, может быть, по причине своего педантизма и чести. Он приобрел врагов во время восхождения от гусара до маршала Франции потому, что часто говорил и делал вещи, о которых, из-за своей в высшей степени благородной натуры, через час сожалел. Несмотря на это, никто не подвергал сомнению его честность или личное мужество. Тем, что позднее потрясло Европу, когда она узнала о доблестных делах, которые ему предстояло совершить в течение следующих четырех дней, были невероятная физическая выносливость и гипнотический эффект, производимый им на солдат.
В армиях Наполеона было большое количество храбрых офицеров, но ни один из них не смог бы найти для себя выхода из того положения, в котором находился Ней ночью 16 ноября, и спасти не только себя, но и вывести уцелевших солдат арьергарда в безопасное место[49].
До того как он устремился в погоню за дивизией Даву, Ней был атакован в Смоленске. Казаки взяли штурмом предместья города, и большие силы русских уже приближались, заняв единственную дорогу на Красное. Ней в первую очередь решил собрать и ободрить каждого отставшего, каждого способного сделать хоть шаг, и, когда с этим было покончено, он двинулся вперед, чтобы проложить себе дорогу сквозь любые препятствия, которые будут ждать его за городскими воротами. Около 6 тысяч раненых пришлось оставить.
Отряд Нея немедленно атаковали, и натиск крепчал с каждым часом. Разочаровавшись в следующих одна за другой попытках атаковать Наполеона, принца Евгения и Даву, русские решили взять реванш, захватив хоть одного знаменитого солдата в плен. Поступали приказы остановить Нея любой ценой, и, когда появилась русская кавалерия, казалось, что она одним ударом разгромит жалкую процессию, которую представляли собой французы. Однако репутация их командира в лагере русских была очень высокой, и трижды нападавший Милорадович не получил ни единого шанса. Он укрепил незанятые территории вокруг Красного и ограничил свое нападение попытками атак с фланга, пока Ней не приведет свои войска в смертельную западню, где дорога спереди будет заблокирована пехотой, а на каждом участке возвышенности вокруг дороги стоят пушки.
Ней достиг этого непреодолимого барьера на второй день марша и немедленно атаковал, несмотря на письмо, пришедшее от Даву, в котором тот советовал ему остановиться и, если это возможно, обойти русских с фланга.
Атака провалилась, не увенчавшись успехом, несмотря на то что основной шеренге нападавших, возглавляемой Неем, удалось прорвать первую линию обороны и захватить две русские пушки.
Их собственная артиллерия уменьшилась сейчас до шести орудий, которые вскоре будут выведены из строя грозной канонадой русских. Ней атаковал снова и снова, самолично ведя своих солдат в атаку с тем же отчаянным мужеством, которое он показал во время атак на редут у Бородина и во многих сражениях до этого. Но это оказалось бесполезным. Количество его солдат таяло на глазах, уменьшаемое прицельным огнем русских артиллеристов, которые стреляли из 200 орудий, стоявших на фиксированных позициях. Когда короткий зимний день подходил к концу, Ней понял, что прорыв через позиции русских, даже если он удастся, будет бессмысленным, так как погибнут все солдаты его арьергарда.
В начале вечера Милорадович, благородный человек, один из тех, кто не пытался скрыть своего восхищения отвагой французов, выслал офицера с белым флагом. Офицер предложил Нею сдаться по законам военной чести. Ней отказался принять это предложение и передал тот же ответ двум другим офицерам, которые прибыли позднее. Историки XIX столетия, узнавшие о стойкости Нея из отчетов Де Сегюра, опубликованных после падения империи, прилично раздули этот инцидент, вложив в уста Нея слова, достойные Роланда из романа сера Уолтера Мэнни, относившегося к рыцарским временам. Утверждают, будто бы он сказал: «Маршал Франции никогда не сдается!», и на самом деле, возможно, он сделал несколько подобных высказываний. Тем не менее, куда более вероятно, он ответил в менее выспренних выражениях, сказав слова, которые кто-то из присутствовавших при этом потом упомянул в разговоре: «О том, чтобы сдаться, не может быть и речи! Моя шпага выведет меня отсюда!»
Марбо, в это время действововавший вместе с Удино далеко на западе от Нея, рассказывает совсем другое об этих переговорах. Он сообщает, что Ней пришел в такую ярость от требования сдаться, что отказался поверить в подлинность белого флага и объявил парламентера шпионом, пригрозив убить его, если тот не поведет французов к Днепру. Но это не выглядит правдоподобным. Такие поступки не были присущи Нею — строгому поборнику правил военного этикета.
Перед тем как парламентеры удалились, русская артиллерия вновь открыла огонь. Положение французов казалось совершенно безнадежным.
Так оно и было, если бы на месте командира оказался не Мишель Ней, а кто-нибудь другой. Даже человек с железными нервами Даву скорее бы всего сдался, приняв достойные условия и обещания позаботиться о больных и раненых. Но Ней был не способен признать себя побежденным; он имел старомодные представления о военной чести, особенно о военной чести солдата, командующего арьергардом. Он не мог и не стал рассматривать даже возможность сдачи, даже чтобы спасти жизни беспомощных, жалких людей, скрючившихся у бивачных костров, сознававших, что первые лучи зари поставят их перед выбором: умереть или провести годы в плену в этой дикой стране.
Батареи на холмах вокруг продолжали извергать огонь, подобно вулканам. Арьергард теперь уменьшился приблизительно до 1500 способных держать оружие и 2–3 тысяч раненых. Ней собрал свой штаб, полдюжины отчаявшихся людей в обгоревшей, разорванной в клочья военной форме. На их бородах висели сосульки. Уже месяц никто из них не получал достаточного количества пищи.
«Мы идем назад в Смоленск!» — отрывисто бросил Ней.
Они были слишком поражены этим, чтобы протестовать. Они стояли вокруг маршала под жестокими порывами ветра, и, прочитав в их молчании отказ принять это чудовищное предложение, Ней добавил: «Если нужно, я пойду один!»
Они знали, что это не позерство. Они бы не поверили Мюрату, который руководил атаками, помахивая маршальским жезлом с золотым набалдашником, или Виктору, картинно бушевавшему, а потом бросившему их совершать бесполезные маневры. Но перед ними был Ней, всегда находившийся в цепи своих стрелков, человек, который, когда под ним убивали лошадь, требовал другую и доводил атаку до конца. Они знали, что, если эта попытка своим примером воодушевить их закончится неудачей, он все равно пойдет, одинокий человек в треуголке, и вернется в город, только что оставленный им.
Были разложены бивачные костры, солдаты встали под ружье. С минимальным шумом и протестами маленькая колонна повернулась спиной к врагу и двинулась по заваленной хламом дороге к Смоленску.
Они шли прямо в ад, но был ли у них выбор с таким командиром, как Ней?
2
По знакомой дороге они далеко не ушли. Оказавшись вне зоны видимости и слышимости русских аванпостов, они свернули на другую тропу, севернее главной дороги, а когда кто-то спросил, куда они направляются, Ней ответил: «К Днепру. Нужно, чтобы река оказалась между нами и противником!» Они решили, что маршал сошел с ума, и его слова тому подтверждение. Было известно, что император направляется к Орше, к широкой излучине реки, но у Орши, расположенной далеко за Красным, были мосты и ближайшие части русской армии, за исключением Кутузова, находившегося далеко на западе, в районе Березины, или севернее, в окрестностях Полоцка. Мостов в этом направлении не осталось, кроме моста, ведущего к Смоленску, который, когда французы ушли из города, захватил противник.
«Как вы собираетесь переправиться через реку?» — спросил кто-то, желая уточнить детали.
«По льду!» — ответил Ней. Он мог быть разговорчивым человеком и иногда в прошлом говорил даже слишком много, но с тех пор, как французы ушли из Москвы, он стал очень молчалив. Окружавшие его во время отступления из России зафиксировали, что он говорил очень мало и только чтобы своими призывами воодушевить слабеющих солдат или зло насмехаться над кружившими казаками.
«Наверное, — спросили его, — река еще не замерзла?»
Этот вопрос был уместен. С тех пор как арьергард прибыл в Смоленск 13 ноября, было значительно теплее, чем на ранних стадиях отступления.
«Замерзнет», — ответил Ней.
Но сначала Днепр требовалось найти. Французы шли почти в полной темноте, можно сказать — по наитию, но для тех, кто обладал чутьем, здесь было достаточно ориентиров.
Поделиться книгой: