Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь, когда выпал первый снег и температура резко упала, даже ветеранское братство стала подтачивать паника. Каждый, у кого оставалось хоть что-нибудь из еды, питался втайне от других, грызя под своим плащом кусок лепешки или сахара. Если же у кого-то была мука или картофель, он не бросал их в общий котел на биваке, а удалялся в сторону от дороги, разводя огонь в лесу. Бутылка водки или несколько пачек сахара стоили теперь больше, чем их вес в золоте.
Но не только холод и возрастающая уверенность в том, что отступление Великой армии превращается в бегство, расшатывали дисциплину. Жестоким потрясением для всех, начиная от рядового и заканчивая маршалом, стало возвращение на превратившееся в гигантский склеп Бородинское поле, на западе от Можайска, к первому морозному дню, когда там появилась армия.
Здесь, на огромном пространстве земли, вспаханной пушечными ядрами и усеянной грудами разного хлама, лежали незахороненными или захороненными лишь наполовину 50 тысяч трупов солдат и, как минимум, половина от того же количества трупов лошадей[38].
Этого зрелища оказалось достаточно, чтобы растопить сердца даже самых мужественных солдат. Ни один из мертвых русских солдат и конечно же ни один из французов не был погребен на поле боя. Неглубокие могилы тех, кого все-таки успели закопать, были начисто размыты октябрьскими ливнями, а трупы лежали на поверхности. Головы, руки, ноги, туловища людей лежали вперемешку с ржавевшими касками, кирасами, разбитыми вдребезги лафетами орудий и сломанными мушкетами. В каждом овраге, особенно у Главного редута, возвышались горы трупов, от гниения раздувшихся до неузнаваемости.
Солдаты Наполеона привыкли к кровавым бойнями, но обстоятельства этого почти случайного возвращения на поле боя натолкнули наиболее сообразительных из них на размышления о тщете военной славы и полной бессмысленности такого дальнего похода и такого количества усилий, чтобы быть убитыми и сгнить под ветром и дождем.
Тем не менее предположение, что так много французов, маршировавших в отступавших колоннах, возлагали вину за случившееся на императора или действительно считали, что он несет личную ответственность за их прошлые и настоящие неудачи, было бы ошибкой. За 18 лет рекорд его военных достижений так и не был побит, и большинство французов в глубине души безоговорочно верили в его счастливую звезду или его удачу, поэтому смогли смириться даже с этой частью его военной политики. Они были детьми революции, непримиримыми врагами наследных привилегий, которые для них представлял императорский двор в Вене, Пруссии и Санкт-Петербурге. И если в последние пять лет революция поменяла курс, они приняли его, большей частью согласившись с наполеоновской концепцией современной автократии, при которой остатки феодализма были вырваны с корнем, чтобы расчистить дорогу иным добродетелям.
Поколениям детей, выросшим после битвы при Ватерлоо, когда в Европе наступил долгий мир, внушалось, что Наполеон был кровожадным, помешанным на власти солдафоном, не думавшим ни о чем, кроме завоеваний, однако солдаты, которые в 1812 году шли вместе с ним по заснеженным равнинам, таковым его не считали. И большинство из них не поменяли своего мнения после окончательной ссылки Наполеона на остров, затерянный среди Атлантического океана. Его идеи продолжали жить долго после того, как человек, их породивший, устроил генеральную чистку в королевских домах Европы. Наполеон больше радовался, когда издавал новый закон, чем шел на войну, и не только его вина в том, что против него то и дело выступали и сосланные французские и испанские Бурбоны, и закоснелая аристократия в России, Британии, Австрии, Пруссии. Столкновение между этими силами и новыми идеями привело к Французской революции, рано или поздно случившейся бы, с ним или без него. Но если б не было этого человека с его административными талантами и нечеловеческой энергией, то развитие демократического правления в Европе шло намного медленнее и, возможно, стоило бы много больше крови. Наверное, очень небольшое количество людей, едва идущих по Бородинскому полю на первом этапе их возвращения в Европу, размышляли над этим, но выжившие задумались, когда после отречения императора в Фонтенбло Меттерних и вернувшиеся после реставрации Бурбоны попытались повернуть колесо истории вспять.
После Бородина армия подошла к Колоцкому монастырю, где многие раненые до сих пор лежали в грязных бинтах. Наполеон оставался там достаточно долго, чтобы забрать всех, кто мог двигаться. Чтобы дать им шанс добраться домой, он велел освободить телеги и повозки, включая кареты из своего личного кортежа. Некоторые добрались, несмотря на то что через несколько дней возницы и маркитанты под тем или иным предлогом оставят их на обочине дороги, вновь набив свои повозки награбленным добром.
30 октября главные силы армии добрались до Вязьмы, которую прозвали «городом шнапса» за обширные запасы водки, найденные здесь во время наступления. Погода все время ухудшалась, сильный ветер нес по полям хлопья снега, каждые несколько часов температура падала на один-два градуса. Все больше лошадей падало замертво, их туши разрезали на куски, пока они не успевали окоченеть. Похлебка с конской кровью стала основным блюдом, солдаты шли, макая пальцы в общий котел и облизывая их, будто это могло им помочь на пути домой.
31 октября начался настоящий буран, ветер как плетью хлестал идущие шеренги, заставляя людей дрожать от холода, раскачиваться и спотыкаться о холмики, которые возникали там, где снег засыпал мертвых. И все это время за ними по пятам, нападая с левого фланга, шли измученные погоней солдаты Кутузова, которые, несмотря на привычный для них холод, не могли подняться для решающей атаки. Казаки Платова не отставали от французов, но так и не отваживались атаковать сплоченную группу людей, державшихся вокруг отстающих, искавших продовольствие или жаривших конину на кончике шпаги или штыка. Тысячи погибли на этом пути, а из тех, кто попал в плен, лишь немногие вернулись назад.
На подступах к Вязьме, 3 ноября, русский генерал Милорадович предпринял решительную попытку отбить отставший арьергард Даву от главных сил. В той или иной мере ему это удалось, но Даву оказал такое отчаянное сопротивление, что сдерживал нападавших, пока Ней и Евгений де Богарне не стянули свои войска и не пришли ему на помощь, отогнав русских с дороги и восстановив связь между арьергардом и главными силами. Даву ушел, оставив 25 пушек и несколько тысяч пленных. На следующий день гвардия маршировала по озеру, которое было сплошь покрыто крепким льдом, борьба за путь к Смоленску продолжалась.
5 ноября небо было серо-голубым от снега, приближался страшный буран, на следующий день ожидалось сильное понижение температуры. С флангов стала подтягиваться французская гвардия, а за два дня до этого при Яркове к армии присоединились части императорской гвардии. Дойдя до Дорогобужа, 4 ноября, ветераны осознали все безрассудство своего отказа любой ценой отступать по другой дороге, потому что здесь, да и в любом другом городе, встречавшемся на их пути, не было ничего, кроме сгоревших дотла остовов зданий, которые никак не могли защитить их от беспощадного ветра и колючего снега. Оставалось лишь разводить костры, благо дров было в достатке, и разбивать биваки в глубоком снегу, сидя на походных ранцах в ожидании рассвета, дрожа от холода.
Бургойнь, со своей стороны, стал жертвой еще одной напасти. Отдыхая на кое-как сплетенной постилке, он вскоре обнаружил, что весь покрыт паразитами — ему пришлось раздеться, сидя в снегу, и бросить в огонь штаны и одну из двух своих рубашек. На следующий день гвардии выдали маленькие ручные мельницы, но зерна, чтобы молоть, не было и в ближайшем будущем не предвиделось. Поэтому мельницы пришлось бросить, и они добавились к бесконечному количеству ненужного хлама, который на протяжении всего пути оставляла после себя отступающая армия.
Ночью одна из маркитанток родила мальчика, роды принимал полковой хирург. Полковник одолжил ей свою лошадь, и на следующее утро мать и младенец, завернувшись в овечью шкуру и плащи двух солдат, умерших ночью, отправились в путь.
6 ноября было 22 градуса мороза. «Наши губы смерзлись, наши мозги тоже, — записал Бургойнь. — Был страшный ветер, снег падал громадными хлопьями. Мы перестали видеть не только небо, но и спины впереди идущих».
У деревни Михайловка появился курьер, который, скача вдоль колонн отступающей армии, настойчиво разыскивал императора. Он принес донесения о драматических событиях в Париже — почти удавшемся опасном тайном заговоре: Мале, офицер, предпринявший попытку захватить власть в столице, воспользовался очень простым приемом: стал распускать слухи о том, что Наполеон убит в бою[39].
Это обстоятельство только способствовало решению Наполеона торопиться домой любой ценой, даже если бы ради этого пришлось бросить армию в гибельном положении. Тем не менее он остался, окружив себя остатками гвардии, которая все еще маршировала под стягами с орлами.
После арьергардных боев при Вязьме Первый корпус Даву поредел настолько, что не мог прикрывать отступления, и его пришлось заменить Третьим корпусом Нея, который командовал арьергардом всю дорогу до Немана. Именно здесь началась эпическая история удивительной личности маршала Мишеля Нея. Во время привала выяснилось, что в его распоряжении 10 тысяч человек, большинство из которых не были в Москве и поэтому представляли относительно свежие силы.
В длинной саге об империи Наполеона не было ратного подвига, сравнимого с действиями Нея во время отступления длиной в 400 миль, сопровождавшегося жестокой пургой, холодами, почти полным отсутствием еды, крова и постоянными нападениями казаков. Вся история того, какое влияние этот человек имел на несколько тысяч отчаявшихся бродяг, еще получит свое развитие, но ее начало будет положено здесь, при Вязьме. В присутствии рыжеволосого маршала, известного своей непоколебимой отвагой и непреклонной верой в самого себя и непобедимость своего императора, солдаты арьергарда собирались с духом, и, несмотря на то что банды казаков продолжали нападать с тыла и с флангов днем и ночью, ни одно из этих нападений не увенчалось успехом. Выстраивая их в каре, иногда по 20 раз в день, Ней отражал каждую атаку, часто сам разряжая мушкет в нападавших. Его личный пример придавал мужества каждому, кто его видел. Иногда, когда казаки были в пределах слышимости, он с издевкой приветствовал их, предлагая подойти поближе. Если бы среди отступавших не было этого непреклонного рыжеволосого эльзасца, сомнительно, что половина из уцелевших дошла бы даже до Смоленска 14 ноября. Без его решимости и мужества людей, которыми он руководил, очень немногие перешли бы по мосту через Неман в середине декабря.
5
30 октября, на следующий день после того, как отступавшая армия прошла через Бородино, император понял всю степень опасности, которую могли представлять удары с северного и южного флангов. Донесения из Европы заставили бы большинство людей в его положении впасть в отчаяние, но на Наполеона, все еще находившегося в 200 милях от ближайшей базы, где можно было получить подкрепление и боеприпасы, они возымели прямо противоположное действие. В прошлом его считали мастером наступательной войны. Сейчас и до момента отречения, 18 месяцев спустя, ему пришлось направить все свои усилия на оборону.
Начиная с этого дня, 30 октября, в записях очевидцев о поведении Наполеона можно прочитать о том, что он, как сказал бы Шекспир, «собрался с силой, воспрял духом». Оживленный, он олицетворял прямую противоположность полному упадку боевого духа среди его солдат, особенно среди большинства тех, кто убедился в своей беспомощности перед лицом беды.
На очередном этапе отступления всем стало ясно, что Мюрату не хватает мужества, хотя не было заметно, что другие маршалы тоже потеряли самообладание. Ней стоял особняком, его поведение могло стать примером для любого командира, оказавшегося перед лицом опасности. Временами сам Наполеон бывал небезупречен, при этом верность и изумительная физическая выносливость таких людей, как Даву, Мортье, Евгений де Богарне и старый Лефевр, были достойны всяких похвал.
Связь с фланговыми подразделениями и гарнизонами, расквартированными вдоль основной дороги между Москвой и Неманом, не прекращалась и во время отступления, несмотря на нападения большого количества партизан и невероятно быстрых казаков — многих из них больше интересовала возможная добыча, а не военная стратегия, которую преследовал Кутузов или находившиеся в его подчинении генералы.
У обозов с продовольствием и фуражом возникали определенные трудности из-за громоздкости транспорта и медленного передвижения, но великолепная система доставки депеш продолжала действовать безукоризненно, курьерам требовался один день, чтобы добраться от штаб-квартиры до командиров удаленных частей, вроде Удино, залечивавшего раны в Вильно, Сен-Сира, Виктора и даже Макдональда, который все еще продолжал командовать наполовину взбунтовавшимися пруссаками в далекой Риге.
Благодаря курьерам Наполеон на достаточно ранней стадии отступления узнал, что русский генерал Витгенштейн, защищавший Санкт-Петербург после поражения, которое ему под Полоцком нанес Сен-Сир, перешел в контрнаступление и теперь атакует человека, один раз уже победившего его. Император также узнал, что адмирал Чичагов, которого на юге должен был сдерживать австриец Шварценберг, сумел пройти так далеко, что переправа через реку Березину выше и ниже города Борисова оказалась под угрозой. Тот факт, что Чичагову это удалось, без сомнения, был следствием вероломства австрийцев, но теперь у Наполеона появился шанс немного повлиять на положение дел. Он сконцентрировал усилия на отправке подкреплений находящемуся под сильным давлением маршалу Сен-Сиру, армия которого располагалась на берегах Двины, а затем, отправляясь в Смоленск, отправил маршалу Виктору депеши с приказами выступать на помощь Сен-Сиру, чтобы не дать армии Витгенштейна соединиться с армией Чичагова и перекрыть путь к отступлению. Виктор выполнил приказ и 6 ноября присоединился к Сен-Сиру. Между тем Сова, как станет известно позднее, прекрасно отдавал себе отчет о своем реальном положении.
Сделав это, Наполеон с максимальной скоростью двинулся по направлению к Смоленску, где должны были находиться большие запасы продовольствия, которых могло хватить для обеспечения 100 тысяч человек в течение, как минимум, 15 дней. Разбитая армия стремилась к городу, как загнанная лиса, за которой по пятам идут гончие. Но как для большинства загнанных лис, так и для французской армии то, что казалось им спасением, оказалось жестоким разочарованием. Смоленск представлял собой полностью опустошенные развалины.
Новости о жалком положении Великой армии еще не дошли до Европы. Французская полиция (за что ее так высоко ценили русские) следила за этим, поэтому появление первых дезертиров, бежавших из Москвы, повергло войска, стоявшие в гарнизонах, в смятение.
Капитан Ройдир, офицер личной охраны князя Гессенского, был одним из тех, кто первым столкнулся с голодной, обмороженной толпой, шедшей с востока. Его послали вперед обследовать дороги и искать помещения для постоя вплоть до разрушенного города Дорогобужа, находившегося на полпути между Смоленском и Вязьмой. Дорогобуж — последний город, где Ройдир и его гвардейцы могли выступать в роли личных телохранителей императора. Капитан сообщал, что король Неаполитанский, Мюрат, без остановки галопом промчался через город. Относительно того, как поражение подействовало на Наполеона, Ройдир оставил интересные комментарии. В ту ночь, когда капитан стоял на посту у его штаб-квартиры, он слышал, как император продолжал работать до часу ночи. В половине четвертого Наполеон был вновь на ногах, а голос, которым он отдавал приказы о том, чтобы немедленно оставить обоз с больными и ранеными до вступления в Смоленск, был твердым и четким.
Тем не менее вид большинства людей, маршировавших вместе с ним, продолжал изумлять солдат гарнизонов, оставленных во время недавнего наступления. Некоторые из воинов Старой гвардии все еще сохраняли боевой порядок, но большинство солдат других контингентов полностью обессилели, и это в течение нескольких дней. Большая часть офицеров в обгоревших, потрепанных мундирах шла пешком. Их взгляд выдавал отчаяние людей, доведенных до предела своих физических возможностей. У более поздних поколений он будет ассоциироваться с взглядом ветеранов окопной войны на Западном фронте.
С каждой милей на пути в Смоленск состояние армии становилось все хуже и хуже, все больше людей, среди которых были и раненые, приложившие нечеловеческие усилия в надежде добраться до городских провиантских складов, прекращали борьбу и падали в снег, ожидая смерти. Зверства в конце короткого дневного перехода не знали предела: старые боевые товарищи вступали в схватку друг с другом из-за куска хлеба или глотка водки. На некоторых почтовых станциях, казавшихся непозволительной роскошью на этой дороге, разгорались целые небольшие сражения за право ночевать внутри, потому что выбор, быть под крышей или остаться снаружи, был равен выбору между жизнью и смертью.
Те, кому удавалось добраться до почтовой станции раньше других, набивались в эти большие, похожие на конюшни строения. Офицеры, сержанты и простые солдаты, кавалеристы, артиллеристы, пехотинцы и гражданские собирались в тесную группу, располагаясь у дверей, под стенами или даже на чердаке, и отражали нападения оставшихся снаружи, кидая в них поленья, стреляя из мушкетов и пуская в ход штыки. На почтовой станции, расположенной на расстоянии однодневного перехода от Валутина, где во время наступления корпус Нея так успешно окружил русских, а Жюно позволил им уйти, разыгралась страшная трагедия. Ее результатом стала гибель почти 800 человек.
Бургойнь, оказавшийся в числе тех, кто подошел позже, описал это миниатюрное сражение между теми, кто уже занял место внутри почтовой станции, и опоздавшими. Ночью те, кто остался снаружи, страшно отомстили тем, кто был внутри: они подожгли здание со всех сторон, а поскольку двери открывались внутрь, выйти оказалось невозможно. Бургойнь и его товарищи спасли около полудюжины несчастных, включая офицера, вытащив их через дыру в деревянной стене, но большая часть осталась внутри, поджарившись заживо или погибнув в давке у выхода из здания. Одна часть бывших снаружи собралась вокруг огня и не могла или не хотела помочь погибавшим, другая часть хладнокровно разгребала пепел в поисках добычи. Большинство, однако, протягивало руки к огню, восклицая: «Какое красивое пламя!» Ветеран Бургойнь, имея за плечами шесть лет боевой службы, признавался, что от этой сцены его вывернуло, и наутро он вышел раньше, чтобы оказаться подальше от этого страшного места. По дороге он встретил двух пехотинцев, которые рассказали ему, что наблюдали, как хорваты вытаскивают из огня тела мертвых, разрезают их и пожирают. Это был второй случай людоедства во время отступления, упоминания о них появляются также и в других источниках. Несмотря на беспочвенность, они не лишены вероятности. Во время этого марша длиной в 550 миль, при температуре ниже нуля, для выживания оказались хороши любые средства.
Недалеко от сгоревшей почтовой станции Бургойнь стал свидетелем другой трагедии, похорон пятнадцатилетней девушки, которая «даже мертвая была прекрасна».
Ее выкинули из обоза родная мать и сестра. Это была одна из нескольких семей бывших патриотов, которые вместе с большим количеством русских девиц, присоединившихся к завоевателям, решили сопровождать Великую армию на пути во Францию. Женщина и ее уцелевшая дочь умерли позже, во время отступления, та же судьба постигла всех русских крепостных, шедших за французскими шеренгами из Москвы в надежде обрести свободу.
На следующий день, 9 ноября, стало немного теплее, и в течение еще пяти дней погода улучшалась. В конце концов 60 из 108 тысяч солдат, оставивших Москву за три недели до этого, добрели до ворот Смоленска и потребовали, чтобы их впустили. Солдаты Смоленского гарнизона смотрели со стен города на это сборище и отказывались пустить их внутрь. И этому нежеланию есть вполне понятное объяснение. Что общего было у этой бесчинствующей толпы с Великой армией Наполеона, которая вышла из этих же самых ворот за 77 дней до возвращения?
Глава 5
«Дьявольская страна — ад повсюду!»[40]
1
С самого начала линия фронта, широко растянутая от центра к флангам, с каждым днем становилась все шире и беспорядочнее. В середине лета она напоминала длинный, медленно расползающийся кусок резинки, начало которого было в профранцузской Варшаве и хорошо обеспеченных немецких гарнизонных городах, как Кенигсберг. Оттуда линия фронта проходила через Неман, Вильно, затем Глубокое и Витебск, пересекала Днепр и проходила мимо башен Смоленского кремля, затем поворачивала на северо-восток к Вязьме, миновала овраги Бородина и заканчивалась в Москве. С середины сентября до середины октября эта линия была растянута, хотя продолжала исправно выполнять свою функцию, но, когда начался отход армии, она стала превращаться в затягивавшуюся петлю, охватившую теперь и Малоярославец и из-за внешнего давления с каждым днем становившуюся все уґже. После Малоярославца западный конец длинной, исправно функционирующей линии под давлением со всех сторон начал сдавать свои позиции. До сих пор разрывов в линии не было, но пугающая вероятность того, что это произойдет, всегда сохранялась. Требовалось каким-то образом соединить расползавшиеся концы этой линии, раньше чем давление ослабнет, а опорные пункты армии не будут смещены и переведены на другие базы. Именно эту задачу поставил перед собой Наполеон, когда подошел к Смоленску 9 ноября. Среди толпы, в которую превратилась Великая армия, он был словно здоровый человек, собравшийся убежать из сборища лунатиков.
Ворота Смоленска оставались закрытыми, пока не подошла гвардия. Она маршировала, построившись в каре и продолжая сохранять некое подобие порядка. Почти по пятам за ними шли 50 тысяч оборванцев, которые тотчас же рассеялись по всем закоулкам разрушенного города.
Яростные усилия заставить эту толпу поддерживать хоть какое-то подобие порядка предпринимались теми из офицеров, кто сумел сохранить присутствие духа, и отчасти эти усилия увенчались успехом. Узнав, что отставшим не достанется продовольственного пайка, солдаты вновь вернулись в свои части и ожидали спасительной раздачи муки, сухарей, водки и, наверное, даже некоторого количества говядины, запасы которой, по слухам, имелись в городе. И естественно, люди продолжали самостоятельно добывать себе пропитание. Стандартный военный паек получила только гвардия. Остальным, включая подошедший 3 ноября арьергард, находившийся под сильным давлением русских, не досталось ничего или почти ничего.
Чтобы понять, почему так хорошо отлаженная система продовольственных складов дала сбой, необходимо вернуться на несколько недель назад и узнать, что произошло на линии наступления после того, как основные части армии 17 июля вышли из Вильно, 13 августа из Витебска, а 25 августа из Смоленска.
В каждом городе или большой деревне, встречавшихся на пути наступающей армии, оставался военный гарнизон. Большинство военных гарнизонов, как в Вильно и Смоленске, в достаточной мере снабжались провизией. Крупные обозы, набитые провиантом, фуражом и боеприпасами, через определенный интервал времени двигались на восток, кроме того, с военных баз, расположенных в Германии и Польше, все время подходили подкрепления. Но теперь, по тем или иным причинам, ни один из этих обозов не дошел до главных частей армии во время ее 30-дневного пребывания в Москве. Многие не сумели проникнуть дальше Вязьмы, расположенной за Смоленском, а у тех, кто все же пробрался дальше, большинство из того, что они везли, было растащено по частям или в больших количествах мошеннически растрачено.
Начать с того, что с момента, как французы перешли через Неман и двинулись на Ковно, первый город, который они осадили, казаки и крестьяне, организовавшие партизанские отряды, очень активно действовали с севера и юга от дороги. Поскольку с самого начала Второй корпус Удино и Девятый корпус Виктора были отправлены на север, а Австрийский корпус Шварценберга на юг, большого рассеивания армии по лесам и равнинам, расположенным южнее и севернее дороги на Москву, не наблюдалось.
Армия образца начала XIX столетия была просто неспособна на занятие таких территорий. Ее транспорт не обладал необходимой для широкого фронта мобильностью, какая была у легионов фон Мольтке, напавших на Францию в 1914 году, или у бронетанковых колонн Гитлера, действовавших в 1941–1942 годах. Армия Наполеона вынужденно по большей части держалась главной дороги, а здесь такая дорога была, городов и почтовых станций, расположенных на ней между Ковно и Москвой. Те группы, которые отваживались отправиться на поиски фуража или заблудившегося рогатого скота на расстояние 1020 миль севернее или южнее главной дороги, состояли из эскадронов легкой кавалерии и, возможно, одной-двух сотен солдат.
Несколько больших обозов были окружены и разграблены казаками и партизанами под командованием Давыдова, Орлова и Денисова[41], таких людей описал Лев Толстой в своем романе «Война и мир», большая же часть перевозимых запасов исчезла из-за казнокрадства. Тысяч голов рогатого скота, которые армия рассчитывала найти в Смоленске, не было, потому что скот продали местным евреям, а те, в свою очередь, продали его русской армии! Многие евреи остались в городе после того, как русские ушли перед наступавшими французами, и на всех рынках вдоль дороги шла оживленная торговля между ними и солдатами, продававшими награбленное добро. Таким образом, армия оказалась брошенной на милость военных интендантов, которые как пиявки паразитировали на ней еще со времен первых побед в Италии, но Наполеон не мог пожаловаться в их адрес. Его братья, Жозеф и Люсьен, извлекли немалые личные выгоды на этом специфическом поприще.
Тем не менее, несмотря на мошенничество и мародерство, на складах Смоленска все еще оставалось достаточно провианта, чтобы обеспечить сильно поредевший контингент армии, дошедший до города к середине ноября. Но на других крупных базах, которым в течение почти четырех месяцев приходилось обеспечивать продвижение на восток и запад большого количества частей подкрепления, обозов с ранеными, больными и пленными, продовольствия могло не хватить. Эти люди, а их количество исчислялось десятками тысяч, пребывая в любой город, с большим аппетитом набрасывались на еду, но, как оказалось, в Смоленске удалось сэкономить большое количество провизии.
Не было никакой подготовки к организованному отступлению. Ранней осенью капитана Ройдира отправили из Смоленска в Дорогобуж с заданием подготовить все на случай такого поворота событий. У него был приказ обследовать деревни севернее и южнее дороги на предмет наличия в них запасов еды и помещений для постоя. Ройдир эффективно справился со своей миссией в очень тяжелых условиях — немецким частям сильно докучали атаки казаков и партизан, а больше всего бед они потерпели от дизентерии, от которой многие умерли, но никакой пользы из аккуратно составленного донесения Ройдира извлечено не было. Разбитая армия находилась теперь на расстоянии марша в несколько дней, но уже в начале октября (странно, если учесть тот факт, что на этот день никаких твердых намерений уйти из Москвы не было) обозы получили приказ поворачивать обратно и отправляться в Смоленск.
По сторонам дороги Ройдир обнаружил большое количество корма и население, которое было отнюдь не враждебно, пока его защищали от мародеров и португальских насильников. Во время разведки Ройдира сопровождал генерал-полковник драгун Барагэ Д’Илье, бывший губернатор Смоленска и осуществлявший теперь активное командование. Однако генерал-полковник попал в засаду, был окружен двумя тысячами солдат и стал пленником до того, как главные силы перешли через Березину[42].
На дороге Ройдир также столкнулся с доказательствами жестокостей наподобие тех, что творились в Испании и за последние четыре года стали привычными для Пиренейского полуострова.
Он проехал мимо русского пленного, застреленного охранявшими его солдатами за то, что не мог идти дальше. Ройдир также сообщил о расстреле по приказу губернатора Вязьмы приблизительно в это же время партии из 30 пленных. Французы не прибегали к таким методам ведения войны до тех пор, пока не оккупировали Пиренеи в 1808 году.
Гессенский капитан был одним из тех, кого совершенно захлестнул поток беглецов. В течение того периода, что он провел с Молодой гвардией и служил телохранителем императора, он прилагал большие усилия, чтобы собрать сведения о количестве личного состава различных полков, позже переформированных в Смоленске. 12 ноября, через три дня после того, как Наполеон достиг Смоленска, собственный полк Ройдира уменьшился до восьми сержантов, одного барабанщика и 49 солдат. Потери Первого корпуса Даву, вовлеченного в арьергардные бои у Вязьмы, были намного больше. 111-й полк потерял 20 офицеров и 449 солдат, 15-й полк легкой кавалерии и 33-й пехотный полк сократились с 4500 до 450 человек! Старая гвардия потеряла трех из четырех, а Молодая девять из десяти человек.
По возвращении в Смоленск Ройдир вместе со своими уцелевшими товарищами поселился в отдельном доме, но вскоре их выселили оттуда ветераны Старой гвардии. Это был один из тех случаев, которые назывались «позаботься о себе сам!». Зная, что французам вскоре придется оставить Смоленск, старый служака Ройдир сделал собственные приготовления. Он одолжил свою лошадь артиллеристам, а сам обзавелся низкорослой лошадкой, оказавшейся намного более пригодной для передвижения по скованным льдом дорогам. 15 ноября, через день после того, как Наполеон ушел из города, гессенцы двинулись вслед за ним попытать счастья вместе с остатками Великой армии на длинной дороге до Немана.
Они маршировали в относительно хорошем порядке, который многие соблюдали благодаря пятидневному отдыху в Смоленске.
Нерешительное настроение Наполеона в Малоярославце исчезло, и он, как и оказавшийся под сильным давлением Ричард III у Босворта, стал опять самим собой. Наполеон ясно и лаконично отдавал приказы и выглядел бесстрастным, когда сидел за своими картами вместе с безупречно одетым Бертье под рукой. Советы таких людей, как Даву, принц Евгений и Мишель Ней, когда он прибыл, пользовались спросом, но им не обязательно следовали. Наполеон строил собственную диспозицию из тех фактов, которыми располагал. Везде все опять было как в Египте, однако он вернулся оттуда невредимым, хотя остался там еще и без флота. Сегодня можно было бы сказать, что он испытывал недостаток армии, или так могли бы сказать русские и нейтральные государства, забывая, что те, кто был в его распоряжении и каким-то образом выжил в снегу и буранах, пребывая на голодном пайке последние 12 дней, составляли элиту, которой руководили самые опытные командиры на свете. Даву, «железный маршал», однажды с одним корпусом разбивший прусскую армию, был здесь. На Евгения де Богарне и его итальянцев все еще можно было положиться, они продолжали поддерживать некое подобие порядка. Основная часть Старой и Молодой гвардии несла знамена с орлами, маршируя под командованием Бессьера и Мортье. Но самое главное, Мишель Ней продолжал защищать тыл от любых попыток Кутузова прорваться и нанести удар по основным частям.
Старая северная лиса не предпринимала серьезных попыток сделать это. «Пусть зима делает свое дело, — сказал он нетерпеливым подчиненным, — я не собираюсь до самой границы воевать с толпой!» Он следовал за французами на разумном расстоянии, двигаясь восточнее и южнее Великой армии, но казачий атаман Платов продолжал придерживаться своей тактики постоянных набегов. Каждого замешкавшегося француза из арьергарда ждала смерть или плен.
Виктору, находившемуся западнее Смоленска, поступили указания любой ценой объединить свои усилия с Сен-Сиром и не дать русским армиям Чичагова и Витгенштейна соединиться, чтобы таким образом удержать свободной переправу через Березину. Задачу реорганизации и переформирования главных частей выполнили в Смоленске. Из уцелевших сформировали три отряда, которыми командовали император, принц Евгений и Даву вместе с Мортье. Самым последним из всех был Ней со своим арьергардом, получившим подкрепление.
За день до того, как первые шеренги покинули город, полковые музыканты гвардии перед штаб-квартирой заиграли «Где, может быть, лучше, чем в лоне семьи». Наполеон, услышав эти звуки, вышел на балкон и приказал им сыграть что-нибудь более веселое. Они остановились и заиграли «На благо императора силы положим!». Позднее солдаты Старой гвардии станут последними людьми в мире, которые признают, что империя распалась на части.
Вести о близком к успеху заговоре Мале достигли Смоленска, и их смысл стал очевиден императору: ничтожество, подделавшее документ, взявшее командование над 1200 солдатами Национальной гвардии, заморочившее голову энному количеству офицеров, включая префекта. Мале выпустил из тюрьмы шпионов, но, когда он претендовал на захват власти в столице, его остановили только благодаря бдительности двух офицеров, потребовавших от него более весомых доказательств. Все это говорило о том, что верности и здравого смысла у граждан на родине осталось очень мало. «А что мой сын? — задал вопрос Наполеон, обращаясь к хмуро молчавшему военному совету. — Неужели ни один о нем не вспомнил?» Дарю, один из его близких друзей, тихо сказал, что парижанам крайне необходимо без промедления увидеть императора живым и здоровым. Втайне Наполеон согласился с ним. Он отдал приказ продолжать отступление на следующий день, все дивизии должны были находиться на расстоянии однодневного перехода друг от друга.
Люди изо всех сил стремились к Смоленску, веря, что там их ждут полные склады. Когда выяснилась правда, большинство отставших, которые по одному или парами продолжали прибывать в город, дали волю отчаянию. Единственным продуктом, присутствовавшим в изобилии, была водка. Сотни солдат упились до бесчувствия, на следующее утро сержанты, обыскивая дома, нашли их мертвыми. Некоторые из этих отчаявшихся людей умерли, так и не найдя утешения в водке, погибнув от снега, завалившего доступ в дотла сожженные дома, где неосторожные бродяги падали в глубокие погреба. «Их тела, — пишет Бургойнь, — на следующий день выносили наружу, не для того чтобы похоронить, а ради одежды». Сам Бургойнь оказался в числе тех, кому повезло больше всего.
Будучи сержантом Старой гвардии, он получил унцию сухарей и немного ржаной муки, смешанной с сеном. Из этого скупого пайка он приготовил нечто, похожее на пудинг, правда оказавшийся тяжелым, как свинец. Несмотря на то что остовы городских зданий представляли лишь относительное укрытие, дух товарищества вновь ожил среди солдат, и Бургойнь потратил ночь на поиски своего самого старого друга — сержанта пеших стрелков по имени Гранжье. Он знал, что тот должен был быть где-то в городе, потому что пешие стрелки ушли вперед у Вязьмы, сопровождая обоз с багажом, принадлежавшим Бессьеру. Так Бургойнь дошел до караульного помещения, расположенного у городских ворот, и, зайдя внутрь, обнаружил, что оно битком набито больными и ранеными, среди которых был и старый стрелок, отморозивший почти все пальцы на ногах. Глоток водки оживил старого товарища Бургойня. «Настоящий солдат не умирает», — пояснил он, предвосхищая своими словами песню, которую более чем столетие спустя будут петь солдаты, марширующие по дороге на Берлин.
Приключения Бургойня за те пять дней, пока он оставался в Смоленске, пожалуй, типичны для здорового человека, уцелевшего после отступления из Москвы. Для его морального состояния самым важным было найти нескольких старых товарищей, и он отчаянно искал их, рискуя жизнью на покрытых снегом бастионах, в почти полной темноте, под звуки завывающего северного ветра. То и дело его охватывали усталость и отчаяние, и он сидел на разбитом орудийном лафете, размышляя над тем, что ему повезет, если доведется увидеть конец этой военной кампании. Но каждый раз Бургойнь вставал и шел дальше. Споткнувшись о тело мертвого драгуна, он услышал собственный крик боли, который вернул его к действительности. Это придало сержанту сил, чтобы продолжать поиски.
Тем временем у него произошли две замечательные встречи. Одна с бандой дезертиров, а другая, как он думал после, с потусторонним миром. Упав с покрытой снегом ледяной дорожки в подвал, он обнаружил себя в окружении банды французских, немецких и итальянских головорезов, которые оставили свои полки и решили извлечь пользу из всеобщего бедствия. Каждый день, с раннего утра, до отхода армии они шли вперед, а затем маскировались, дожидаясь, когда вконец измотанные, оставшиеся в живых солдаты заснут.
После этого они выползали наружу и, прихватив с собой дорожные сумки офицеров, исчезали. Французская армия давно страдала от этих солдатов-бандитов. Еще в булонском лагере, в 1805 году, была известна организация «Фавориты луны», члены которой похитили миллионы франков, бывших личной собственностью войска. Присутствие этих бандитов и их цели вызвали отвращение у человека с характером Бургойня, и он при первой возможности оставил их, пометив крестом нору, где они прятались, в надежде, что наутро это поможет найти их и отдать в руки правосудия.
Позднее, все еще блуждая в темноте по городским бастионам, он услышал неправдоподобно оглушительные звуки органных аккордов и решил, что его рассудок решил сыграть с ним злую шутку и близка его смерть. Тем не менее любопытство оказалось гораздо сильнее страха, и он принялся искать источник звуков, пока не обнаружил, что это группа военных музыкантов, напившись водки, упражнялась в игре на органе, расположенном в полуразрушенной церкви неподалеку. Внутри церкви Бургойнь нашел тепло, комфорт и немного риса. Там находились его однополчане, но, чтобы добраться до них, ему сначала нужно было пересечь церковный двор, заваленный двумя сотнями трупов, присыпанных снегом. Военные госпитали использовали церковный двор как место, где складывали трупы, предназначенные для захоронения, но слишком замерзшую землю трудно было копать.
Внутри церкви творилось нечто, похожее на карнавал смерти. В подвалах обнаружили запасы водки и несколько отороченных мехом шапок, принадлежавших раввинам[43]. Когда раздались мощные звуки органа, к церкви стали подтягиваться санитары с грузом трупов. Они оказались настолько неосмотрительными, что оставили своих измученных лошадей в церкви и отправились спать. Наутро лошади исчезли: гвардейцы их съели.
В ярости от потери единственного средства передвижения санитары ушли, бросив трупы, которые они привезли ночью, на паперти. А гвардейцы продолжали свое пиршество даже после того, как один из них сломал ногу, упав с хоров, где стоял орган. Прошлой ночью там была лестница, но кто-то унес ее и разломал на дрова.
В конце концов Бургойнь нашел своего друга Гранжье, и его настойчивость была с лихвой вознаграждена. У того оказались кусок говядины и немного хлеба, которые он разделил с Бургойнем, уже 23 дня не евшим ничего, кроме конины и пустого супа.
2
Спасение Великой армии от гибели теперь зависело от дальнейшего продвижения вперед, следствием которого должно было стать соединение с удаленными корпусами под командованием Удино, бывшего гренадера, Сен-Сира, загадочной Совы, и обладавшего большим самомнением Виктора, которого за румяный цвет лица в армии прозвали Красно Солнышко. Все три маршала представляли собой странное, плохо управляемое трио, но сейчас от согласованности их действий зависела последняя надежда основных частей добраться домой. Чтобы проследить, что происходило во время этой стадии отступления, необходимо вернуться на несколько недель назад и выяснить, что случилось на северном фланге, у Санкт-Петербурга.
Ранние стычки Удино в этом районе оказались достаточно успешными, чтобы заставить северную армию Витгенштейна принять бой, и в конце лета на испещренной реками местности вокруг Полоцка состоялось несколько кровавых столкновений, в которых особенно отличилась французская кавалерия. Майор Марбо, вскоре ставший полковником, наш основной источник, рассказавший о боях в этом районе, сообщал о стремительных атаках на русскую артиллерию и постоянном наступлении на русскую кавалерию.
В этих краях было много дружески настроенных по отношению к французам поляков, поэтому Удино и его солдаты получили немало помощи от местной аристократии, так что Витгенштейну ничего не оставалось, как защищать Санкт-Петербург и продолжать разведку боем против укрепленного лагеря у Полоцка, на Двине.
Здесь, как уже говорилось, блестящий стратег Сен-Сир в конце августа одержал выдающуюся победу и получил свой маршальский жезл. Рядовой состав армии, сообщал Марбо, с восторгом воспринял бесспорный профессионализм Сен-Сира, несмотря на то что человеческие качества маршала им не нравились, поэтому, получив новости о возвращении Удино, они приняли их со смешанными чувствами.
