Наполеон. Изгнание из Москвы

Отступление русских стало критическим моментом всего дня, и Ней, находясь в гуще сражения, ясно это понял. Вырвавшись из схватки, он написал взволнованную депешу Наполеону, в которой просил отдать приказ о немедленном выступлении Старой и Молодой гвардии. Он объявил, что с помощью такого непревзойденного резерва победа превратится в триумф, война закончится в тот же момент. Но момент был упущен, когда отступление русских стало всеобщим, а шапки из медвежьего меха, которые носила гвардия, так и не появились в опускающемся тумане. Поняв, что вся кровавая бойня оказалась бесполезной, Ней потерял самообладание и, как лунатик, побрел прочь с поля боя. Говорили, что он воскликнул при этом: «Если он больше не способен командовать, то пусть возвращается обратно, в Тюильри, и предоставит нам сражаться!»

Ней не имел представления о настроении, царившем в штабе, где странная апатия, так не характерная для Наполеона в действии, продолжала мешать ему принимать правильные решения. Такого никогда не случалось до этого. И такое произойдет еще дважды в будущем, один раз при Дрездене и опять при Ватерлоо. За все время, пока длилась эта свирепая битва, император лишь дважды поднимался на наблюдательный пункт, расположенный на холме. Его участие в этой жестокой битве сводилось к тому, что он вел себя как старый генерал XVII века, наблюдавший за чересчур яростной схваткой во время учений. Он занимался лишь второстепенными решениями, как замена убитого в бою генерала, но в тактическом и стратегическом руководстве разыгравшейся битвой он принимал лишь незначительное участие или не участвовал вовсе. Слишком больной, чтобы сесть на коня, он проводил время, ходя взад и вперед либо лежа на расстеленной на земле медвежьей шкуре, а рядом с ним, в ожидании приказа, стояли 20 тысяч самого отборного войска. Чем же они занимались все это время? Стояли в полном боевом вооружении с полной амуницией, слушая, как полковые музыканты играют республиканские марши, при этом звуки труб тонули в грохоте орудий и криках 200 тысяч, сражавшихся в бою. До сих пор Наполеон оставался вне досягаемости, несмотря на то что мог окинуть взглядом треть поля битвы. Бургойнь, находившийся в это время вблизи императора, писал, что русские ядра весь день падали вокруг него. Во время осады Тулона, много лет назад, он получил удар штыком в бедро, а при Ратисбоне, три года назад, его настигла мушкетная пуля, ранив в ногу. Но сейчас, в день принятия решения, ни риск быть раненым самому, ни бешеные просьбы о подкреплении, исходившие от Нея и Даву, не могли заставить его выйти из состояния душевной летаргии и принять решение, достойное игрока, привыкшего к риску. Когда ему принесли последнее послание Нея с просьбой о том, чтобы выслать в подкрепление гвардию, он заколебался, но маршал Бессьер, командующий ею, сделал замечание, которое изменило весь ход войны, а может быть, и всей истории XIX столетия: «Вы рискнете своим последним резервом в 800 милях от Парижа?» Наполеон на минуту задумался и отрицательно покачал головой. «Нет, — сказал он, — полагаю, завтра будет еще одна битва?» Казалось, он говорит сам с собой. Музыканты императорской гвардии продолжали играть марши.

Ней так и не получил подкрепления, и русские отступили, понеся страшные потери, но сохранив блестящий боевой порядок. И много лет спустя военные историки не прекратили бесконечных споров о правильности этого решения. Было ли оно таким нелепым, как показалось в тот день и как выглядело в глазах Нея, Мюрата или принца Евгения? Париж находился в 800 милях. Потери французов были ужасающими. К исходу дня каждый четвертый солдат из участвовавших в сражении был убит или ранен, а до Москвы еще не дошли. В глубине своей страны Кутузов мог рассчитывать на постоянно возраставшее число крестьян и казаков, готовых восполнить потери в его рядах, но где были резервы французов? Потери в их рядах пришлось бы пополнять за счет солдат, которым предстояло идти по дороге от Немана до Бородина, тонкой линии, лишь номинально принадлежавшей французам, на которой с момента их наступления вместо верстовых столбов стояли сожженные города и деревни. Каждый ящик с патронами пришлось бы тащить по разбитым дорогам сотни миль, а на всем огромном пространстве было нечего есть, кроме провизии, найденной на складах в Вильно, Витебске и Смоленске.

Армия так никогда и не простила Бессьеру совет, данный им Наполеону в тот день, но, как-никак, это был совет человека благоразумного, от которого ожидали, что он его даст.

Можно и по-другому смотреть на это: если бы не было гвардии, которая могла объединить вокруг себя всех остальных, никто бы не вернулся из России. Карьера Наполеона и императорская Франция угасли бы, как свеча, в конце декабря 1812 года.

* * *

Постепенно стрельба затихла. Вопросов о немедленном преследовании и не возникало. С севера и с юга от Главного редута были в беспорядке разбросаны тела почти 60 тысяч убитых или раненых, а также 25 тысяч лошадей. Осколки и обломки покрывали каждый ярд поля: перевернутые военные обозы, разбитое и поломанное оружие, барабаны, каски, ранцы и бессчетное количество личных вещей, включая любовные письма и драгоценные локоны женских волос со всех уголков Франции и России. Русские в этом бою потеряли Багратиона, который сейчас умирал, генерала Тучкова, более 40 других военачальников и 30 тысяч солдат. Со стороны французов окончательные потери составили 28 тысяч человек убитыми, среди которых был цвет армии: Монбрюн, чернобородый командир тяжелой кавалерии, Коленкур, брат друга императора, бывшего посла при царском дворе в Санкт-Петербурге, Юар, Марион, Лепель, Плезонн, Бонами и Компер; среди тяжелораненых были Фриан, Латур-Мобур, Брюер, Моран, Жерар, Груши и Нансути[29]. Умереть предстояло и человеку, который пробыл действующим генералом ровно 15 минут. Полковник Анабер прискакал в ставку императора с сообщением, что его командир убит. «Так встань на его место!» — последовала команда, а через четверть часа прискакал адъютант генерала Анабера, из пеших егерей, с вестью о том, что его генерал смертельно ранен. Генерал Анабер умер восемь дней спустя, оставаясь в этом звании чуть дольше недели.

Боеприпасы были израсходованы в невероятном количестве.

Французы выпустили из своих орудий 90 тысяч ядер, а патронташи пехотинцев, которые вступили в бой, имея более чем 100 патронов каждый, были полностью опустошены. Много валялось орудий, разбитых вдребезги, уцелевшие взяли с собой. Несколько военнопленных и ни одного полкового знамени — вот и все, что осталось после отступивших русских. Эта победа стала пирровой победой из всех одержанных Наполеоном, и, обходя поле боя, он заметил, что на каждого убитого француза приходилось пять убитых русских. Циник бы заметил: «Он, должно быть, перепутал русских с немцами!» Депеши, отосланные Наполеоном домой, были еще более лаконичными, чем бюллетень, который он отправил из Смоленска. В письме к Марии-Луизе он описал сражение, утверждая, что потери составили 30 тысяч убитых и раненых. «Я потерял большое количество людей», — добавил он, но мысль эта пришла к нему слишком поздно.

Когда новость о Бородинском сражении достигла Санкт-Петербурга, там объявили о победе, и царь заказал благодарственный молебен. В Париже тоже пропели «Te Deum» («Тебе, Господи»), чтобы отблагодарить Господа за победу в битве. Хоронить павших в этом бою так никто и не остался.

Эпилог сражения нам оставил сержант Бургойнь. Он писал, что, наверное, единственным человеком, который не пришел в уныние после это кровавой бойни, был неукротимый король Неаполитанский, Мюрат. Бургойнь, принадлежавший к гвардии, так ни разу и не выстрелил 7 сентября, но потерял много старых друзей и весь следующий день бродил по полю боя, делая собственные выводы о том, что произошло. Там, где были самые ожесточенные бои, он прошел мимо палатки Мюрата, разбитой в овраге, и видел, как маршал наблюдал за ампутацией ног у двух русских артиллеристов. Ампутацию выполнял его личный хирург. Когда она закончилась, Мюрат поднес раненым по стакану вина, а затем направился к опушке леса, чтобы поближе рассмотреть место, где во главе кавалерии он мчался за день до этого. «Его вид был впечатляющим — так разительно отличались его храбрость и бесстрашие и его щегольство», — говорил гвардеец Бургойнь, часто видевший Мюрата в бою.

В глазах сержанта, прошедшего шесть военных кампаний, человек, который мог руководить атаками так, как это делал Мюрат, заслуживал прощения за свое тщеславие.

Мюрат и Бургойнь были не единственными людьми в армии, обходившими в тот день поле боя. Вдоль оврагов, усеянных телами убитых, раненых и разным хламом, оставшиеся в живых двигались в поисках поживы или павших товарищей или того и другого вместе. Маркитантки искали среди убитых своих защитников. Хирурги делали бессчетное количество ампутаций, оперируя и своих и чужих. Уже упоминавшийся Лабом из Четвертого корпуса задержался, помогая разобрать полуразрушенные редуты. Многие раненые умоляли избавить их от страданий, будто они были ранеными животными, ожидавшими, когда милосердный выстрел фермера оборвет их мучения. Позади русских позиций Лабом увидел ужасные разрушения, произведенные французской тяжелой артиллерией. Каждое уцелевшее здание превращалось в госпиталь, но хирургов и лекарств категорически не хватало. Только самые крепкие из раненых выжили в течение следующих нескольких дней.

Тем временем провизии не хватало даже для здоровых, люди фактически голодали, и боевой дух солдат только падал при мыслях о том, какую цену заплатила Великая армия за битву, к которой стремилась с момента перехода через Неман. Поредевшие эскадроны короля Неаполитанского выступили вслед за русскими, двигавшимися по дороге на Можайск, и в течение суток основные силы армии тащились за ними. Дорога на Москву была открыта.

Когда Мюрат добрался до Можайска, там бушевало пламя — на бесконечной дороге с запада на восток появился еще один сгоревший город. Между русским арьергардом и преследователями время от времени возникали стычки. Мюрат спешил к Воробьевым горам, основные силы следовали за ним, выйдя из Можайска 12 сентября, через пять дней после сражения. Днем 13 сентября солдаты, шедшие первыми, преодолели последний вал земли, с запада защищавший город, и перед ними открылась Москва с куполами сотен церквей и соборов, в которых отражалось яркое сентябрьское солнце.

Этот вид заставил даже самых суровых драгун остановиться и замереть в изумлении.

Основные части армии находились поблизости и днем 14 сентября поднялись по западным склонам Поклонной (Священной) горы. И вновь ропот восхищения открывшимся видом, как летний ветер, который тревожит пшеничные поля, пронесся по запыленным колоннам. Передние шеренги запрыгали от радости, крича, а за ними те, кто еще не увидел открывшейся им панорамы, ускорили шаги, пока вся гвардия не завопила: «Москва! Москва!» И здесь мы опять обратимся к воспоминаниям сержанта Бургойня, относившимся к тому летнему вечеру, когда перед французами показался конец их 82-дневного пути.

«Был чудесный летний день; солнце отражалось от куполов, шпилей и позолоченных крыш дворцов. Много столиц я повидал — Париж, Берлин, Варшава, Вена и Мадрид, — они произвели на меня обычное впечатление. Здесь же все было совершенно иначе; эффект, который Москва произвела на меня, а говоря по правде, на каждого из нас, был чарующим. При виде города все тяготы походной жизни, опасности и лишения — все было забыто, и радость от предвкушения того, что мы будем в Москве, заняла все наши помыслы. Наконец-то стать на зимние квартиры и добиться побед иного рода — как это заложено в характере французского солдата; от войны к любви и от любви к войне! В то время как мы пристально рассматривали город, был отдан приказ выступать при полном параде!»

Итак, должно было состояться еще одно триумфальное шествие по побежденному городу, наподобие тех шествий, свидетелями которых стало большинство европейских столиц с тех пор, как французские армии осадили Милан в 1796 году. Военные музыканты достали свои инструменты, гвардейцы надели медвежьи шапки. Подъехал император, чтобы принять участие в созерцании, но, несмотря на открывшийся вид, восторга не испытал. Он сказал, словно обращаясь к самому себе: «Вот она, наконец! Давно пора!»

Гвардия вошла в город через Дорогомиловские ворота, идя за авангардом Мюрата, и здесь, до трех часов пополудни, они остановились.

Годы деспотичного правления сделали Наполеона ярым сторонником всяких условностей. Теперь настал момент, когда должны были появиться полные почтения бояре[30] и вручить ему ключи от города, униженно прося проявить милосердие, в точности как завоеванные варвары когда-то покорялись римским полководцам. Прошло два часа, а бояре так и не соизволили появиться. Тишина становилась тягостной. Не было видно ни одного столба дыма, выходящего из печной трубы. Все это не осталось незамеченным как теми частями, которые все прибывали и прибывали, так и авангардом, который устроился в предместьях. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был слышимый вдалеке шум отступавшего арьергарда русских, которые уходили через восточные ворота и шли дальше маршем на Калугу.

Немного времени спустя появился русский офицер. Предполагалось, что он прибыл от Кутузова. Он предложил перемирие, которое наполовину звучало как угроза. «Дайте нам время на эвакуацию, — сказал он, — или мы сожжем город!» Наполеон, который был еще далек от выздоровления, пребывал не в том настроении, чтобы протестовать. Русским позволили уйти в безопасности, а неофициальное перемирие привело к невероятной сцене братания, произошедшей в восточной части города. Как нарочно, «виновником» братания стал человек, который первым вошел в город, — пантомимический король Неаполитанский.

Мюрат начал щеголять, как только авангард пересек мост и по широкой главной улице отправился в направлении административного центра большого города. Всегда разодетый, словно маскарадный петух, сейчас он выглядел как принц из сказки, скакавший предложить руку и сердце восточной красавице. Высокий воротник его одеяния и перевязь шпаги покрывали вышивка и украшения. Бриджи были розового цвета, а сапоги ярко-желтые. На шапке, кроме привычных страусовых перьев, красовался плюмаж из перьев белой цапли. Все это сияло и блестело в строгих лучах полуденного солнца.

Казаки, которых он встретил, когда авангард французов столкнулся с отступающим арьергардом русских, поразились этим великолепием. Они забыли, что он изводил их своим преследованием все 550 миль, когда двигался по их разоренной родине, и окружили сейчас с возгласами восхищения, называя его «гетман».

Мюрат принялся прихорашиваться, вдохновленный этой похвалой, и, поняв, что обстоятельства обязывают его сделать широкий жест, собрал у своих офицеров карманные часы и раздал их изумленным казакам. Он всегда был щедрым человеком, не важно, касалось это своего или чужого имущества. Казаки ускакали на рысях, довольные, как дети, получившие подарки к Рождеству, а Мюрат подыскал себе комфортабельное жилище.

Новости об этой удивительной сцене так и не достигли западных подступов города, где находился в это время император. Наполеон все еще ожидал депутации горожан с ключами от города, и, когда они так и не пришли, он выразился, что «бедные черти, похоже, так напуганы его появлением, что попрятались в своих домах!». Появились офицеры, чтобы убедить его в том, что город совершенно пуст. Наполеон отказался им поверить, пока один из адъютантов не направил все усилия, чтобы убедить своего господина любой ценой, для чего привели найденных московских бездомных, которые, словно стадо заблудших овец, сбились перед императором.

Взгляд Наполеона смутил их, и стало ясно, что офицеры говорили правду. Наполеон пожал плечами и отдал приказ начинать маршировать. Гвардия построилась в три шеренги, а полковые музыканты заиграли марш «Победа за нами».

Еще никогда не было подобного этому. Самый старый солдат гвардии не мог припомнить случая, чтобы Великая армия входила в огромный пустой город, где никто не вышел бы им навстречу или не свистел из окон. Это был невеселый триумф, хотя и не без доли фарса.

Когда военные музыканты, сопровождавшие гвардию, переходили по мосту, перекинутому через реку, из-под него внезапно появился, наверное, последний москвич. Как раз по мосту проходил тамбурмажор. Бургойнь, в тот момент находившийся недалеко от тамбурмажора, описывал инцидент, который стал для всех, кто его видел, показателем того гостеприимства, с каким здесь ждали французов. Появившийся человек был в бараньей шапке и имел густую белую бороду до пояса.

Вилы, которые он держал в руке, и общее выражение значимости придавали ему вид Нептуна, появившегося из моря. Без малейшего колебания он шагнул к тамбурмажору и попытался ткнуть его вилами. Сержант увернулся, выхватил у старика оружие и сбросил его с моста в воду. Вскоре после этого колонне пришлось столкнуться с похожими косматыми фигурами, некоторые из них размахивали кремневыми ружьями, пытались стрелять, но их попытки не принесли никакого вреда. Гвардейцы отобрали у них оружие и отпустили, несмотря на то что один из них пытался ранить офицера из окружения Мюрата.

Немного времени понадобилось армии, чтобы понять, что почти каждый москвич, оставшийся в городе, был настроен крайне враждебно. Мюрату сообщили, что группа таких людей дикого вида забаррикадировалась в Кремле и отказывалась открывать ворота. Ворота выбили выстрелом из пушки, а все, кто находился за ними, разбежались, их не преследовали. Если бы солдаты Мюрата потрудились допросить их, возможно, удалось бы избежать великих бедствий, которые разразились потом. Но солдаты Великой армии пребывали в благодушном настроении после того, как достигли конца казавшегося им вечным путешествия, и поэтому не беспокоились, чтобы взять их под арест. После часового марша гвардия достигла Кремлевской стены, а затем свернула влево и пошла по улице, ведущей к Губернаторской площади[31], где стоял пустой дом московского губернатора Ростопчина. Здесь они разделились на четыре части, имея строгий приказ не разбегаться, но для людей, которые прошагали 550 миль по дикой местности, это было слишком строгое требование. Не прошло и часа, как на всей территории начался грабеж, в том числе отборных вин, наливок, сушеных фруктов, сладкого печенья и муки в невероятных количествах. Каждый из домов, куда заходили гвардейцы, был пуст, поэтому ветераны просто заходили внутрь и брали что считали нужным. Несколько напуганных французских и немецких эмигрантов, оставшихся в Москве, когда туда вошли французы, выползли из своих укрытий и рассказали, что перед тем, как уйти из города, московский губернатор выпустил всех арестантов из тюрем, что объяснило появление такого количества странно одетых бродяг.

Отдельно от этих бандитов в городе остались несколько полицейских, которые не были русскими.

Наполеон поселился в Кремле и, несмотря на то что он был молодым мужем, отдельно от своей жены попавшим на чужой праздник, ему захотелось послать кого-нибудь на поиски московского общества! Мы не знаем, добились ли его эмиссары успеха в поисках кого-нибудь в этом огромном пустом городе, но вечером Наполеон успокоился и принялся изучать списки личного состава, с которыми никогда не расставался. Заботился об этом Бертье, и среди офицеров штаба списки личного состава прозвали «библия Наполеона». «Я могу собрать четверть миллиона солдат здесь, — размышлял Наполеон, — но чем я буду их кормить? Как будто это место стоит посреди пустыни!»

* * *

Согласно Бургойню, первая пожарная тревога прозвучала через час после того, как гвардия достигла дома московского губернатора. Бургойнь своими глазами видел пелену дыма и языки пламени, поднимавшиеся со стороны базара, но списал это на небрежность грабителей. О преднамеренном поджоге никто тогда и не думал, и для тушения пожара отрядили пожарную бригаду.

Тем не менее около семи часов поступили донесения о новых вспышках пожаров, один из которых охватил магазин, расположенный позади дома московского губернатора. Бургойнь сколотил команду из 18 человек, чтобы потушить пожар, но пламя уже охватило всю узкую улочку. В поисках возможных причин пожара французы высадили дверь в один из домов и обнаружили там девятерых арестантов, выпущенных на свободу. На головах вооруженных арестантов красовались бараньи шапки наподобие той, которую видели на старике, напавшем на тамбурмажора. Все они были мертвецки пьяны, и между ними и французами разгорелась жестокая потасовка, в которой восемь из девятерых погибли, а последнего взяли в плен в качестве проводника. После этого Бургойнь попытался вернуться в свою квартиру, но, пока французы сражались с арестантами, огонь успел перекинуться на соседние дома, и прямой путь оказался отрезан. Вся территория вокруг была объята пламенем, а из-за сильного ветра пожар распространялся от дома к дому с ужасающей быстротой.

Наконец ветераны начали понимать, что произошло, и все арестанты, которых им удалось поймать (некоторые были со сделанными на английский манер факелами в руках), были расстреляны или заколоты штыками. Некоторые из них, застигнутые в тот момент, когда они пытались поджечь дом или церковь, бросали факелы и убегали. Другие, не обращавшие никакого внимания на французов, не расставались со своими факелами до тех пор, пока не получали удара по голове. Бешеные усилия прилагались, чтобы справиться с огнем, возникавшим во всех частях города, и остановить новые пожары, но французы совершенно не знали расположения улиц и домов, и поэтому поджоги, такие дерзкие и частые, не прекращались всю ночь и возникали везде.

Бургойнь, заблудившийся в лабиринте горящих улиц, ворвался в здание, выглядевшее обычным домом, а на самом деле оказавшееся роскошным особняком, внутри которого стояла самая красивая мебель, которую Бургойнь когда-либо видел в своей жизни. Священный обычай мародерства никогда не нарушался солдатами Великой армии. Поэтому, назло опасности, он остановился, чтобы открыть стоявший в доме сундук, из которого вытащил пару старинных седельных пистолетов, усыпанных жемчугом и драгоценными камнями.

Бургойнь вместе со своими людьми добрался до квартир в два часа ночи, приведя с собой в качестве пленных городовых, подозреваемых в поджигательстве. Даже опасность оказаться запертыми в горящем особняке не остановила его товарищей перед дальнейшим грабежом. Позднее Бургойнь обнаружил их разодетых калмыками, китайцами, казаками, татарами и даже персами! Ничто не смогло бы удержать ветеранов Великой армии от того, чтобы грабить и стать под ружье, как только труба проиграет новый сигнал к бою.

Глава 4

«Какое изумительное решение!»[32]

1

Людям вроде Бургойня, патрулировавшим части города, расположенные за кремлевскими стенами, было ясно, что постоянно возникающие пожары не были серией случайностей, а, напротив, явились следствием деятельности большого количества выпущенных на свободу преступников, дерзких и отчасти организованных поджигателей. Скорее всего, ими руководила русская военная полиция, и они продолжали упорно поджигать свой собственный город, согласно приказу, отданному им московским губернатором Ростопчиным, поджигать не только в целях диверсии, но также в надежде посеять смуту и заняться мародерством, что было намного проще, чем поджигать. В штабе императора, изолированном в Кремле от большинства событий, происходивших в городе, продолжали считать, что пожары — дело рук неаккуратных солдат, которые заняли частные дома и, наверное, были слишком пьяны, чтобы соблюдать обычные меры предосторожности. 15 сентября, через день после того, как Наполеон въехал в Кремль, он для усиления порядка объявил маршала Мортье новым губернатором Москвы и отправился в постель, даже не думая о том, что, проснувшись, увидит, как погибает старая русская столица.

Сен-Дени, один из слуг Наполеона, рассказывал, как до него и других слуг дошли сведения о том, что происходило за кремлевскими стенами. Вместе с остальными он отправился в постель и вскоре уснул, но вдруг после полуночи проснулся удивленный, что в комнате было светло как днем. Он открыл окно, и одного взгляда ему было достаточно, чтобы убедиться в том, что город горит в дюжине разных точек, расположенных далеко друг от друга. Констан, главный камердинер Наполеона, тотчас же проснулся и осведомился, знает ли император о пожарах, и, когда выяснил, что нет, немедленно сообщил ему, но даже после этого Наполеон не был настроен воспринимать пожары серьезно.

Он все еще думал, что они — дело рук неосторожных мародеров, такое случалось в любом большом городе, который оккупировала армия Наполеона после утомительной военной кампании.

Тем не менее утром он дал Мортье указания организовать пожарные команды и предпринять всемерные усилия для контроля за распространением пожаров. Маршал сделал все, что было в его силах, и даже в некоторой степени преуспел, сумев в конце концов уберечь от огня Кремль, за стенами которого Великая армия разместила пушки и ящики с порохом.

Мюрат и Евгений де Богарне прибыли к Наполеону, чтобы убедить его уехать из Кремля и поискать более безопасное убежище. Император отказался, даже несмотря на донесения, наполовину убедившие его в том, что пожары в городе — результат обдуманной стратегии со стороны Ростопчина и, возможно, Кутузова, который стоял всего в 30 лигах к востоку от Москвы. Был отдан приказ расстреливать или вешать на месте каждого пойманного поджигателя, и приказ этот был тотчас же приведен в исполнение. Так, Тверская площадь, где все еще квартировала часть гвардии, не задействованная на службе в Кремле, именовалась теперь Площадь виселиц, в честь повешенных на деревьях русских.

Этот акт жестокости оказался бесполезным. По свидетельствам всех очевидцев пожара Москвы, поджигатели с факелами делали свое дело с упрямством самоубийц, с полным безразличием к собственной судьбе, что поразило даже ветеранов. Весь день 16 сентября пожары продолжали разгораться, и просьбы людей из окружения Наполеона сменить квартиру стали отчаянными. Искры, которые нес ветер, поменявшийся с северного на западный, теперь дождем сыпались на Кремль, и из уст в уста поползли чудовищные слухи о том, что Кремль заминирован. Потом заметили, что горит одна из башен арсенала, возле которой гренадеры, спешившие потушить огонь, схватили русского из военной полиции.

Наполеон самолично допросил его, после чего пленного увели в дворцовый сад и там закололи штыком. Этот случай наконец навел Наполеона на мысль, что небезопасно оставаться в самом сердце пылающего города, после чего он тотчас же отдал приказ готовить транспорт и отправился в Петровский замок, принадлежавший царю и расположенный за чертой города.

Но одно дело — отдать приказ, а совсем другое — его выполнить. Когда Наполеон наконец отдал приказ, Кремль представлял собой островок посреди бушующего пламени, и Де Сегюр, в этот момент прикомандированный к штабу Наполеона, объявил, что огонь стоит стеной за всеми основными выходами. Раскаленные докрасна листы железа, которыми были крыты крыши лучших домов, с грохотом падали на заваленные обломками улицы, вулканы искр извергались в небо там, где рушились целые дома. Большие куски мебели падали с верхних этажей. Вся местность вокруг Кремля превратилась в пылающий ад, и, чтобы убежать, императору и его свите пришлось воспользоваться улочкой, ведшей к Москве-реке, и оттуда двигаться по другой извилистой улице, дома с обеих сторон которой уже горели.

Под этими пылающими арками шли император, его свита, охрана Кремля вместе с пушками, за которыми тянулась вереница повозок с пороховыми ящиками. Чудесным образом порох не взорвался, но Наполеону этот проход стоил многих нервов, несмотря на то (по свидетельству очевидцев) что он выглядел «невозмутимым и задумчивым». По дороге он встретил обезумевшего Даву, который, несмотря на хромоту, возникшую после раны, полученной при Бородине, искал императора среди горящих московских улиц. Позднее Наполеону и его свите посчастливилось найти нескольких мародеров, знавших городские улицы, они и вывели их в безопасное место. Таким образом, шаг за шагом, штаб достиг Петровского замка.

А в это время все еще остававшиеся в городе военные части продолжали сражаться с огнем и одновременно заниматься грабежом. Под начальством маршалов Мортье и Бессьера противопожарные бригады героически сражались с огнем, особенно вокруг Кремля, но в какой-то момент, оставшись без маршалов, под командованием сержантов, ветераны Великой армии сконцентрировали свои усилия на спасении того, что осталось от сокровищ, которые им так любезно оставили их бывшие владельцы.

Добыча оказалась немалой. Дорогие меха, ювелирные украшения, драгоценные слитки с царского монетного двора, серебряная посуда, прекрасный фарфор — все это было набито в солдатские рюкзаки или погружено на телеги, которые грабители находили в конюшне каждого большого дома. Посланный на поиски провизии, Бургойнь со своим отрядом опять заблудился в лабиринте горящих улиц, но судьба вновь дала им шанс. Кроме драгоценностей, которые можно было унести с собой, французы набрели на запасы муки, сахара, горчицы и даже яиц, а когда они вдобавок к этому наткнулись на троих поджигателей, занятых своим делом, то одному из них размозжили голову, а двух оставшихся запрягли в телегу, до предела заваленную награбленным добром. Вторую телегу, нагруженную так же, потащили гвардейцы, и эта импровизированная процессия двинулась в обратный путь к своим квартирам.

Двигаться по центральным улицам было не столько предельно опасно, потому что многие из горящих домов продолжали рушиться и загромождать проход обломками, сколько невыносимо жарко. Солдаты наполовину ослепли от туч пепла, носившегося в воздухе. Бургойнь принял меры предосторожности, пустив русских возчиков во главе колонны, и вскоре убедился в своей правоте, когда на них и их телегу обрушился целый дом. Оставшиеся в живых французы были вынуждены искать более безопасный путь к их квартирам. Они оставили вторую телегу под охраной и через час вернулись с подкреплением. Бургойнь высказался по поводу первой телеги и ее двуногих возчиков: «Они сгорели дотла, но о потере русских мы сожалеем гораздо меньше, чем о потере провизии, в особенности о том, что лишились яиц!» В войнах Наполеона любой человек мог сделаться бессердечнее сатаны.

Лабом, офицер, прикомандированный к штабу принца Евгения, находился в группе, сопровождавшей императора во время переезда в Петровский замок.

Это был очень чувствительный человек, которого потрясло ужасное положение 12 тысяч раненых, французов и русских, лежавших в горящих госпиталях. Он видел даже, как некоторые из них пытались выползти наружу и умирали от этих попыток, но больше всего его потрясла кошмарная сцена, когда на город опустилась ночь, но от неестественных отблесков пламени было светло как днем. В результате беспорядочных грабежей многие солдаты, офицеры и рядовые одевались в ту одежду, которую сумели вынести из объятых пламенем домов. Поэтому на новые квартиры французы отправились одетые казаками, башкирами, калмыками и китайцами, и, когда штаб армии прибыл в Петровский замок, он в какой-то момент гораздо больше напоминал гигантский базар или карнавал, чем лагерь самой прославленной армии Европы. Окрестности замка будоражили воображение: английские сады, гроты, дорожки, обсаженные кустами акации и липами, и китайские павильоны, но когда к концу четвертого дня пребывания армии там пошел дождь, то места для укрытия всем не нашлось, и вскоре чудесные сады превратились в болота. Между мародерами всех званий началась оживленная торговля, говорил Лабом, любая пригодная для этого вещь продавалась или менялась. Здесь в избытке были и вина вместе с другими алкогольными напитками, спасенными из погребов, которые пощадил огонь, и огромное количество разного печенья и конфет, но хлеба и мяса удалось найти очень мало.

Из-за массового мародерства, которое значительно повлияло на дисциплину в армии, рассказывал Лабом, солдаты императорской гвардии дошли до того, что проникли в склеп, расположенный под Архангельским собором Московского Кремля, где были похоронены русские цари, и принялись взламывать их гробы, в надежде обнаружить там драгоценности. Другим его наблюдением стал тот факт, что пожары в Москве преднамеренно устраивались ночью, в чем он смог убедиться, когда в отблесках пламени увидел, как с башенок зданий, еще не поглощенных огнем, неизвестные поджигатели бросают во все стороны зажженные факелы. «Они выглядели, — говорил он, — как метеоры». Возможно, что маршал Бертье тоже наблюдал это зрелище. Очарованный грандиозностью спектакля, он взобрался на Кремлевскую стену, откуда чуть было не свалился под напором сильного ветра.

20 сентября Наполеон вернулся в Кремль, обнаружив, что он не так поврежден. Более 400 поджигателей было поймано и казнено, но в городе их все равно еще оставалось немало. Полное разрушение города остановил ливень, и, когда инженеры осмотрели все, что осталось, они доложили, что из 25 тысяч домов уцелела лишь одна пятая часть. Глядя на дымившиеся развалины, Наполеон, убедившись, что Москва горела не случайно, произнес: «Они сами сотворили все это! Какое изумительное решение!» Это было сказано так, будто безжалостность Ростопчина, которую тот проявил, невероятно затянув оборонительную войну, привела его в восхищение.

Огонь прекратился, вокруг царило разрушение. Акры тлевших руин, поливаемые непрекращающимся ливнем, отвратительно воняли. Здесь все еще было достаточно домов, которые могли стать убежищем для Великой армии численностью теперь до 108 тысяч человек, и все еще достаточно погребов, в которых было вино. Но перспектива остаться в этих обуглившихся руинах на шесть зимних месяцев отнюдь не радовала, и многие ветераны, прикинув, сколько наличных денег можно выручить за награбленное добро, подумывали об отступлении в Литву или хотя бы в Смоленск.

Но Наполеон такого приказа пока не давал. Он все еще надеялся получить от царя благоприятный ответ на свои мирные предложения, и его было очень трудно убедить в том, что Александр способен допустить захват столицы вражеской армией, но при этом оставаться российским самодержцем. Наполеон уже написал два пространных письма, но не мог быть уверенным, что хотя бы одно из них будет доставлено по назначению. Оба письма отправили с русскими посланниками, один из которых был простым капитаном и умолял пощадить его, объясняя, что его даже не допустят до царя. Наполеон отверг его протесты. «Подойдите к нему, когда он выйдет на прогулку», — резко сказал он, показав тем самым, насколько чужды для абсолютной власти соображения здравого смысла.

На самом деле письмо дошло до Александра, но ответа из Москвы не последовало. Прождав еще какое-то время, Наполеон предпринял попытку обратиться напрямую к Кутузову, который в этот момент отвел свои главные силы на юг и остановился недалеко от Тулы, где надеялся быть в стороне от французских коммуникаций. В этот раз Наполеон послал к нему француза, генерала Лористона, с тайным приказом договориться любой ценой. Лористон встретился с Кутузовым, но никакого действия эта встреча не возымела. Марбо, который в то время все еще находился вместе с корпусом Удино неподалеку от Санкт-Петербурга, говорил, что Лористона попросту одурачили, предоставив ему все гарантии, будто русский посланник отвезет царю письмо Кутузова, чтобы убедить того заключить мир, но это оказалось маловероятным. Кутузов не нуждался в уловках подобного рода. Все, что сейчас ему нужно было делать, — это ждать.

На Александра оказывали сильное давление, чтобы склонить его к переговорам. Особенно упорствовали члены царской семьи, но он воспротивился, сказав, что скорее перестанет бриться и поселится в Сибири, питаясь одной картошкой, чем согласится на мир до тех пор, пока хотя бы один француз находится на русской земле. Он и сам склонялся к тому, чтобы не вести переговоров с французами, но его решение подкреплялось советом Бернадота, бывшего маршала Франции, а теперь кронпринца Швеции, и барона Штейна[33], которого Наполеон четыре года назад объявил вне закона. Оба этих человека знали характер Наполеона, а Бернадот мог оценить ситуацию еще и с точки зрения профессионального солдата. Они оба ненавидели Наполеона: Штейн — за зло, которое тот причинил Германии, Бернадот — потому что всегда ревновал императора к его все возрастающей власти и теперь видел себя в качестве возможного претендента на французский трон.

Их аргументы пересилили колебания русского царя. Он не написал ни одного слова в ответ на повторное послание Наполеона.

2

Великая армия продолжала квартировать в Москве еще в течение 39 дней. Пожары прекратились сами по себе, и, как только огонь погас, бывалые вояки устроились с относительным комфортом. Тут и там находились случайные женщины, исполнявшие роль прачек или проституток или того и другого одновременно. Бургойнь со своими людьми разместился в нетронутой огнем кофейне, в которой стояли бильярдные столы. Но охотников играть в бильярд не нашлось. Поэтому они разобрали столы на части и использовали их сукно в качестве плащей. Также они каждый день готовили пунш в большой серебряной чаше и курили найденные здесь же трубки, набивая их превосходным русским табаком. Мортье и кавалерийский генерал Мило сколотили полицейские отряды из французов, немцев и итальянцев, оставшихся в городе после ухода армии Кутузова. Наиболее опытные из солдат начали менять большие предметы из награбленного на более мелкие, которыми набивали походные ранцы, и делали запасы провизии на случай возможного отступления. Кроме этого, ничто в будущем их не тревожило. «Мы пели, смеялись, курили, пили и развлекались», — пишет Бургойнь. И они вновь принялись осматривать уцелевшие московские достопримечательности, внимательно обследовали разграбленную усыпальницу русских царей и арсенал Кремля, где увидели Царь-колокол, сорвавшийся с колокольни и врезавшийся в землю[34]. Они также наблюдали за тем, как рабочие группы пытаются сорвать большой крест с колокольни Ивана Великого, самой высокой в Кремле. Говорили, что его предполагалось взять с собой в Париж в качестве трофея. Был даже устроен забавный костюмированный бал с русскими женщинами, одетыми французскими маркизами.

Покой и безмятежность воцарились в Кремле, когда император въехал в заново устроенный штаб. Скучавший от этого непривычного бездействия Наполеон устроил театрализованное представление, показанное актерской труппой, не поддавшейся массовому бегству перед приходом французов.

Тем не менее это фактическое перемирие было вскоре нарушено русскими, которые внезапно атаковали отряд кавалеристов, убили их полковника и нанесли большой урон французам. Все это время конники Мюрата действовали вдали от Москвы, и там произошло другое жестокое столкновение, когда эскадроны генерала Себастиани, занявшего место убитого Монбрюна в качестве командира Второго кавалерийского корпуса, были застигнуты врасплох и понесли тяжелые потери при Друе. Марбо заметил, что ему некого в этом винить, кроме самого себя. Несмотря на то что Себастиани был человеком смелым, он проводил время, сидя в кресле и читая стихи итальянских поэтов. Разведкой он пренебрегал. Кавалеристы расчистили себе дорогу, но были вынуждены бросить дивизионную артиллерию.

Теперь стало понятно, что Кутузов перешел в наступление. Более того, в присутствии французских эмиссаров он выразился еще яснее, сказав: «Французская кампания окончена. Теперь настало время начинать свою собственную!» Он вскоре подкрепил свои слова делом, атаковав кавалерию Мюрата по всей линии, и во время первой стычки король Неаполитанский был легко ранен, но эта стычка еще не стала той последней каплей, развеявшей оставшиеся сомнения Наполеона в неправильности дальнейшего упорствования в блефе — зимовке в столице. Возможно, его мнение изменилось после получения донесения с запада, в котором говорилось о том, что самое южное крыло его армии, правый фланг, защищаемый австрийцами, был в опасности. Шварценберг, командир австрийцев, позволил 10 тысячам солдат ускользнуть и присоединиться к врагу. Несмотря на то что Наполеон был женат на дочери австрийского императора, он знал, что доверять австрийцам нельзя, а недавний мир между царем и Турцией высвободил 40-тысячную армию адмирала Чичагова, которая вскоре подтянется к театру военных действий и сильно осложнит переправу через Березину и Днепр. Маршалы Сен-Сир и Макдональд все еще обеспечивали безопасность с севера, но юг трещал по швам, а любое отступление влекло за собой немалые трудности. Старшие офицеры, находившиеся в Кремле, не питали иллюзий по поводу действительного положения дел, и теперь они заговорили не только об отступлении, но и о возможной гибели.

Большая стая ворон с карканьем кружила над городом, и, вопреки тому что солнце все еще светило — «погода почти как у нас во Франции, в октябре» — прокомментировал это явление один из офицеров, никто не оставил записей об осеннем холоде, который наступал поздними вечерами и держался до раннего утра. Наверное, это или первый легкий снежок, вскоре выпавший, сделали командиров обреченной армии мрачными и тревожными, несмотря на то что они находились в столице противника. Сен-Дени, адъютант Наполеона, сообщает о нечаянно услышанной дискуссии между императором, принцем Евгением, Бертье и Дюроком, разгоревшейся однажды утром, после того как кто-то поднял тему смерти, рассуждая о том, какая смерть самая лучшая. Наполеон сказал, что предпочитает погибнуть от пушечного ядра на поле боя, но заметил: «Я не ожидаю такой удачи. Мне придется умереть в своей постели, как проклятой coglione!» Его пророчество оказалось верным, но до гибели Наполеона оставалось еще девять лет. Для Дюрока, знаменитого маршала двора, одного из самых старых друзей Наполеона, пророчество оказалось роковым. Не пройдет и года, как он будет убит пушечным ядром в Саксонии, тогда как Бертье, по чистой случайности избежавший смерти во время того боя, погибнет, выпав из окна во время Ста дней. Некоторые говорили, что он покончил с собой.

На вторую неделю октября стало ясно, что ответа от Александра не последует, а единственным ответом посланникам, отправленным к Кутузову, стали участившиеся нападения на французские отряды восточнее города. И французам ничего другого не оставалось, кроме сборов и подготовки к отступлению в Смоленск или Вильно, а может быть, даже в Ковно на Немане, лишь бы оказаться за пределами черных, вонявших развалин мертвого города и повысить мощь армии, встретившись с корпусами Удино, Сен-Сира и Виктора. Путь к отступлению все еще был открыт. Однако нападения казаков становились все более дерзкими, каждый день погода портилась, и вскоре русские степи должны были превратиться в покрытые снегом безбрежные равнины без всяких дорог.

19 октября авангард Великой армии начал свой путь длиной в 500 миль на юго-запад по направлению к Калуге, в надежде обнаружить там не тронутые грабежом территории, где можно будет найти корм для лошадей и более достойное питание для людей, нежели водка и сушеные фрукты.

Надежда на пропитание и, возможно, более благоприятную погоду была не единственной причиной, побудившей армию сменить маршрут. Другая причина — психологическая — крылась глубоко в сердцах людей и не могла не тревожить командиров, поскольку касалась поддержания боевого духа. Отступление назад по разоренной дороге через Бородино, Смоленск, Витебск и Вильно стало бы признанием неудачи. Чернеющие по краям дороги, разрушенные и сожженные города и деревни и неглубокие солдатские могилы были знаками поражения и на протяжении долгого пути могли деморализовать не только ветеранов, но и колеблющихся союзников, пруссаков, итальянцев, австрийцев и даже стойких поляков. Марш на юго-запад мог создать иллюзию нового наступления, продолжения завоевания — и о первом, и о втором думал Наполеон, ведя 108 тысяч уцелевших по дороге на Малоярославец, в обход Кутузова, к которому подтягивались все новые части.

3

Десять тысяч человек Молодой гвардии под командованием Мортье остались в Москве с приказом подождать три-четыре дня, взорвать Кремль и после этого выступать за основными силами. Последние, насчитывавшие около 95 тысяч человек, исключая тысячи людей, сопровождавших армию, ушли, оставив разрушенный город в полном беспорядке. Каждый, кто видел их отход, мог по ошибке принять их за огромную шайку бандитов, ограбившую такое же количество купцов. Де Сегюр писал, что уходившее войско напоминало татарскую орду, возвращавшуюся из удачного похода.

Типичным грузом, который уносил с собой солдат императорской армии во время этой первой части отступления, было содержимое ранца Бургойня. Запасы водки и большая серебряная чаша, в которой он и его друзья варили пунш во время своего пребывания в Москве, ехали в обозе маркитантов. Но Бургойнь, будучи опытным воякой, не доверял свои награбленные сокровища обозам и телегам, особенно когда дорога и так была запружена телегами и колясками любого вида, а тут и там по ней катили тачки.

Обнаружив, что его ранец слишком тяжел, Бургойнь после двухдневного перехода сделал остановку и произвел инвентаризацию награбленного имущества. Оно состояло из платьев китайского шелка, расшитых золотом и серебром, золотой и серебряной церковной утвари, куска позолоченного серебра с креста колокольни Ивана Великого, женского плаща, отделанного зеленым бархатом, двух серебряных подносов с рельефным изображением (на одном был изображен суд Париса, на другом Нептун на колеснице, запряженной морскими конями), нескольких медальонов и усыпанной бриллиантами плевательницы, принадлежавшей русскому царевичу! Поверх нательной рубахи Бургойнь надел желтый набитый ватой шелковый жилет, переделанный из женской юбки, на его голове красовалась большая горностаевая шапка. В мешке, прикрепленном к его жилету серебряным шнурком, лежали распятие из золота и серебра и китайская фарфоровая ваза. Все это конечно же шло в дополнение к обмундированию, снаряжению, мушкету, штыку, гильзам и 16 патронам. Пытаясь облегчить свою ношу, он выбросил часть обмундирования.

Несмотря на это, Бургойнь выказал намного больше предусмотрительности, чем его товарищи, в конце концов у него хватило здравого смысла оставить место для продуктов. Он припрятал в разных местах на себе несколько головок сахара, некоторое количество риса, сухарей и полбутылки наливки.

Продвигались войска крайне медленно. Даже самые выносливые пехотинцы находили нелегким делом преодоление всех тягот дороги, по которой колесо в колесо, наталкиваясь друг на друга, ехал обоз и шли животные, и все это сопровождалось яростной бранью возниц столкнувшихся или сломавшихся повозок. Несколько раз солдатам гвардии приходилось ждать в рощах у дороги, пока удастся заново присоединиться отходящим войскам. Марш занял пять дней, пока они достигли пункта, расположенного в 25 милях от Калуги, а поскольку этот отрезок пути они прошагали за один день, 24 октября, авангард Четвертого корпуса под командованием принца Евгения, насчитывавший около 16 тысяч человек, тогда же врезался в 70 тысяч русских[35], преградивших дорогу на Малоярославец.

Французы не рассчитывали на такое неожиданное сопротивление. Генерал Дельзон, командовавший авангардом корпуса принца Евгения, расположившегося неподалеку от города, отправил два батальона на разведку. Батальоны с первыми лучами солнца наткнулись на солдат русского генерала Дохтурова, которые вместе с казаками атамана Платова заполонили улицы города, наполняя их боевыми кличами наподобие индейцев. Французы успешно справились с первым шоком, и Дельзон, вслед за своим братом, полковником, ринулся в бой, где соотношение сил было один к десяти. Услышав гром пальбы, принц Евгений стал поспешно подтягивать свои войска, и вскоре обе армии, бившиеся теперь в соотношении четыре к одному в пользу русских, были втянуты в одно из самых ужасных сражений за каждый дом, которое повлекло за собой тяжелые потери с обеих сторон.

Пять[36] раз русские брали город, и пять раз их на остриях штыков выбивали оттуда. Храбрый Дельзон и его брат погибли, на их место встал генерал Гиймено, который забаррикадировался в церкви и отражал каждую атаку до тех пор, пока принц Евгений не прислал подкрепления. После ожесточенного боя, продолжавшегося несколько часов, русские отступили, оставив 8–9 тысяч убитыми и тяжелоранеными. Потери французов, которые они едва ли могли себе позволить, достигли 4 тысяч человек[37].

И вновь это была победа, но что она принесла? Все больше русских собирались в лесистых оврагах и на холмах за городом. В Городне, маленькой деревушке, стоявшей у московской дороги, Наполеон созвал военный совет, в котором участвовали Даву, Мюрат, Евгений де Богарне и Бессьер, командовавший гвардией.

Император пребывал в угрюмом и нерешительном настроении. Он лучше, чем любой из присутствовавших на этом совете, знал, что единственная надежда уйти из России с минимальными потерями для своего авторитета может осуществиться здесь, у Малоярославца, но инстинкт профессионального военного предостерегал его от еще одного генерального сражения в этой глуши. Будь что будет, решил Наполеон, но нужно возвращаться назад как можно скорее, пока не лег глубокий снег и от непомерных нагрузок не сдохли последние лошади, тащившие багаж и пушки.

В ту ночь, когда от принца Евгения пришло сообщение о сражении при Малоярославце, казалось, что император склонился к тому, чтобы выступить маршем на Калугу, но перед тем, как принять окончательное решение, он послал Бессьера для проведения рекогносцировки.

Это решение оказалось фатальным. Бессьер, из-за осторожности которого гвардии не дали уничтожить отступающую русскую армию при Бородине за семь недель до этого, не обладал азартом игрока. Он вернулся, сообщив, что в случае наступления французам придется шаг за шагом с боями пробивать себе дорогу через бескрайние русские просторы.

Наполеон неохотно согласился с ним и вернулся к своим картам. Затем он отдал приказ поворачивать направо и выступать по направлению к Можайску. И это решение было фатальной неудачей. В тот самый момент, когда французы выступили к Можайску, Кутузов, который не хотел крупномасштабного сражения на этой стадии войны и в то же время был немало удивлен боевым духом французов во время битвы при Малоярославце, отдал приказ растянуть войска вдоль всей линии фронта. Если бы французы все-таки двинулись в сторону Калуги, единственными противниками на их пути могли стать клубы пыли, вырвавшиеся из-под копыт коней умчавшихся с флангов казаков. Французы могли бы пройти на безопасные территории, воспользоваться пищевыми складами в Калуге и прежде всего уйти от холодной и суровой наступающей зимы в мягкую позднюю осень.

И здесь не обошлось без драматических событий. В тот же день, 25 октября, Наполеон оказался на расстоянии пики от плена. Интересно предположить, что могло бы произойти, если бы здесь, в полях неподалеку от села Городня, политическое чутье казаков оказалось бы таким же острым, как их способность учуять поживу.

Проводя окончательную рекогносцировку, Наполеон в сопровождении штаба, насчитывающего порядка 50 человек, осматривал русские позиции, как вдруг их со всех сторон окружили русские всадники, мчавшиеся на французов с диким криком: «Ура!» Незамедлительного подкрепления было ждать неоткуда, а попытаться вернуться назад — означало получить удар пикой между лопаток. Наполеон принял единственно возможное решение, вытащив шпагу из ножен, чего он не делал со времен второй Итальянской кампании 1797 года, и приготовился решительно защищаться. Каждый из сопровождавших императора людей последовал его примеру, и с передними казаками завязался бой, в котором генерал Рапп остался без коня, но зато получил еще одну рану, 23-ю по счету.

В этот момент предводители казаков увидели вереницу повозок, медленно двигавшуюся по полю, и жажда наживы пересилила боевой инстинкт нападавших. Штаб Наполеона сбился в кучу, рубя каждого казака в пределах досягаемости. Один из офицеров, оставшийся без шпаги и треуголки, налетел на ближайшего из нападавших, сбросил его с лошади и захватил его пику. В этот момент, привлеченные шумом, который они по ошибке приняли за крики: «Да здравствует император!», в бой ринулись два эскадрона егерей вместе с конными гренадерами из гвардии. Казаков разбросали в разные стороны, а один из конных гренадеров ранил в туловище французского офицера, приняв захватившего незадолго до этого казачью пику товарища за врага. Обнаружив свою ошибку, несчастный солдат врезался в самую гущу врагов в надежде погибнуть, но дикие всадники уже мчались к своим позициям, и преследование прекратилось. Недолгая схватка вернула Наполеону хорошее расположение духа. Офицера его штаба, по ошибке получившего удар саблей от своего же гренадера, осмотрели и перевязали. И что приятно отметить, в конечном итоге он выжил и на санях был довезен до Франции, в то время как тысячи его здоровых товарищей нашли здесь свою гибель.

* * *

27 октября основные силы армии вышли на Можайскую дорогу. Теперь, имея перед собой почти 200 миль до воображаемого убежища — Смоленска, делом первой необходимости стало навести порядок в деморализованной толпе, состоявшей из пехотинцев, спешившихся кавалеристов и канониров, у которых не было лошадей, чтобы тащить пушки. Армию построили в три дивизии, Мюрат возглавил авангард, принц Евгений стал в центре, а Даву во главе арьергарда. Непостижимым образом толпа гражданских, сопровождавших армию, растворилась среди трех дивизий, но поскольку мужчины и женщины, сопровождавшие армию, не привыкли долго маршировать в суровых условиях бездорожья, то вскоре они стали сосредоточиваться в тылу, что значительно затрудняло контакты между педантичным Даву и принцем Евгением.

Наполеон шел пешком вместе с армией. В письме попавшему в опалу Жюно он писал, что битве с холодом предпочитает такой вид наступления. Если он не маршировал, то ехал в карете, окруженной теми гвардейцами, которые еще не потеряли чувства сплоченности и дисциплины. И несмотря на то что настоящие холода еще не наступили, даже старые ворчуны гвардейцы начинали самовольничать и, стараясь облегчить себе дорогу, ходили в сторону, останавливались в небольших рощах, чтобы развести костер и сварить конину, ставшую их основной, если не единственной, пищей. Конина на пропитание была следствием находчивости Бертье, отдавшего приказ использовать оставшихся от кавалерии лошадей для повозок, а тех, которые падут, пускать на мясо для голодных солдат. 28 октября начались морозы, но снег пошел только через сутки. За это время Мортье, ушедший со своими 10 тысячами солдат из Москвы 23 октября, соединился с основными силами.

Мортье приложил все усилия, чтобы наилучшим образом выполнить поручение, но разрушить Кремль ему все-таки не удалось, несмотря на огромной силы взрыв, который отходящие в юго-восточном направлении части армии по ошибке приняли за землетрясение. Пушечный порох в больших количествах был заложен в подвалы, но маршалу стало необходимо принять самые строгие меры, чтобы удержать свою команду от беспорядков, причиной которых могли стать 2000 бутылок водки, найденных в подвалах. Чтобы удержать своих солдат от повального пьянства, бесстрастный Мортье приказал разбить все бутылки до одной. Тем не менее некоторое количество разрушений в Кремле все-таки произвели, но дело не завершили — русские войска потянулись в город еще до того, как французы ушли из него. Один из русских полководцев, генерал Винцингероде, немец на службе у русских, так торопился, что въехал в Кремль как раз тогда, когда французский маршал покидал его. Обнаружив последствия своей поспешности, Винцингероде попытался выкрутиться, объяснив, что он прибыл как парламентер. Мортье был добродушным человеком (единственный из маршалов Наполеона, никогда не имевший врагов), но и у его добродушия были пределы. Сказав генералу, что появление человека его ранга в качестве парламентера, отправленного в стан противника, несколько необычно, он велел взять его под стражу и захватил с собой, отправляясь на встречу с главными силами.

Но участь Винцингероде оказалась вдвойне несчастливой. Наполеон, когда к нему привели пленника, пребывал в крайне плохом расположении духа и набросился на него с оскорблениями, называя мерзавцем, грозясь расстрелять. Однако Винцингероде был крепким орешком, вроде генерала Вандамма, и в ответ на угрозы расстрела сказал: «Я русский солдат и всегда готов к встрече с французской пулей!» Наполеон что-то проворчал, но о том, чтобы расстрелять пленника, речи больше не шло.

29 октября посыпал снег, температура упала до 9 градусов ниже нуля, положение пленников было плачевным. Французы питались кониной, русским пленникам есть было нечего, и уже на этой стадии отступления пошли слухи о случаях людоедства среди них. Бургойнь и другие ветераны наполовину поверили эти слухам, разговорившись на привале с португальским сержантом, которого они встретили на опушке леса недалеко от Вязьмы. Португальский сержант был откомандирован охранять 800 русских пленных. Он рассказал Бургойню, что, как только один из пленных умирал, его труп разрезали на части, варили и ели. Гвардейцы вряд ли приняли эту историю за чистую монету, однако пойти вместе с португальцем, чтобы самим убедиться в правоте его слов, они отказались.

4