Помоги проекту - поделись книгой:
Для тренировок Веня соорудил в подвальчике спортзал. Да-да, настоящий спортзальчик, с тренажерами собственного изготовления, гирями и штангами. Веня увлекался «культуризмом», как тогда называли bodybilding. В то время власти не поощряли культуризм. Чем-то он не вписывался в идеологию. А в дяди Венину подпольную «качалку» валил народ. Многие со студии тренировались бесплатно.
Вообще, дядя Веня умел помогать, когда надо. Устроил моего сынишку в хороший детский сад напротив работы. Однажды услышал, что я ищу дефицитное лекарство для мамы, отправился в закрытую партийную аптеку и принес мне флакон, сказав, чтобы сообщила, если понадобится еще.
Полагаю, что я была вовсе не единственной, кого он выручал.
Народ любил пошутить и поворчать, как Веня любит всех воспитывать, поучать и т. д.
Рассказы его казались иной раз такими нереальными, слишком из «кина» про Штирлица, Кузнецова или Зорге. Однако, в целом, его любили. Без него студия казалась скучной, он был частью ее лица».
Тут стоит заметить, что человек может ходить полностью бритым не только тогда, когда он склонен к раннему облысению, но и в том случае, если он заинтересован в том, чтобы его не узнали те, кто помнит его с шевелюрой, усами или бородой. Рассказ о том, что Хускивадзе избил следователя полковника Баландина, большого доверия не вызывает. За такое, скорее всего, расстреляли бы. Хотя, может быть, за это дело ему и добавили статью о терроризме, увеличившую его срок до 25 лет. А вот упоминание о фотографии Хускивадзе в немецкой военной форме кажется вполне правдоподобным и может служить доказательством службы Хускивадзе в грузинском легионе. По всей вероятности, в 1946–1947 годах эту службу Авениру Михайловичу удалось утаить от следствия, а теперь каким-то образом нашлась компрометирующая его фотография. Можно также допустить, что из факта службы Хускивадзе у немцев в дальнейшем следователи состряпали дело о терроризме (арестован-то он был за антисоветскую агитацию, в качестве которой сочли восхваление американской военной мощи).
Рассказ о наличии у Хускивадзе потертой военной формы британского десантника выглядит вполне правдоподобно. Хорошо известно, что некоторые советские военнопленные после освобождения завербовались в британскую армию, где успели до репатриации прослужить несколько месяцев. Бывшие советские военнопленные, например, были в составе британского патруля, арестовавшего Гиммлера. Вероятно, Авениру Михайловичу довелось послужить в одной из британских воздушно-десантных дивизий. Другой же рассказ, насчет того, что перед освобождением Хускивадзе потребовал вернуть ему мундир майора, — это расхожая легенда, применяемая к различным известным личностям, например, к Константину Рокоссовскому, который будто бы потребовал, чтобы ему перед освобождением доставили мундир и белого коня. Ни грана правды, разумеется, в таких легендах нет. Очевидно, в лагерных рассказах Хускивадзе присвоил себе майорский чин, а в беседах со Шнеером произвел себя в полковники. На самом деле после выпуска из училища Хускивадзе имел звание не выше лейтенанта, а поскольку провоевал считанные дни, никакого производства получить не мог.
И действительно, в лагере Хускивадзе, по словам Мельникова, излагал несколько иную версию своей биографии, чем в беседах со Шнеером, не менее фантастическую: «Родился он в Петербурге в январе 17 года. Называл себя человеком николаевского засола, задела, розлива. После революции семья жила то в Ленинграде, то в Тбилиси. Отец был членом ЦК компартии Грузии…
Учился Авенир Михайлович в Ленинграде в Технологическом институте на электротехническом факультете и одновременно в Академии художеств, в 1939 г. в Тбилиси открылся факультет связи, и Хускивадзе перевелся туда. В 1940–1941 гг. участвовал в союзных соревнованиях по боксу в легком весе. Выступал под фамилией Гоглидзе, которая стала спортивным псевдонимом. Объяснение простое: отец член ЦК, а сыну морду бьют.
В Красную Армию призван в конце 1940 или начале 1941 г., попал в военную разведку. Подробно рассказывал об отступлении Красной Армии. Дальше работает в немецком тылу… Одна из историй его такова. В 1943 г. немцы отозвали с фронта гауптмана и направили на должность начальнику сборки Фау-2. Этот немец благополучно доехал до варшавы. Когда пересаживался с поезда на поезд, его взяли наши разведчики и убили. Я спросил А. М.:
— Вы его сами убили?
— Нет это сделали другие люди в моем присутствии. А я с его документами поехал на завод, где собирали Фау, и полгода работал. Убитый немец был инженером, выпускник Лейпцигского высшего технического училища (подобно МВТУ им. Баумана). У нас с ним схожие специальности. Все документы, моя подготовка были сделаны заранее. Затем мне приказали исчезнуть. Я взял отпуск и уехал в Бельгию. Меня случайно задержали на эльзасской границе. Хороших документов у меня не было. Мой немецкий язык с русским и грузинским акцентом определили как эльзасский. Поскольку я не называл свою национальность, меня долго допрашивали, а затем отправили в Бухенвальд, как лицо без гражданства.
Я спросил, как протекали допросы, били или нет.
Нет, не били, но следователь постоянно тушил об мои руки сигареты, а курил он без перерыва. И действительно, на руках А.М. были шрамы. По Бухенвальду его знали два человека: подполковник Бонифатьев, командир по-гранполка, попавший в плен раненым.
Стараниями разведки А.М. был переведен из Бухенвальда в какой-то маленький лагерь, откуда ему организовали побег. После войны работал в комиссии по репатриации. Среди немецких военнопленных в американской зоне опознал своего следователя, забрал у американцев и расстрелял. Немец был поражен, узнав в Хускивадзе советского офицера…
Почему-то последнее место службы Венгрия. Какие-то были неприятности. Мне было непонятно, почему он поселился в Ленинск-Кузнецке. Ответ был уклончив: хотел затеряться. Начал работать инженером-механиком в каком-то тресте, но там что-то не заладилось. Тогда ушел в спортивную школу».
Можно предположить, что на этот раз выдуманная дата рождения — январь 1917 г. призвана была показать, что Хускивадзе-Гоглидзе родился еще до Февральской революции.
Вероятно, со стремлением затеряться связана была и смена имени и фамилии. Мельников подтвердил, со слов своего солагерника Владимира Рейхмана, который учился в той школе, где Авенир Михайлович был тренером по боксу, что в Ленинск-Кузнецке его знали под фамилией Гоглидзе.
Между прочим, от советских орденов Хускивадзе избавился почти так же, как и другой фантазер, писатель Владимир Богомолов. Авенир Михайлович будто бы имел два ордена Ленина, ордена Красного Знамени и Красной Звезды, а за службу в германской армии имел два Железных креста. И, по его словам, после трагических событий апреля 1989 года на проспекте Руставели в Тбилиси, «мы с женой после апрельских событий в Тбилиси пришли в ЦК и партбилеты вместе с наградами на стол швырнули». Богомолов же, будто бы в начале 50-х отсидев почти год под следствием по ложному обвинению, после освобождения швырнул возвращенные ему награды в мусорную урну.
Полагаю, что на самом деле весь рассказ о мнимом советском Штирлице-штурмбаннфюрере, как правильно заметил Владимир Мельников, родился во время заключения в лагере. Ведь там от умения красиво сочинить себе биографию, превратив ее в настоящий роман, способный увлечь соседей по бараку, порой зависело выживание (см. «Колымские рассказы» Варлама Шаламова). Вот так и рождаются легенды о Штирлицах. Правильно сказал старый зэк литературовед Марлен Кораллов, встречавшийся с Мельниковым и Хускивадзе в Майкудуке: «Вдоволь наслушавшись тюремно-лагерного трепа, давненько пришел я к выводу, что зэки врут покруче, чем рыбаки и охотники. Врут не все, не всегда, однако же, образуя в России мощный народный пласт, и не случайно, а по мотивам историко-социально-психологическим. Согнутым в три погибели необходим реванш. Как в глазах счастливчиков, кому до сих пор везло проскакивать мимо тюряги, так и в собственных, потускневших. Униженным и оскорбленным надо оставаться личностями. Загремев в лагерь, молодой лейтенант, как правило, жаждет себе присвоить звание капитана. А хорошо бы майора. Командир полка раз-другой нечаянно вспоминает, что приходилось командовать корпусом. А отсидев пяток или семь-девять годков, начинает в это твердо верить. И не пробуй его опровергнуть».
Хускивадзе же, как сообщается в картотеке безвозвратных потерь, ныне доступной в Интернете (http://www. obd-memorial.ru/MemoriaI/Memorial.html), в Красной Армии был всего лишь старшим лейтенантом, заместителем командира батареи 526-го легкого артиллерийского полка. Там же сообщается, что он родился в 1918 г. в Москве и был членом ВЛКСМ (тогда как сам он беседах с Шнеером утверждал, что был членом ВКП(б)). Запрос о нем не позднее января 1944 г. направила Мария Георгиевна Солдатова, проживавшая в Москве по адресу: Авиамоторная улицы, д. 4, корп. 4, кв. 7 и не получавшая писем от него с августа 1942 г. Скорее всего, это была гражданская жена Авенира Михайловича, которой он, по всей вероятности, посылал свой аттестат на получение денежного довольствия. Может быть, откликнется кто-то из ее родственников и поможет прояснить историю Хускивадзе.
Вспомним всех поименно
Отныне база данных советских военнослужащих, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны, доступна любому желающему в Интернете (http://www.obd-memorial.ru/Memorial/Memorial.html). Вне всякого сомнения, это большое дело. Только архивных документов пришлось отсканировать 9,8 млн. листов. Кстати, по этому поводу стоит заметить, что на тех страницах документов, к которым мне приходилось обращаться в ходе поиска, в среднем было около десяти фамилий, так что, если подходить строго формально, всего в базе данных должно быть порядка 100 млн. фамилий, многие из которых, однако дублируются по нескольку раз. Теперь многие наши соотечественники и граждане государств бывшего СССР могут найти там своих родных и близких, узнать хоть что-то об их судьбе. Конечно, гораздо лучше было бы, если бы эта база была доступна гражданам в первые послевоенные годы, тогда было бы гораздо проще как пополнить базу недостающими именами, так и прояснить судьбу многих пропавших без вести. Но лучше поздно, чем никогда. Как сообщил глава Военно-мемориального центра генерал-майор Александр Кирилин, база данных основана на хранящихся в Центральном архиве Министерства обороны донесениях боевых частей о безвозвратных потерях и картотеке учета советских военнопленных, а также на документах фонда «Паспорта захоронений» из Военно-мемориального центра ВС РФ. Правда, в электронную базу пока загружено только 17,19 млн. персоналий из 18,9 млн. имеющихся. Остальные будут добавлены несколько позднее (http://ru.apa.az/news.php?id=52700). Но и то хлеб. Очевидно, речь идет о картотеке потерь, которая велась Министерством обороны. Но в ней, с одной стороны, также имеется немало дублей. А, с другой стороны, многие погибшие в эту картотеку не попали. В частности, во время просмотра ряда документов из базы данных мне ни разу не попались военнослужащие, призванные непосредственно в части. А таких людей были миллионы, и вероятность погибнуть в первом же бою у этого необученного пополнения была особенно велика. Можно предположить, что по крайней мере те из призванных непосредственно в части, кто погиб или пропал без вести вскоре после призыва, в базу данных не попали.
Я тоже решил предпринять кое-какие разыскания. Начал с отца моего отчима. Олег Григорьевич Лемтюжни-ков, сам ветеран Великой Отечественной войны, ныне, к сожалению, покойный, не раз говорил мне, что его отец, офицер Григорий Лемтюжников, сгинул бесследно во время Курской битвы. Его последнее письмо было отправлено как раз накануне немецкого наступления. Никаких извещений о том, что он погиб или пропал без вести, семья не получала, но в гибели его не сомневалась. Замечу, что Лемтюжников — фамилия редкая. Достаточно сказать, что еще в 70-е годы XX в. все Лемтюжниковы, проживавшие в Москве, были родственниками моего отчима. Неудивительно, что в базе данных потерь Лемтюжниковых нашлось всего пятеро, но ни одного Григория среди них не было. Заодно решил проверить, сколько среди Аем-тюжниковых дублей, т. е. упоминаний одних и тех же лиц два и более раз. Чтобы официальные цифры безвозвратных потерь — 8 668 400 советских военнослужащих, погибших в Великой Отечественной войне, соответствовали истине, из 18,9 млн. персоналий, содержащихся в базе данных, не менее 46 % должно приходиться на «дублей». И это только в том невероятном случае, если допустить, что в базу данных попали все погибшие и пропавшие без вести, в том числе 1,8 млн. вернувшихся в СССР пленных и 0,9 млн. соединившихся со своими окруженцев. Если же в базу попали не все безвозвратные потери, а также не все уцелевшие пленные и окруженцы, то процент дублей должен быть еще выше.
Среди Лемтюжниковых предполагаемый дубль оказался только один. Тут упоминаются два Николая Васильевича Лемтюжникова. Один — красноармеец, 1901 г. рождения, член ВКП(б), уроженец Калуги, призванный Кировским райвоенкоматом г. Красноярска Красноярского края и пропавший без вести в декабре 1942 г. У него осталась жена Лемтюжникова Ольга Петровна, проживавшая в Калуге, на Советской улице, в доме № 55. Другой — тоже красноармеец, 1901 г. рождения, родившийся в Красноярском крае, на правом берегу Енисея, умерший в 2346-м эвакогоспитале 17 декабря 1942 г (в справке, основанной на первичном документе и помещенной в базе данных, ошибочно сказано 17 июля 1942 г.). Его родные проживали по адресу: Красноярский край, правый берег Енисея, среди родных упоминалась только О.П. Лемтюжникова. Нет сомнений, что в данном случае речь идет об одном и том же человеке, который, вне всякого сомнения, умер от ран. Этот пример, между прочим, доказывает, что для проверки во всех случаях приходится обращаться к первичным документам. Разница же в месте рождения объясняется тем, что в первом случае оно названо со слов жены, в 1946 году разыскивавшей мужа и не знавшей, вероятно, точно, где тот родился.
Я также решил проверить, есть ли в базе некий Авенир Михайлович Хускивадзе, над чьей биографией я сейчас работаю. Он является героем книги израильского историка Арона Шнеера «Перчатки без пальцев и драный цилиндр» (в нашей стране она издавалась под названием «Из НКВД в СС и обратно» (http://zhurnal.lib.rU/s/shneer_a_i/raz4. shtml; http://www.litsovet.ru/index.php/author.page7author_ id=2511&materials_page=2). Хускивадзе убедил Шнеера, что он был советским нелегальным разведчиком, засланным в Германию в 1937 году, а в 1939 году поступившим в лейбштандарт СС и дослужившимся там до чина штурм-баннфюрера. Мне же было известно, что Хускивадзе попал в плен к немцем только в июле 1942 г. под Воронежем, будучи офицером-артиллеристом Красной Армии. Я решил проверить, есть ли А.М. Хускивадзе в базе данных потерь. И действительно там нашелся старший лейтенант Авенир Михайлович Хускивадзе, член ВЛКСМ, родившийся в 1918 г. в Москве. Он числится пропавшим без вести. К этому моменту Хускивадзе был заместителем командира батареи 526-го легкого артиллерийского полка. Искала его Мария Георгиевна Солдатова, в 1944 г. проживавшая по адресу: Москва, Авиамоторная, д. 4, корп. 4, кв. 7.
Всего с фамилией Хускивадзе в базе данных оказалась 21 персоналия. Среди них оказалось 4 бесспорных дубля (причем речь идет об одном и том же человеке). Есть еще один случай, который может также быть дублем, однако доказать его тождество или нетождество на основе имеющейся в базе данных информации невозможно.
Пойдем дальше. Я решил проверить, есть ли в базе известные советские высокопоставленные военачальники, погибшие в годы войны. Начал с генерала армии, Николая Федоровича Ватутина, 1901 г. рождения, командующего 1-м Украинским фронтом, тяжело раненного в январе 1944 г. в стычке с бойцами Украинской повстанческой армии и умершего в Киевском госпитале 15 апреля 1944 г. В базе данных оказался один Николай Федорович Ватутин, 1900 года рождения. Но он был всего лишь рядовой и пропал без вести еще в мае 1943 г. Всего Ватутиных в базе оказалось 300, считать дубли среди них — дело долгое. Дублей среди них оказалось 66. Офицеров же было 15 персоналий, или 5 % от общего числа, причем среди них не оказалось ни одного дубля. Если же исключить дубли, то доля офицеров составит 6,4 %, т. е. на одного погибшего офицера приходится 14,6 рядовых. К слову сказать, чтобы были верны официальные цифры, доля офицеров среди погибших должна достигать 11,8 %, т. е. на одного погибшего офицера в среднем должно приходиться 7,5 рядовых. А поскольку потери среди рядового состава учитывали значительно хуже, чем среди офицерского, их реальное соотношение должно быть еще выше, чем 14,6:1.
Далее я набрал генерала армии Ивана Данилович Черняховского, командующего 3-м Белорусским фронтом. Он, как хорошо известно, был смертельно ранен в Восточной Пруссии 18 февраля 1944 г. и умер еще до того, как его успели доставить в госпиталь. Его в базе не оказалось, как и вообще не оказалось лиц с фамилией Черняховский.