Удино, храбрый, преданный, но не очень умный человек, никаких специальных приказов из штаб-квартиры о том, чтобы вновь взять командование корпусом на себя, не получил, но поступил именно так, узнав по возвращении, что Сен-Сир ранен. Сын пивовара Удино поправлял свое здоровье в Вильно, куда к нему приехала нежно любящая супруга, и он несколько недель наслаждался мирной жизнью, наносил визиты другим офицерам и совершал конные прогулки по округе, несмотря на то что в действующей армии остро ощущалась нехватка командирского состава. Женщины, охваченные духом патриотизма, вполне были готовы продать свои шали, жемчуг, посуду и бриллианты, если это могло помочь их мужьям поддержать боевой дух в своих полках. «Все, — говорит благочестивая герцогиня Реджио (Удино, как и все маршалы, сделался герцогом во время расцвета империи), — все непрерывно поглощалось в водовороте войны, из которого эти люди с благородными сердцами и пылким воображением не взяли ничего, кроме надежды».
Погода в октябре была обманчиво мягкой, и Удино вместе с супругой каждый день совершали конные прогулки, исследуя окрестности. Ей не нравилась покрытая равнинами, однообразная местность по окраинам города, но сам город с его 36 монастырями и множеством куполов и колоколен представлял собой впечатляющее зрелище.
В это же время в Вильно находились Маре, герцог Бассано и министр иностранных дел, которому Наполеон постоянно писал, поэтому беспокойство относительно положения Великой армии в начале осени стало нарастать, и жена Удино, занятая устроением пикников и вечеринок, многое смогла прочесть на лицах бывших у нее в гостях дипломатов. «29-го или 30 октября, — сообщает она, — я заметила, что все снуют туда-сюда; маршал тихим голосом отдает самые разные приказы своим офицерам; его люди все время что-то носят с места на место, так что у меня предчувствие скорой разлуки, и все мои сомнения рассеялись, когда я увидела, как он приводит в порядок свои военные карты и приказывает Пилсу (своему денщику) упаковать их в коробки».
А вернуться в действующую армию, до того как его рана окончательно заживет, Удино побудили новости, что Сен-Сир, занимавший его место, несет потери и вследствие этого, сильно теснимый Витгенштейном, вынужден оставить Полоцк, бывший на северном фланге тем опорным пунктом, за которым Великая армия могла стать на постой.
Второй и Девятый корпуса были теперь единственными сохранявшими порядок французскими подразделениями на территории России. Кроме ударов с севера, наносимых Витгенштейном, и успешного наступления армии Чичагова на юге, им приходилось считаться с возможным дезертирством немцев из корпуса Макдональда, находившегося на западе. Таким образом, их положение становилось если и не таким отчаянным, как у главных частей, то по крайней мере чрезвычайно опасным.
Сен-Сир действовал со своим обычным хладнокровием. Его пехота сконцентрировалась в Полоцке, количество мостов через Двину, сооруженных для возможного отступления, увеличилось. Потерпев поражение 17 октября, Витгенштейн, очень настойчивый противник, атаковал вновь на следующий день, и, понеся значительные потери, умудрился ворваться в укрепленный траншеями лагерь. Семь раз Легран и Марион выбивали его, но, даже раненный, Сен-Сир продолжал руководить операцией. Под конец русские отступили в леса, но радость французов оказалась омрачена новостью, что другая русская армия под командованием генерала Штейнгеля движется по левому берегу Двины, намереваясь выбить Сен-Сира с его позиций и загнать Второй корпус в тиски между 50 тысячами Витгенштейна и 14 тысячами Штейнгеля. К этому моменту корпус Сен-Сира насчитывал в общей сложности не более 15 тысяч человек, но это были храбрые солдаты, в большинстве французы и хорваты. Сен-Сир напал на авангард Штейнгеля и отогнал его назад, у русского военачальника сдали нервы, и он обрушился на французов, однако французские позиции были теперь настолько опасными, что самым важным для них стало немедленно эвакуироваться из Полоцка и предпринять попытку догнать на юго-востоке с трудом продвигавшиеся основные части французской армии. Эвакуация выполнялась очень эффективно, под покровом густого тумана, и Сен-Сир отступил, ускользнув из тисков. Тем не менее город был подожжен, и в языках пламени состоялись жестокие арьергардные бои.
Полоцк подвергся разрушению, как и многие другие русские города.
Теперь северное крыло армии было, наверное, в безопасности, но избежать извечной беды всех армий Наполеона — нежелания маршалов действовать вместе друг с другом и соперничества за право старшинства — не удалось. Не было никакой надежды, что подобного столкновения удастся избежать между такими людьми, как Сен-Сир и Виктор. Виктор, произведенный в маршалы после Фридлянда в 1807 году, был старшим из них, а Сен-Сир, почти полностью находившийся под его командованием, отказался подчиняться. Сказав, что он более не намерен участвовать в кампании, Сен-Сир передал командование генералу Леграну и ускакал прочь, направляясь прямиком во Францию. Солдат его отъезд опечалил. «Все, что было нужно Сен-Сиру, чтобы стать превосходным командиром, — это чуть меньше самомнения и умение располагать к себе солдат и офицеров, заботясь об их желаниях», — прокомментировал случившееся Марбо, прибавив: «Но никто не безупречен!»
Вскоре после этого с Марбо произошел любопытный случай, над которым он впоследствии часто смеялся. Посланный с 700 солдатами в дозор, он погрузился в густой, низко лежащий туман и поразился, увидев за земляным валом вокруг городища тысячи бивачных костров, горевших на холмах и возвещавших о присутствии большой русской армии. Он оценил, что там находится, как минимум, 50 тысяч человек, и уже приготовился отступать, как вдруг «бивачный костер» приземлился на плащ одного из его солдат. Он оказался блуждающим огоньком величиной с куриное яйцо. Причиной его появления был легкий мороз, наступивший после погожего осеннего дня.
Поделиться книгой: