Наполеон. Изгнание из Москвы

Была предпринята попытка использовать тактику выжженной земли, которая очень успешно зарекомендовала себя в Португалии, когда Веллингтона вынудили отступить к городу Торрес-Ведрасу в сентябре 1810 года, но в России сопротивление завоевателям было таким сильным, что в водоворот народного гнева втянулись не тысячи, а миллионы людей, живших и кормившихся от того, что дает земля. «Ах, этот прекрасный народ, — воскликнула императрица Мария Федоровна, — теперь ясно видно, каков он на самом деле!»

2

Каждый, кто пытался сделать невозможное — победить Россию, — ограничивался всего двумя вариантами действия — и любые маневры вне этих вариантов были обречены на провал, несмотря на то что в России огромное пространство для маневров. Во-первых, нападавший пытался заставить русские армии принять бой, пока через территории, находящиеся в тылу, был возможен подвоз продовольствия для его собственной армии. Победив русских, нападавший мог вести мирные переговоры. Во-вторых, следовало определить четкие границы на захваченных объектах и захватить территории, на которых можно было установить свой порядок и надеяться своевременно освободить людей от их вассальной зависимости своему противнику.

Именно второму плану последовал Гитлер, когда захватил Украину в 1940–1941 годах[11], то же самое сделал Наполеон в Польше, тогда входившей в состав России, чтобы добиться определенного успеха. Если бы Гитлер относился к украинцам как к союзникам или просто как к людям, заслуживающим человеческого отношения, он, возможно, продержался бы на южных территориях намного дольше. Наполеон, куда лучший миротворец, сумел собрать под своими орлами каждого поляка, чем поставил Александра перед выбором: признать возрождение независимой Польши как свершившийся факт или попусту тратить силы в попытках выгнать французов с территории, которая лишь номинально принадлежала России. Но Наполеон ошибался совсем не в нападении на Россию. Если торговле с Британией суждено прекратиться и если бы восточные границы империи охранялись, у него бы не было иного выбора, кроме как вызвать Александра на бой. Его ошибка заключалась в неспособности точно оценить собственные силы, поэтому политика бездействия и соглашательства преследовала Наполеона каждую лигу, пройденную им в глубь страны. Его нерешительность, его неоправданно долгие остановки во время маршей еще будут описаны нами в следующих главах этой истории. С этой точки зрения, чтобы понять настроение Наполеона в первую неделю вторжения, достаточно прочитать письма, написанные тогда. Перед нами вырисовывается дилемма, стоявшая перед ним, где он начинает понимать, что вынудить Барклая-де-Толли дать сражение не удастся, скорее на эту приманку попадется Багратион с его пылким темпераментом.

Авангард французов достиг Вильно 28 июня, основные войска подтянулись двумя днями позже. 1 июля Наполеон писал царю: «Если Ваше величество сочтет нужным прекратить военные действия, то Вы найдете меня готовым пойти на это. Если Ваше величество желает продолжать и готово прийти к соглашению о благородном ведении войны, так, например, раненый в госпитале не является военнопленным (иначе необходима его срочная эвакуация — всегда, во избежание тяжелых потерь), или раз в две недели обмениваться пленными… или любые другие условия, являющиеся обычными правилами ведения войны, принятыми среди цивилизованных народов, Ваше величество найдет меня готовым пойти на все…» Странно слышать такие предложения от человека, стоявшего во главе марширующей вперед победоносной армии.

Призывы к благоразумию остались без ответа. С того момента как французы начали свое отступление три с половиной месяца спустя, каждый посланник императора возвращался из Санкт-Петербурга с пустыми руками, и тем не менее Наполеон не оставлял попыток договориться с Александром сначала с позиции силы, а под конец с позиции крайней слабости. Казалось, что он никогда серьезно не задумывался над более реалистичной альтернативой — созданием постоянного буфера между его империей и Россией — Польши. «У меня нет желания становиться польским Дон Кихотом!» — сказал он, когда заметил, что его настоятельно убеждают в правильности такой политики. С точки зрения французов это было трагедией. Дон Кихота низвергли ветряные мельницы, но поколения европейцев до сих пор думают о нем с любовью. Наполеон мог бы задаром обрести любовь поляков, и, возможно, все вытекающие из этого более поздние отношения между Востоком и Западом вплоть до настоящего времени могли бы стать совершенно иными.

Штаб Великой армии остался в Вильно на 17 дней. Всем казалось, что нет никакой нужды в спешных маршах через степи на Витебск, Смоленск, Москву. Удино, находившийся далеко на левом фланге и прилагавший все усилия, чтобы удержаться и не атаковать русскую армию под командованием Витгенштейна, защищавшую Санкт-Петербург, на самом деле обрушил сокрушительный удар на русских днем позже после того, как Наполеон вошел в Вильно.

В то же самое время далеко на юге импульсивный Багратион, как казалось, был безнадежно отрезан от основной армии Барклая-де-Толли, все еще неуклонно отступавшего на восток. Возможно, он отступал, чтобы укрепиться лагерем на Дриссе, на Двине, уже пошел слух, что там грядет русский Торрес-Ведрас[12]. Барклай, возможно, все еще надеялся где-нибудь у Смоленска или восточнее его воссоединиться с отрезанным от основных частей Багратионом. Наполеон не был в этом уверен. В донесениях имелась противоречивая информация. Огромная страна, где летние грозы превратили и так никуда не годные дороги в непролазное болото. Наполеон тем не менее был уверен в одном: в крайней уязвимости Багратиона и его 40 тысяч человек, которые уже отстали от основных частей отступающей армии на 80 лиг, а поскольку перед Наполеоном был ученик Суворова, то он, как искусный паук, ждал, когда бесстрашная муха ринется в расставленные им сети.

Тем временем в Европе происходило много разных событий, и литовская столица кипела от активности дипломатов, сновавших тут и там, курьеров, галопом скачущих с депешами в резиденцию Наполеона в старом городе. В депешах содержались донесения из Парижа, Вены, Неаполя, Милана, Берлина и даже выдержки из английских газет, а также последние новости с ощетинившегося штыками, воюющего Пиренейского полуострова.

Курьеры Наполеона, имевшие богатый опыт в преодолении больших расстояний с максимальной скоростью, добирались из Парижа до Вильно за 10 дней. Сейчас, когда для этого необходимо преодолеть столько границ и пройти огромное количество формальностей, путешествие на автомобиле займет столько же времени. Во времена империи приоритеты соблюдались неукоснительно. Курьеров с депешами никто не беспокоил ненужной волокитой. На каждом посту, где проходила их дорога, их пропускали быстро и без лишних формальностей, так что некоторые из молодых кавалеристов Наполеона, двухлетние солдаты шестой кампании, могли скакать день и ночь без отдыха в течение недели. И это было необходимо: император готовился начать военную кампанию, которая заставит его продвинуться в глубь России на 550 миль, но он продолжал держать в своих руках все нити, позволявшие ему руководить правительствами Европы. Даже на таком расстоянии от своей столицы все значительные решения он принимал единолично.

К нему приходили послы, концессионеры, все, имевшие срочные дела и кто сумел пробраться к нему через кольцо из 25 тысяч больных, заполонивших город, и случайно добился аудиенции, обойдя нетерпеливых солдат с донесениями из дальних армейских частей. Несмотря на эту суету, большую часть мыслей императора занимало обдумывание двух вопросов: как и когда вынудить основную армию Барклая-де-Толли принять решающее сражение и как скоро Багратион попадется в расставленные для него сети?

Он принял менее спешное решение, когда узнал, что его брат Жером находится в Гродно, на Немане. Жером не обращался к императору за приказами (он был из молодых людей, принимавших самостоятельные решения, которые почти всегда оказывались ошибочными), скорее он жаловался, что генерал Вандамм, один из самых грубых старших офицеров Великой армии, участвовал в грабежах. Наполеона эти жалобы возмутили. Он знал брата и знал, почему тот ненавидел Вандамма так же искренне, как ненавидел Даву. Когда Жером оказался на троне обанкротившегося королевства Вестфальского, за несколько лет до этого Даву заставил его отказаться от беспощадных требований контрибуции в императорскую казну. Но то, что произошло между Жеромом и Вандаммом, было еще хуже, поскольку затронуло честь молодого человека. Во время Прусской кампании 1806 года генерал Вандамм заметил, как король Жером бесцельно мечется возле траншей за Нейссом, а ядра градом сыплются около него, окатывая жидкой грязью. Мастер иронических выпадов, Вандамм заметил: «Чертовы ядра! Никакого уважения к посторонним!»[13] Жером так никогда и не простил ему этого замечания, и сейчас, представляя южный край капкана, который Наполеон расставил для Багратиона, он командовал 60 тысячами человек, а Вандамм находился у него в подчинении. Произошло то, что можно было предвидеть: в отношениях между Жеромом и Даву возникли осложнения. Последний в тот момент стоял со своим корпусом у Минска, в 100 милях юго-восточнее Вильно, ожидая удобного момента, чтобы напасть на Багратиона, когда тот будет отступать. Никаких недостатков с его стороны в западне не было. Корпус «железного маршала» был самым дисциплинированным в Великой армии, а его солдаты имели репутацию прекрасных вояк даже среди ветеранов гвардии[14].

Багратиону оставалось только появиться в пределах досягаемости, как он сразу попадал в окружение. Единственным слабым местом в этом образце стратегии Наполеона была армия Жерома — неопытного, самовлюбленного молодого дурака.

Всю свою жизнь Жером, любимчик в семье Бонапартов, был фантастическим неудачником. Единственный среди своих братьев и сестер, он избежал крайней нужды. С мальчишеских лет не было ни разу, чтобы государственный деятель, красивая женщина и даже солдаты, обладавшие большим тактом, нежели Вандамм и Даву, не уступили ему, зная, что Наполеон с большой любовью относится к юному негодяю. В результате такого отношения из избалованного юнца Жером превратился в своенравного эгоиста, совершенно неспособного слушать чьи-либо приказы, тем более того, кого он терпеть не мог. Он должен был прибыть в Гродно из Варшавы 30 июня, в тот день, когда Даву вышел из Вильно и отправился в Минск, готовясь внезапно атаковать Багратиона, вынужденного отступать после нападения Жерома. Но нападения Жерома так и не последовало. Он оставался в Гродно до 4 июля, объясняя это тем, что его солдатам нужен отдых. Он также отослал Даву несколько высокомерных указаний о том, «что они должны действовать сообща».

Даву, который однажды со своим корпусом в одиночку справился с целой прусской армией, что сделало возможной победу Наполеона под Йеной, не был человеком, кто прислушивается к указаниям, исходящим от дилетанта, не важно, хорошие они или плохие. Он немедленно обратился к Наполеону, но тот совершил другую психологическую ошибку, поставив Жерома под командование Даву, но сказав при этом маршалу, чтобы он не распространялся об этом, пока Жером находится в его подчинении. В то же время он писал своему брату: «Ты подвергаешь опасности успех всей кампании на правом фланге. Так невозможно вести войну!» Даву думал точно так же. Он был очень предан Наполеону, но при этом невероятно ревнив к своей репутации солдата. Даву отослал депешу Жерому, поставив его в известность, что теперь конец находится у него в подчинении, и отдав ему приказ немедленно выступать, чтобы загнать Багратиона в западню.

Жером был в ярости. Он не подчинился бы приказам, даже если бы они исходили от Бертье — старшего маршала в армии; как же он мог подчиняться приказам человека, который, в бытность Жерома королем Вестфалии, неоднократно настойчиво вымогал у него деньги, в конце концов оставив ему так мало наличности, что он был вынужден влезть по уши в долги, и так продолжалось до тех пор, пока не был издан единый королевский указ. Написав Наполеону полное негодования письмо, он не стал дожидаться ответа, а поднял своих людей и отступил в Варшаву.

Наступила очередь Наполеона разражаться чудовищной яростью. Многие годы он терпел глупости и сумасбродства Жерома, что вносило значительную напряженность в отношения братьев, но здесь член его собственной семьи отступил с поля боя перед лицом врага. Он немедленно отправил Жерома домой, в Вестфалию, поставив на его место генерала Жюно, которому отдал приказ в течение часа выдвигаться за Багратионом. Впрочем, некоторую толику собственного гнева он мог приберечь и для себя. Любой командир, а тем более самый лучший командир на свете, должен был знать, что его младший брат не способен командовать и взводом солдат на поле боя, и, если бы он это знал, того, что случилось, никогда бы не произошло.

Но замена Жерома Жюно оказалась еще одним промахом. Жюно — храбрый солдат, один из старых друзей Наполеона. Во время осады Тулона, когда Наполеон был еще никому не известным артиллерийским офицером, а Жюно сержантом-добровольцем, артиллерийские снаряды разрывали землю вокруг, пока последний писал депешу под диктовку Наполеона. При этом он со смехом заметил: «Ну вот, даже песок не нужен, чтобы высушить чернила!» Эти беззаботные слова легли в основу его военной карьеры. Он находился вместе со своим командиром в Египте и во время всех великих побед Наполеона, начиная с Маренго и заканчивая Ваграмом, даже потерпел личное поражение, воюя против Веллингтона в Португалии. Но сейчас это был измученный и усталый человек, переживший ранение в голову, что ставило под сомнение его способности здраво мыслить. Он торопился не больше Жерома, что позволило Багратиону без всякого давления с запада отступить к верховьям Немана.

Багратиону очень повезло, что он сумел уйти. Даву, потерявший надежду на поддержку, преследовал его с 12 тысячами солдат, напав на арьергард Багратиона недалеко от Могилева.

Русский генерал имел под своим командованием 36 тысяч солдат[15], сильно потрепанных после дерзких атак Даву, поэтому когда он переправился через Березину и Днепр, то сполна насытился желанием перейти в наступление. Услышав, что Багратион цел и невредим, Барклай-де-Толли продолжил свое неуклонное отступление, надеясь остановиться в подходящем безопасном месте.

3

Тем временем основные силы французов продолжали наступать, дойдя до Витебска. Гвардия вышла 16 июля, в то время как остальная армия без остановки гналась за неуловимым Барклаем, колонна за колонной обуреваемая лишь одним страстным желанием: заставить его принять бой в бескрайних, пыльных и безлюдных степях. Дисциплина продолжала падать, что только усугублялось удушливым зноем и гибелью 10 тысяч лошадей, вследствие чего повозки с продовольствием безнадежно отстали. Солдаты были вынуждены рыскать во всех направлениях в поисках еды и фуража. Количество больных достигало таких размеров, что командирам полков казалось, будто армия только что участвовала в генеральном сражении.

Капитан Франц Ройдир, офицер личной охраны великого князя Гессенского, оставил нам интересное свидетельство об этом этапе наступления, от Вильно до Витебска. Он писал, что жара и тучи пыли были невыносимыми и каждый раз ему приходилось проходить мимо отставших, умирающих солдат, замыкавших шествие. Один такой пехотинец, рядовой Молодой гвардии, три дня умирал на обочине дороги, и никто ничем не мог ему помочь. Мародерство, как и поиски фуража, развращало солдат, и в какой-то момент офицер из полка Ройдира совершил набег на расположение союзников, угнав обоз, запряженный парой лошадей, в котором находилось 75 бутылок самого лучшего французского вина! Стычки между французами и союзниками происходили постоянно. Офицерам из личной охраны, в которой состоял Ройдир, приказали передать лошадей из своего обоза французскому подразделению, но при этом сделать все возможное, чтобы избежать принудительной реквизиции. Лошади, тянувшие обозы с продовольствием и пушками, и толпы людей, сопровождавших армию в походе, с трудом тащились в восточном направлении. Единственными, кто попадался на их пути, были евреи, которые заключали выгодные сделки с солдатами, вроде уже упоминавшегося сержанта Старой гвардии Бургойня, приобретшего у них джин, водку и муку.

Евреи — основные обитатели русской части Литвы, пережив за свою историю множество военных набегов, приобрели немалый опыт в заключении сделок с завоевателями. Они спокойно относились к любой войне, которая была вокруг, и, когда мимо проходила армия, извлекали из этого свою выгоду.

К этому времени гигантское войско, переправившееся через Неман, по разным причинам уменьшилось почти на одну треть. Отставшие и оставшиеся без лошадей кавалеристы насчитывались в большом количестве и были вынуждены в любой большой деревне выставлять караул, чтобы защитить не только себя, но и налаженные коммуникации от мародерствующих казаков, многие из которых, не будучи прикомандированными к регулярной русской армии, прочесывали равнины в поисках отставших солдат неприятеля и возможной поживы. Никто, даже сам Наполеон, не мог с уверенностью сказать, в каком месте русские войска окончательно прекратят свое отступление, но было известно, что группа иностранных советников настоятельно убеждала царя в необходимости стать укрепленным лагерем на Дриссе, на Двине, и последовать блестящей тактике Веллингтона, которую он применил в Торрес-Ведрасе. Возможно, убедившись в этом, Наполеон северо-восточнее Глубокого совершил ложный маневр, чтобы отвлечь противника, но затем резко двинулся на юго-восток, в сторону Витебска, рассудив, что, даже если армии Багратиона удалось уйти, его основной задачей является преградить обоим русским командующим, Багратиону и Барклаю-де-Толли, главную дорогу, ведущую на Москву.

Не дойдя до Витебска, оккупированного французами 28 июля, ровно через месяц после того, как они достигли Вильно, арьергард русских остановился, и между противниками произошла первая серьезная жестокая и кровавая стычка.

Героями боя при Островно, недалеко от Витебска, стали лихой франт Мюрат, возглавлявший наступление кавалерии, и основные силы, состоявшие из двух сотен парижских стрелков, которые из-за яростных атак Мюрата оказались беспорядочно отрезанными от подкрепления, оставшись среди русских стрелков и кирасиров.

Все это время, к отвращению маршала Нея и находившегося в его подчинении Третьего корпуса, Мюрат на глазах солдат вел себя так, будто был первым шутом в балагане, а не серьезным командиром.

Его выходки особенно действовали на казаков. Он мчался по полям в небесно-голубом мундире и розовых штанах, сидя в седле, покрытом леопардовой шкурой, и размахивая золотым жезлом вместо сабли. Он был героической, хотя и несколько смешной фигурой, но те, кто шел с ним в атаку, как правило, возвращались из нее живыми. Ней и другие командиры выражали свое недовольство тем, что он помешался на своих лошадях и призывал пехоту, только когда положение становилось критическим, как это и случилось при Островно, когда французская кавалерия поначалу легко добилась успеха, а затем была вынуждена галопом отступать, наткнувшись на внезапное сопротивление, оставив 200 стрелков на истребление противнику.

Несколько сообщений об этой небольшой стычке дошло до нас от очевидцев. Вследствие особенностей рельефа поле боя представляло собой ровный участок земли, находившийся между двумя возвышенностями, на которых стояли обе армии. Двести солдат 9-го полка, шедшие развернутым строем, были полностью отрезаны от своих товарищей, и, когда на них всей массой обрушилась русская кавалерия, их уже считали погибшими. Однако когда пыль рассеялась, стало видно, что взвод французских стрелков, построившись в каре, продолжает хладнокровно сражаться, пробивая себе дорогу к основным силам французов. Вокруг них, на всем пути продвижения этой компактной группы, росли груды мертвых тел русских стрелков и кирасиров, и после того, как пересчитали убитых, оказалось, что 200 метких стрелков уничтожили 300 солдат противника. Наполеон, всегда скорый во всем, что касалось поднятия боевого духа в войсках, не замедлил прислать свои личные поздравления и наградил большое количество солдат, списки которых предоставили офицеры, высшей наградой — орденом Почетного легиона (позже орден был дискредитирован его наследниками).

Небольшая схватка стала для армии стимулом к дальнейшим действиям. В этом сражении арьергард русских потерял 10 пушек, 1500 солдат военнопленными и свыше 6000 солдат убитыми или ранеными. Весьма немало для первого раза, если бы Барклай[16] решил прекратить отступление и начать сражаться. Ведь генерального сражения Наполеон и ожидал от него. Но его не произошло. После 28 июля русские войска опять отошли, а французы вступили в Витебск, третий по счету крупный город на царской территории, большая часть 30-тысячного населения которого разбежалась.

Здесь у них был еще один шанс остановиться и обосноваться для зимовки, зайдя далеко в глубь территории противника, и Наполеон, понуждаемый к этому несколькими маршалами, колебался еще две недели. Один раз казалось, будто он уже позволил себя уговорить. «Вероятно, из-за этого война затянется еще на три года», — сказал он, но в конце концов уверенность в своей способности заставить Александра просить мира взяла вверх. 13 августа Великая армия, основные силы которой при ближайшем рассмотрении составляли 144 тысячи человек, набив походные рюкзаки найденной провизией, двинулась на Смоленск — самый крупный город между Витебском и Москвой.

По крайней мере один человек в Великой армии маршировал на восток с чувством выполненного долга. Сержант Бургойнь, квартировавший в еврейской семье в Витебске, приобрел у них запасы хмеля и, вручив их одному из своих товарищей, бывшему пивовару, уговорил его приготовить пять бочонков этого превосходного напитка, которые были оставлены военной маркитантке. Такой опытный вояка, как Бургойнь, должен был лучше знать, что он делает. Когда гвардия вышла на Смоленск, остались только два бочонка, но мадам Дюбуа, маркитантка, задержалась в Витебске и продала пиво солдатам из арьергарда, в то время как те, кто приготовил этот превосходный напиток, изнывали от жажды.

Глава 3

«Все идет хорошо!..»[17]

1

Недалеко от Камня[18], приблизительно в 50 милях от Витебска, река Двина, текущая на юго-запад, делает поворот в северо-западном направлении и впадает в Рижский залив. Возле Орши, которая находится приблизительно в 60 милях южнее Витебска, другая великая русская река Днепр также делает поворот на юг и несет свои волны в Черное море. Великая армия как раз вошла на территорию, находившуюся между этими двумя могучими реками, и поэтому ее дальнейший путь длиной в 70 с лишним миль, от Витебска до следующей большой остановки — Смоленска, проходил по равнине в междуречье.

Это была малонаселенная полоса безжизненной земли, наполовину покрытой густыми зарослями бузины и берез. Деревни, ютившиеся вокруг этого бездорожья, состояли из убогих лачуг. Крестьянские семьи, обитавшие в этих жалких подобиях домов, были выкинуты наружу, чтобы обеспечить хоть какое-то прибежище толпе завоевателей, настойчиво маршировавшей на юг и восток в надежде заставить русскую армию дать генеральное сражение.

Уже упоминавшийся капитан Ройдир, офицер личной охраны великого князя Гессенского, оставил нам описание того гостеприимства, с которым он был встречен обитателями этих лачуг, когда вместе с Великой армией продвигался по дороге от Витебска до Смоленска. Позднее французы назовут ее «Московским валом», несмотря на то что дорога проходила в 400 километрах от старой столицы. Ройдир пишет, что избы были тесными, свет едва пробивался в них через узкие щели окон. Он даже представить себе не мог, каково тут было зимой, когда эти щели закрывали ставнями, а печки топились день и ночь. В разгар лета здесь так отвратительно воняло и приходилось жечь порох, чтобы не чувствовать этой вони.

Изба, где поселились Ройдир и его товарищи, была полна конских слепней, которые, «подобно вшам, лезли внутрь, и их нападение сопровождалось немалой активностью». Кроме слепней по земляному полу избы, покрытому сеном, ползали целые полчища тараканов. В довершение всего в этой избе, откуда выгнали ее обитателей, остался козел.

По этой угрюмой местности, мужественно перенося все тяготы похода, шел Ней со своим неукротимым Третьим корпусом. 10 августа он переправился через Днепр и атаковал русский арьергард у города Красного, где-то в 35 милях от Смоленска. Наполеон, вышедший из Витебска 13 августа, писал домой императрице Марии-Луизе: «Все идет хорошо…», но вряд ли был до конца в этом уверен. Французы несли огромные потери. Один генерал из Баварии подсчитал, что терял от истощения, дизентерии, дезертирства и других напастей ежедневно по 900 человек. Оставшийся в Витебске капитан Ройдир находил все новые подтверждения этому. После сражения у Смоленска, где были немалые потери с обеих сторон, один майор из Вюртемберга сказал ему, что четыре линейных полка и четыре батальона легкой пехоты, насчитывавшие в общей сложности 7200 человек, еще до взятия города уменьшились до полутора тысяч. После взятия Смоленска осталось всего 900 человек! Ройдир своими глазами видел сотни спешившихся кавалеристов, шедших на запад в надежде найти лошадей.

Видимым подтверждением того, что случилось с блестящей армией, переправившейся через Неман меньше чем за два месяца до этого, была явно возросшая деморализация, совершенно несвойственная армии Наполеона. Даже в Египте, в самые критические моменты, такие, как отступление к Акру или за три года до похода в Россию, когда Великая армия преодолела горные перевалы в Испании, не дрогнув перед снежной бурей, — даже тогда боевой дух армии оставался очень высоким, а дезертирство незначительным. В России же и при сносной погоде затянувшееся наступление оказало на армию более разрушительное действие, чем близкие к полному поражению битвы при Эйлау и Асперне — Эсслинге в 1807-м и 1809 годах.

Случай, произошедший с гарнизоном, размещенном в Витебске, показал, что нервозность достигла степени, совершенно несвойственной армии Наполеона. После того как 13 августа из города ушла гвардия, ограниченный контингент, оставшийся охранять Витебск, неоднократно в течение ночи хватался за оружие, чтобы отбить атаки нескольких дюжин случайно оказавшихся возле Витебска казаков. Что же произошло? Что стало причиной этой несолдатской слабости и бестолковой суеты? Провизии не хватало, ужасные дороги, противник так и не появлялся для решающего сражения — но все это уже наблюдалось в предыдущих кампаниях. Может быть, дело было в другом. Бескрайние, почти безлюдные просторы, по которым шла армия, подавляюще действовали на людей, привыкших торжественно маршировать среди гражданского населения, принимавшего их либо за освободителей, либо за завоевателей, что больше соответствовало истине. Здесь их никто не встречал, а монотонный пейзаж нарушали лишь почтовые станции, встречавшиеся на дороге лачуги или непроходимые чащи хвойных лесов. Рядовой состав армии чувствовал себя совершенно оторванным от западной цивилизации. И каждый следующий шаг по этим бескрайним равнинам уводил их все дальше и дальше от собственных домов, женщин и виноградников.

15 августа основные силы французской армии праздновали сорокатрехлетие Наполеона, Ней и Мюрат разрядили 100 пушек в приветственном салюте. Обоим маршалам остро не хватало пороха, но они объяснили, что для салюта использовали порох, отбитый у русских. Наполеон проглотил эту шутку и больше ничего не сказал.

На следующий день перед армией показался старый, напоминающий испанские крепости город Смоленск, стоявший на берегу глубокого и неширокого в этом месте Днепра и выглядевший крепким орешком. Его укрепления защищали около 30 тысяч солдат русского арьергарда, а биваки главных сил армии Барклая-де-Толли стояли прямо на другой стороне реки, соединенные мостами с западными предместьями города. Смоленск был хорошо укреплен, его толстые крепостные стены высотой в 15 футов имели 30 башен, частично построенных из дерева, высотой в 25 футов. Смоленский кремль был защищен и снабжался продовольствием с другой стороны реки, но, если прибавить к этому укрепленные западные предместья, становилось понятным, что взять город штурмом удастся, только отвоевывая каждый дом.

Генерал Эбли, чрезвычайно способный военный, посоветовал Наполеону обойти укрепленные позиции, послав Польский корпус Понятовского на другой берег реки, но Ней предпочел бомбардировку, а затем лобовую атаку и добился своего, несмотря на то что ему пришлось уступить более осторожному Наполеону, отдавшему приказ сделать все, чтобы окружить город и начинать наступление с трех сторон.

Ней выступил с запада, Даву двинулся с юга, а поляков Понятовского послали вверх по берегу реки, чтобы напасть с востока. Были подтянуты значительные артиллерийские батареи, включая три батареи 12-футовых гаубиц на случай усиления обычных. Канонада началась в шесть часов, и одновременно с ней пехота предприняла свой смертоносный штурм предместий города.

Арьергард русских сражался упорно. Дохтуров[19], который им командовал, начал оборону от самых ворот города, и, несмотря на то что его в это время мучил приступ лихорадки, на каждой баррикаде пехоте приходилось не только стрелять, но и пускать в дело штыки. Весь день и всю ночь не умолкала канонада, а в отдельных частях города бои закончились только 17 августа. Разрушения были огромными, и скоро во многих частях города начался пожар. Можно сказать, что Смоленск стал генеральной репетицией того, что позже случилось в Москве. Казалось, что здесь русских вот-вот удастся заставить дать генеральное сражение, но благоразумный Барклай-де-Толли вскоре продемонстрировал, что вовсе не намеревался оставить шесть дивизий запертыми в осажденном городе. Ночью 17 августа он начал отступать. А почему бы и нет? Своей основной цели он достиг. 35 тысяч солдат Багратиона, испытывавших сильное давление от преследовавших их французов, теперь присоединились к главным силам армии восточнее Смоленска, и два командира, яростно интриговавшие друг против друга в лучших традициях французских маршалов, теперь оказались вместе. В два часа дня французские гренадеры из атаковавшей шеренги взобрались на крепостной вал и выяснили, что его никто не защищает. Все русские солдаты, уцелевшие после бомбардировки Смоленска, исчезли, а три четверти города было объято пламенем.

Тела 12 тысяч убитых перегородили узкие улицы города[20].

Наполеон шел по выгоревшим руинам. От зерна и других пищевых запасов, которые он рассчитывал здесь найти, ничего не осталось. Все, что могло понадобиться изголодавшейся армии, либо увезли русские, либо погибло в огне. Ветераны в поисках добычи радовались, если в погребе им удавалось обнаружить несколько бутылок местной водки. Орудий и пленных было много, но у французов едва хватало сил тащить свое оружие, а большую часть пленных составляли брошенные раненые.

Император отнесся к этой победе со смешанным чувством, что не помешало ему вечером после битвы написать в торжественной депеше Маре, министру иностранных дел: «Мы захватили Смоленск без людских потерь… Русская армия отступает к Москве в очень недовольном и обескураженном состоянии…» Были ли отступающие русские войска более недовольны и обескуражены, чем лежащие в руинах городских предместий раненые французы, только что ставшие свидетелями гибели 8 тысяч своих товарищей?

Русские армии, объединившиеся на востоке от горящего города, теперь находились под командованием одного человека. И Барклая, и Багратиона сняли с их постов, несмотря на блестящее руководство войсками в критической ситуации. Барклай из-за своего литовского происхождения был чужаком, так и не став популярным среди русской аристократии, полагавшей, что война была народной и русский патриот должен наступать, а не уводить войска. Русские аристократы считали постыдными бесконечные отступления Барклая и то, что ему пришлось пожертвовать многими русскими городами и деревнями. Когда при Аустерлице французские гренадеры прорывались сквозь строй русской гвардии, они кричали: «У женщин Санкт-Петербурга будет о ком поплакать!», но молодые люди вокруг царя продолжали считать себя способными дать отпор этим выскочкам с Запада и впоследствии доказали это, прогнав их за Неман после нескольких решительных боев. Убеждаемый со всех сторон сменить командование армией, Александр, теперь постоянно находившийся в Санкт-Петербурге, уступил наконец уговорам. На место главнокомандующего он выбрал пожилого генерала Кутузова, другого ученика безрассудного Суворова. Кутузов, несмотря на суворовскую закалку, по причине своей грузности не мог ехать верхом, а вынужден был передвигаться по полю в коляске.

Однако возраст и увеличивающаяся полнота не притупили военных способностей Кутузова, который уже воевал с Наполеоном за семь лет до описываемых событий. Он продолжал быть старой хитрой северной лисой и, несмотря на то что вслух он об этом не говорил, косвенным образом нисколько не сомневался в правильности выбранной Барклаем тактики отступлений, благодаря которой французов удавалось уводить все дальше и дальше от их баз в Польше и Германии. Уводить до тех пор, пока они не окажутся полностью изолированными в бескрайних русских полях и лесах. И в конце концов Кутузову пришлось остановиться недалеко от святыни — Москвы. Одних моральных соображений достаточно, чтобы оправдать этот поступок, но Кутузов еще больше намеревался продолжать начатую Барклаем игру и все-таки оказался прав.

Для Наполеона, созерцавшего тлеющие пепелища Смоленска, сделать выбор было не просто. Даже в том состоянии, в каком Смоленск находился сейчас, он мог быть превращен в зимнюю базу, а кампания могла возобновиться весной, после того как по уже захваченной территории подойдет подкрепление, войска получат зимнее обмундирование, лошадей и провиант. Даже стремительный Ней рекомендовал поступить так, и, что удивительно, Мюрат, прогарцевавший сотни миль по России, тоже придерживался этого мнения. Наполеон колебался, как он колебался в Вильно, а после в Витебске. Было бы очень выгодно зазимовать здесь, но при условии, что эта идея будет высказана самим Наполеоном. Он считал себя тем же, чем его считали другие: повелителем Европы, ключом, из которого фонтаном били все новейшие идеи, причиной всех изменений в погрязших в рутине европейских правительствах. Как командующий войсками, он мог бы смириться с требованиями здравого смысла, но престиж императора оказался сильнее. Несмотря на то что он уже несколько раз обращался к русскому царю, ни одно из этих обращений не привлекло внимания последнего. Все умеренные предложения, которые могли привести их к соглашению, были встречены молчанием, а теперь он находился на расстоянии более 300 миль от внешних границ России и не мог похвастаться большим количеством людей и провианта. Даже в этом случае, взвесив и обдумав все перспективы, он склонялся к тому, чтобы прислушаться к голосу разума и сделать окончательные выводы, просматривая списки личного состава, каждый день подаваемые ему Бертье, начальником генерального штаба.

С точки зрения стратегии для спешки причин хватало. Престиж мог быть спасен, только если удастся захватить столицу неприятеля, и, если консервативно настроенные русские военные будут настаивать на ее защите, появятся все шансы, что генеральное сражение, которое может стать вторым Аустерлицем, произойдет. Тем не менее было немало причин и для того, чтобы остаться в Смоленске или отступить к Витебску и укрепиться в нем, чтобы в следующем году начать оттуда наступление. Был даже вариант нападения на Санкт-Петербург, тоже расположенный далеко от дома, хотя с точки зрения подвоза провианта и боеприпасов он намного более удобный, чем Москва. Наполеон, конечно, мог написать Маре, своему министру иностранных дел, что он захватил Смоленск без потери в людской силе, но тот был не настолько наивен, чтобы этому поверить, да и новости, поступающие из Центральной Европы, нельзя было назвать благоприятными. Англичане преуспели в формировании нового альянса с русским царем. Шведы, на престоле которых сидел бывший французский маршал Бернадот, подумывали о том, чтобы повернуть свои штыки против старых товарищей[21]. Австрия, которой управлял Меттерних, проявляла своенравие. Тугендбунды в Пруссии с каждым днем получали все больше поддержки, а на юге Европы, в Испании, Веллингтон громил каждую французскую армию, которая стояла у него на пути, и это учитывая тот факт, что о его блестящей победе над Мармоном при Саламанке в штабе императора еще не знали. Поэтому с учетом всего происходящего в Европе конечно же пришло время остановиться и, может быть, найти какую-нибудь возможность для компромисса.

Затем поступило несколько хороших новостей, настолько хороших, что они склонили чашу весов в сторону продолжения наступления. На северо-западе, там, где с июня бывший гренадер маршал Удино успешно воевал против армии Витгенштейна, ему наконец удалось нанести сокрушительное поражение противнику под Полоцком. Это не только обеспечило левому флангу французов безопасность от любых вмешательств здесь боевых действий, но и усилило влияние французской армии во всем северо-западном регионе.

Удино, галантный, но лишенный воображения генерал, на самом деле не выиграл сражения под Полоцком. Он получил ранение в первый день битвы, в тот самый день, когда взгляду Наполеона открылся Смоленск, и покинул поле боя с русской пулей в руке. Эта пуля оказалась не последней, которую Удино получил в России до конца кампании. Во всех войнах он был ранен 34 раза.

В его отсутствие командование перешло к блестящему маршалу Сен-Сиру — наиболее противоречивой и эксцентричной личности среди всех маршалов Наполеона. Чертежник, актер, музыкант, архитектор — во всем достиг высшей планки, так и не остановившись на чем-нибудь одном. Он и сюда прибыл, ведомый лишь прихотью своего независимого гения блестящего стратега. Солдаты не любили его. Сен-Сира больше знали под прозвищем Сова. Наряду с маршалом Массена он считался самым лучшим в Европе специалистом по обороне.

16 августа армия Витгенштейна, состоявшая из 60 тысяч человек, атаковала город Полоцк, расположенный на реке Двине. Полоцк защищали Второй и Шестой корпуса, которыми командовали Удино и Сен-Сир, при этом главнокомандующим был Удино. В течение первого дня битвы русские добились больших успехов. Удино, обеспокоенный положением дел, все время обращался к Сен-Сиру за советом, но тот говорил только почтительное: «Мой господин маршал!» Майор Марбо, присутствовавший при этом со своими егерями, интерпретировал это так: «Принимая во внимание тот факт, что император счел нужным сделать вас маршалом, вы должны разбираться в положении вещей лучше, нежели я!» Ближе к сумеркам скакавший вдоль своих позиций Удино был ранен русским снайпером, а Сен-Сир занял его место главнокомандующего. Он тотчас же сделал все, чтобы обеспечить победу, затребовав своих стрелков очистить город от раненых и освободить своим войскам путь к отступлению через единственный мост. Затем он воспользовался помощью польского землевладельца, чтобы получить последнюю информацию о том, что творится у русских. Поляк послал управляющего своим имением в лагерь русских с обозом провианта. Это позволило ему узнать, что Витгенштейн ждет значительного подкрепления на следующий день, среди которого должны были находиться и казаки из гвардии. Сен-Сир точно назначил время, когда будет нанесен удар, и в 6 часов утра залп одного орудия возвестил о начале наступления по всем позициям. Вечером того же дня русских разбили, а восхищенный этой победой Наполеон незамедлительно прислал Сен-Сиру, единственному человеку, сумевшему победить русских в России, маршальский жезл.

Генерал Жюно, старейший из друзей императора, бывших с ним в России, был не так удачлив.

Жюно, как мы помним, сменил Жерома на посту командующего Восьмым корпусом, и после Смоленска у этого невезучего человека, ставшего одним из боевых маршалов Наполеона, появился еще один шанс вписать свое имя в историю. Но он его упустил, может быть, из-за своей лени, но скорее из-за того, что был контужен и просто устал воевать. Он воевал с 1792 года и пороха за это время успел понюхать не меньше, чем Ней и Мюрат, но ему недоставало выносливости первого и самоуверенности второго.

Наполеон, обосновавшись в Смоленске, а вернее, в его развалинах, предоставил Нею полную свободу наступать, чтобы таким образом загнать отступающих русских в угол. Ней очень близко подошел к тому, чтобы осуществить замыслы императора, загнав противника в теснины у Валутиной горы, восточнее города Валутина. Здесь произошли жестокие стычки, в которых погиб один из «бессмертных» маршала Даву — генерал Гудэн. В планы Нея и Мюрата входило надолго вовлечь противника в боевые действия, пока корпус Жюно не атакует их с севера, с фланга, но этого не произошло: Жюно не появился. Мюрат, впавший в ярость от этого, бросился на поиски Жюно и, найдя его, попытался заставить предпринять хотя бы одну атаку на неприятеля. Жюно отказался, сославшись на усталость его вестфальцев. Тогда Мюрат, вероятно вспомнив, что уже многие годы Жюно был так близок к получению желанного маршальского жезла, в качестве последнего аргумента сказал, что у Жюно теперь есть реальная возможность стать его обладателем. Но маршальский жезл опять ускользнул от него точно так же, как это было в Португалии в 1808 году, когда Жюно со своей армией, потерпев неудачу, был любезно отправлен домой англичанами[22]. Основные силы русских соединились и ушли, оставив теснины между двумя возвышенностями, усеянными убитыми и ранеными с обеих сторон. Барклай-де-Толли опять ускользнул.

Эта новость заставила Наполеона, находившегося в этот момент в течение недели в Смоленске, опять вернуться к мысли о том, что война приобретает неестественный, затяжной характер и ее пора заканчивать, сев за стол переговоров. Он попросил захваченного в плен русского генерала написать царю письмо, и, когда генерал возразил, что это невозможно, Наполеон предложил пленнику написать личное письмо своему брату, находившемуся на службе в Санкт-Петербурге, подчеркивая, что император Франции стремится пойти на компромисс.

Русский генерал подчинился, но никакой ответной реакции на письмо не последовало. Оно на самом деле явилось еще одним доказательством слабости императора и только укрепило царя в его упорстве. Этот инцидент стал еще одной странной психологической ошибкой со стороны человека, который с 26 лет использовал политику кнута и пряника в обращении с королями и дипломатами.

Когда ни на одно из его посланий не поступило никакого ответа, Наполеон удвоил давление, приказав Бессьеру и Мортье продолжать наступление вслед за Неем и Мюратом. Разговаривая с чистосердечным эльзасцем генералом Раппом, своим адъютантом, пытавшимся во время праздничного ужина в Данциге отсоветовать императору начинать эту кампанию, Наполеон сказал: «Столица, побывавшая в руках врага, подобна женщине, потерявшей честь. Вино пролито. Я слишком долго играл в императора. Пришло время опять становиться генералом!» Неспособный убедить в этом других, он начал усиленно трудиться, чтобы убедить в этом самого себя.

2

25 августа гвардия вышла из Смоленска, но авангард под командованием Даву и Мюрата уже далеко продвинулся на своем пути в Вязьму. Оба маршала, настроенные агрессивно, вскоре жестоко поссорились. В один из моментов они были на волоске от дуэли.

Большинство маршалов не любили Мюрата, чья женитьба на младшей сестре Наполеона, еще в дни его консульства, давала ему преимущество перед всеми маршалами, кроме Бертье. Говорили, что маршал Ланн, убитый при Асперне, сказал после битвы при Эйлау в присутствии императора, что Мюрат «танцующая собачка, место которой в цирке». Возможно, слова Ланна вспомнились Даву, когда он наблюдал, как Мюрат во время наступления использует кавалерию для блестящих, но абсолютно ненужных маневров. Мюрат, по своему обыкновению наступая слишком быстро и оторвавшись от Даву, обнаружил, что попал в окружение, и это вынудило его послать за помощью к Даву, но тот был бы рад, если бы Мюрат погиб или попал в плен, и поэтому подкрепления не послал.

Когда это произошло, Мюрат расчистил себе дорогу, обойдясь без подкрепления, но затем в штаб-квартиру императора поступили резкие жалобы как с его стороны, так и со стороны Даву. Мюрата должны были заключать под стражу, и Наполеону пришлось применить весь свой такт, чтобы урезонить распоясавшегося павлина. В конце концов авангард ускорил наступление, пройдя через Вязьму, где вновь произошли бои, затем через Гжатск и вступил в местность, покрытую болотистыми оврагами и холмами, окружавшими деревни Шевардино, Семеновское и Бородино. Здесь русские войска решили сделать остановку и закрепиться, заняв основные позиции.

Основные силы французов, очевидно их было 50 тысяч, с трудом продвигавшиеся за авангардом, могли обнаружить в разграбленных городах только некоторое количество водки. Съестных припасов там не имелось. Даву и Ней были вынуждены отряжать солдат, обязанных заниматься поиском фуража. Фуражиры каждый день подвергались стремительным нападениям банд казаков. В конце концов Наполеон, разъяренный тем, что ему приходится терять людей из-за этих дикарей, написал командирам корпусов жесткое письмо, в котором приказал ни под каким видом не высылать фуражиров без сопровождения кавалерии. Наполеон также выразил свое недовольство тем, что наступление задерживается. Это недовольство должно было привести в бешенство человека, вместе с Неем, своим главным боевым соратником, сражавшегося все 300 миль, которые прошла армия после переправы через Неман, и при этом, по его собственному мнению, обходившегося без ощутимой поддержки основных сил и артиллерии.

Гвардия достигла Вязьмы 29 августа, в Гжатск она вошла 1 сентября. Четыре дня спустя основные силы французов догнали гвардию, которая вышла к Шевардину, где Кутузов[23] закрепился на холме высотой около 150 футов, превратив его в прекрасный редут, очевидно намереваясь использовать это внешнее укрепление, чтобы выиграть время, пока удастся создать более серьезные укрепления южнее главной Московской дороги, у деревни Бородино.

Именно здесь, у Шевардинского редута, на местности, пересеченной оврагами и перелесками, идущими в южном направлении, состоялось одно из наиболее жестоких сражений кампании. Как оказалось, это было самое кровопролитное сражение из всех происходивших во время войн Наполеона, такая бойня редко повторялась в истории человечества[24].

Холм, на котором располагался редут, пришлось брать штурмом, перед тем как две армии вступили в схватку друг с другом. В этой части местности он представлял собой небольшие каменистые уступы, похожие на каменистые уступы во Фландрии, где чуть более столетия спустя развернулись жестокие сражения Первой мировой войны.

Французы заплатили высокую цену за штурм холма, и, если бы павшие здесь русские пехотинцы могли воскреснуть, они были бы довольны тем, что выиграли целый день для Кутузова, за который тот успел закончить строительство укреплений. Вечером 6 сентября он был готов к сражению, его позиции в центре укреплялись прекрасными редутами, а левый и правый фланги защищали небольшие земляные валы. Был только один способ выбить Кутузова с его позиций и таким образом открыть себе дорогу на Москву — это совершить гигантский обходной маневр и выйти ему в тыл. Но людей для такого маневра у Наполеона не хватало. Поэтому ему ничего не оставалось, как атаковать в лоб, чего бы это ни стоило.

Барклай-де-Толли сдерживал врага на правом фланге, а генерал Тучков[25], один из трех братьев, погибших во время этой войны, оборонял левый фланг русских, расположенный в лесистой местности. В центре, где располагался укрепленный Большой редут, ощетинившийся крупнокалиберными пушками, стоял старый вояка Кутузов вместе с Беннингсеном, русским генералом, которого Наполеон разбил пять лет назад при Фридлянде.

Армии были приблизительно равными по силе[26], но немалые преимущества имелись на стороне русских. Русская армия постоянно усиливалась подкреплениями, продолжавшими подходить даже тогда, когда русские отступали к столице. Французская армия насчитывала около 140 тысяч человек, приблизительно четверть того войска, которое за 74 дня до этого переправилось через Неман. Позиции противника были тщательно изучены, но, несмотря на их очевидную неприступность, французы радовались предстоящей битве. Поражение русских здесь означало конец долгим изнурительным маршам по опустошенным русским лесам и равнинам. Это также означало оккупацию Москвы с блестящими перспективами мира и богатой добычей.

Солнце зашло. Над биваками поднялся холодный ветер, предвестник русской зимы. Бургойнь оставил нам описание того, как, в отличие от последующих дней битвы, солдаты гвардии приступили к чистке ружей. Некоторые из них расположились у палатки императора.

Дух веры в императора преобладал среди ветеранов, но казалось, что в палатку самого Наполеона, страдавшего от последствий холода, он не проникал. Свидетельства того, что он нездоров, появились днем раньше, когда граф де Сегюр заметил, как Наполеон вдруг остановился во время рекогносцировки и прислонился лбом к стволу полевого орудия. Вечером слуга клал горячие припарки ему на живот. Главнокомандующий оставался нездоровым, и даже прибытие депеш с запада не воодушевило его.

За три дня самой критической фазы кампании здоровье Наполеона, обычно такое крепкое, ослабело настолько, что стало влиять на его решения. К резким приступам старого недуга, дизурии[27], прибавились полученные во время обхода сырых бивуаков влажный кашель и потеря голоса. Вследствие дизурии Наполеон испытывал неимоверные трудности с мочеиспусканием, и, когда прибыл Местивье, его личный врач, он с гримасой боли на лице обратился к нему: «Вы видите, доктор, я становлюсь стар». Он кончено же был не в состоянии руководить генеральным сражением. Позднее Местивье записал болезни, которыми страдал Наполеон: «Непрекращающийся сухой кашель, затрудненное нарушенное дыхание, моча выделяется каплями, причиняя боль», и далее: «Его ноги и ступни неимоверно отекли, пульс лихорадочный, с перебоями приблизительно каждые двенадцать ударов», и еще: «Эти симптомы предполагают наличие отека грудной клетки». Доктор Иван, тоже участвовавший в кампании, пишет, что симптомы были достаточно сильными и что он нашел императора «истощенным душевно и физически».

Большие физические страдания были достаточной причиной для того, чтобы ни о чем больше император думать не мог. Потеря голоса, вследствие которой он не мог отдавать приказы, еще больше осложнила дело, в особенности потому, что почерк Наполеона никогда нельзя было назвать разборчивым. По иронии судьбы, капитан Фавье[28], посланник, привезший депеши с другого конца Европы, обнаружил императора здесь, больным и дрожащим и накануне самой кровавой битвы в его жизни принес сообщение о битве при Саламанке, где французы потерпели самое сокрушительное поражение в Испании с момента начала там военной кампании.

Появление Фавье на биваках в тот вечер казалось подобным чуду, если представить тот путь, который он проделал. За 32 дня до этого он находился в Центральной Испании, и скорость, с которой он промчался через всю Европу, означала, что он принесет хорошие новости, а не плохие. В доставленных депешах говорилось о том, как маршал Мармон, самый старый друг императора, был жестоко ранен, но о том, что, несмотря на мастерство и хладнокровие генерала Клюзеля, сменившего его на посту главнокомандующего, французская армия была на грани почти полного уничтожения, скорее всего, не сообщалось. Наполеон никак не прокомментировал эти новости. Казалось, что его больше интересует другое: в багаже Фавье находился недавно написанный портрет инфанта короля Римского, сына императора и австрийки Марии-Луизы. Портрет поставили снаружи палатки Наполеона, и ветераны с интересом уставились на него. Изображенный на нем ребенок означал для них того наследника, который когда-нибудь продолжит дело отца.

* * *

Везде вокруг пыльные, со стертыми ногами солдаты Даву, Нея, Понятовского и принца Евгения располагались на отдых у бивачных костров или под грубо сколоченными укрытиями из поваленных деревьев. Среди них, разбросанные по разным дивизиям, были люди, ставшие элитой, чьи имена и в XX столетии будут вызывать непрекращающийся интерес у туристов, посещающих Триумфальную арку в Париже. Эти молодые люди, в возрасте от 30 до 40 лет, дослужились до звания полковника или вроде того и остались в живых после почти 20 лет непрекращающихся войн; из этой группы военных 43 человека принесли с поля боя убитыми, умирающими или тяжело раненными. И они заслуживают подробного рассказа о них. Потому что эти люди сами по себе являлись главными действующими лицами саги о Наполеоне.

Безусыми юнцами их призвали в патриотические армии Дантона и Карно в тот момент, когда революция задыхалась, окруженная альянсом европейских королей и принцев.

Для французов и до сих пор, по прошествии стольких лет, их имена окутаны ореолом героизма — Компан, Моран, Юар и Марион; Брюер, Лепель, Плезон и Коленкур; Рапп, Анабер и Дессе; Дельзон, Жерар, Груши, Нансути, Латур-Мобур и Монбрюн. Самый старший из них участвовал в разгроме прусского вторжения под Вальми и австрийского под Жемапом. Они скакали по льду, чтобы захватить голландский флот в Текселе, а потом устремились на юг, в Италию, чтобы на все времена прославить своего юного главнокомандующего, которого одни называли «мальчик-с-пальчик», а другие «длиннобашмачник». Среди этих героев были те, кто защищал Швейцарию от натиска Суворова или прошел с боями в верховьях Нила, а затем пересек Синайскую пустыню до Акра и обратно. Они прошли через Альпы, чтобы разбить австрийцев при Маренго, познав искусство нападения на побережьях севера Франции, а затем повернули на юго-восток, пройдя пол-Европы, чтобы нанести поражение еще одной коалиции при Ульме и Аустерлице. Они разбили новые прусские армии у Ауэрштадта и Йены, прошли через польские болота, чтобы вступить в бой с русскими при Эйлау и одержать над ними победу при Фридлянде. Дальше эти фантастические солдаты вновь прошли через всю Европу и галопом ворвались в Португалию или переправились через горы у Корунны, горя желанием узнать, что нужно сделать, чтобы сбросить англичан в море. Затем они, развернувшись на 180°, подошли к Дунаю, добыв себе новые почести и раны во время лобовых атак, как при Асперне или Эсслинге, и вновь триумф при Ваграме, а после этого, не ища ничего, кроме стремительного карьерного роста и возможности добавить еще военной славы французским орлам, они помчались обратно на Пиренейский полуостров вместе с маршалом Массена и преследовали Веллингтона вплоть до Торрес-Ведраса. Каждый из этих легендарных солдат бывал ранен, и не раз, многие очень тяжело, но они оставили небольшие городки, где стояли их гарнизоны и военные госпитали, когда император собрал в Дрездене королей завоеванных государств и объявил им о своем намерении напасть на Россию. И вот теперь они были здесь, на болотистой полосе земли западнее овеянной легендами Москвы, и для многих из них это место стало концом пути.

Опустилась ночь, продолжал дуть холодный ветер.

В своей палатке, в половине четвертого, Наполеон поднялся и спросил горячего пунша. Ему принесли напиток, который он разделил с генералом Раппом, своим адъютантом, спросив у него, что он думает о шансах завтрашнего дня. Привыкший к этому подхалиму, Наполеон тем не менее любил грубоватую прямолинейность эльзасской речи, хотя, возможно, она его просто забавляла. На службе Франции Рапп был ранен 21 раз. Завтра его ранят еще раз. «Мы обязаны победить!» — коротко ответил Рапп. Но сказать было легче, чем сделать.

Появился Ней в ожидании приказов, и его вид вывел Наполеона из апатии. «Вперед! — сказал он. — Открой для нас ворота Москвы!» Ней никогда не нуждался в сложных приказах. Он всегда предпочитал простой приказ: «В атаку!»

3

Канонада началась в 6 часов утра и продолжалась, не ослабевая, следующие 12 часов. При этом предпринималось несколько попыток обойти противника. Понятовского послали в рощи и перелески, расположенные на левом фланге русских, с приказом пробиться к центру, и здесь на какое-то время сражение привлекло к себе значительное внимание воюющих. Затем Даву и Ней развернули лобовую атаку на редуты, одновременно с этим на левом фланге французов в бой вступили принц Евгений де Богарне и его итальянцы. Вскоре они образовали сплошную наступательную линию, к которой присоединились 1200 орудий, с небольшого расстояния обрушившие на голову противника пушечные ядра и картечь.

Кутузов конечно же отчаянно сопротивлялся. Тучков, на левом фланге, защищал каждую рощу, каждую пядь земли, и бойня, в которую попал Понятовский со своими солдатами, была чудовищной. Один из полков, а именно 57-й, потерял убитыми 1500 человек. Генерал Компан был ранен, на его место встал Дессе, которого впоследствии, раненного, заменили Раппом; через непродолжительное время Раппа тоже ранили и заменили другим командующим.

То же самое, если не хуже, творилось в центре, где русские батареи осыпали картечью атакующую пехоту. Под Даву убило лошадь, но атака все равно захлебнулась, и, когда французские гренадеры в конце концов ворвались на Семеновский редут, Ней послал несколько яростных сообщений с требованием о подкреплении. Но его он не дождался или дождался слишком поздно.

Залпы русских пушек уничтожили или вывели из строя три четверти наступательной колонны. Затем на редут ворвалась русская кавалерия, выбившая уцелевших французов, однако потом яростные атаки Мюрата опрокинули ее. Пехотинцы, канониры, кирасиры и драгуны волной накатывались на вытоптанные земляные укрепления и все это время справа, и слева, и в центре не прекращались залпы орудий, каждый из которых сеял смерть, порой среди своих.

Сохранилось живое описание очевидца того, что представлял собой Главный редут у Бородина. Вот что говорит Лабом, прикомандированный к корпусу принца Евгения на левом фланге французов, описывая контратаки Мюрата: «Вся возвышенность, которая нависла над нами, в какой-то момент представилась месивом, состоявшим из движущегося железа; блеск оружия, лучи солнца, отражавшиеся от касок и кирас драгунов, смешивались с огнем пушек, который со всех сторон сеял смерть, отчего редуты казались подобными вулканам, извергавшимся посреди армии». Вновь французы были отброшены, и вновь они овладели редутом, когда в подкрепление пехоте в бой вступил Третий кавалерийский корпус, опрокидывавший все на своем пути. Цвет русской кавалерии, лейб-гвардии кирасиры попытались отбить редут, рукопашная схватка теперь продолжалась уже на разрушенном редуте. Русские дрались до последнего солдата. «В центре этой кровавой бойни, — пишет Лабом, — я обнаружил тело русского канонира, награжденного тремя крестами. В одной руке он сжимал сломанный артиллерийский палаш, а другой обнимал лафет орудия, у которого он так доблестно сражался. Все русские солдаты на редуте скорее погибнут, чем оставят свои позиции».

Однако к этому времени Понятовский, при поддержке Нея, добился успеха на правом фланге французов. Генерал Тучков был убит, Багратион смертельно ранен, как и многие другие русские генералы. Принц Евгений, имевший в тот момент преимущество, подтянул артиллерию и начал обстреливать центр противника; медленно, без малейшей паники или даже поспешности, русские начали отступать.