Пойдем дальше. Набрал генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова, 1897 г. рождения, бывшего командующего Западным фронтом, расстрелянного 22 июля 1941 г. вместе с другими генералами за то, что «проявили трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта и этим дали врагу возможность прорвать фронт» (в 1956 г. их реабилитировали) (http://velikvoy.narod.ru/dokument/dokumentcccp/ prikaz/280741_prikaz0250.htm). В базе данных оказалось 24 Дмитрия Григорьевича Павлова, но генерала армии Павлова среди них нет. Зато дублей нашлось целых 5.
И последним наудачу я попробовал генерал-полковника Михаила Петровича Кирпоноса, командующего Юго-Западным фронтом, погибшего 20 сентября 1941 г. при попытке прорваться из киевского окружения. И он в базе данных оказался. Всего же Кирпоносов здесь нашлось 5, из которых две персоналии оказались дублями.
Получается, что всего из просмотренных мной персоналий по достаточно случайной для данной цели выборки дублей оказалось только 78 из 355, т. е. 22,0 %. Конечно, выборка слишком мала, чтобы делать какие-либо безусловные выводы. Но, с другой стороны, из шести персоналий, которых мы искали, все были генералами и офицерами, потери среди которых считали гораздо точнее, чем среди рядовых. Из них пятеро заведомо погибли или попали в плен, что мне было хорошо известно из надежных источников. Однако в базе данных удалось найти только двух из шести, т. е. лишь 33 %.
Можно предположить, что число дублей значительно меньше половины общего списка потерь в базе данных, а с другой стороны, несомненно, что весьма значительное число тех, кто погиб или пропал без вести, в эту базу не попали. Очевидно, что официальные данные о потерях существенно занижены, и исследование проблемы советских военных потерь в Великой Отечественной войне необходимо продолжать.
Для дальнейшей работы с базой данных о потерях надо бы расположить в ее электронной версии персоналии с одной и той же фамилии строго в алфавитном порядке имен и отчеств (сейчас они расположены хаотично). Это сильно облегчило бы поиск дублей.
Последние жертвы Германии
Книга английского историка Энтони Бивора, посвященная последним месяцам существования Третьего рейха, сразу после своей публикации на английском языке в 2002 году наделала немало шума и даже вызвала протесты со стороны российского МИДа из-за того, что Красная Армия была представлена не в традиционной роли армии-освободительницы, а как сборище насильников, убийц и грабителей. Вышедшая несколько раньше книга немецкого историка Рюдигера Оверманса «Германские военные потери во Второй мировой войне», впервые опубликованная в 1999 году, также вызвала большой резонанс, но главным образом в Германии. Немецкий автор вводит в оборот новую цифру безвозвратных потерь вермахта — 5,3 млн. человек, тогда как ранее наиболее распространенной цифрой была цифра примерно в 4 млн. погибших военнослужащих германских вооруженных сил. Он опирался на данные картотек учета личного состава и безвозвратных потерь, главным образом на сводную картотеку потерь Справочной службы вермахта о военных потерях и военнопленных (всего около 18,3 млн. карточек) и результаты послевоенной работы западногерманской службы розыска. Эти материалы образовались в результате попыток, прежде всего, розыска и выяснения судьбы индивидуальных военнослужащих, а не зафиксировать общий объем безвозвратных потерь. Оверманc строит оценки на основе выборочного обследования нескольких тысяч карточек и распространения полученных данных на всю статистическую совокупность. Его труд, как кажется, является первой работой о потерях во Второй мировой войне, построенной на непосредственном анализе карточек персонального учета, а не сводных данных, и в этом — несомненная заслуга немецкого историка.
Увеличение германских военных потерь, осуществленное Овермансом, имеет далеко идущие последствия. Оверманc настаивает, что почти четверть германских военных потерь — 1 млн. 230 тыс. погибших пришлась на последние пять месяцев войны (их невозможно подразделить по фронтам). По его подсчетам получается, что в последние 10 месяцев войны погибло почти столько же германских военнослужащих, сколько за предшествовавшие четыре с половиной года. Только за последние три месяца войны, как полагает немецкий исследователь, погибло, с учетом умерших в плену, около миллиона германских военнослужащих. Однако известно, что в последний год войны основные потери вермахт нес пленными, а не убитыми или ранеными, причем численность германской армии неуклонно сокращалось, так что для миллионов погибших просто не остается места. Да и количество умерших в плену, особенно на Западе, где подавляющее большинство было отпущено в течение первых двух лет после окончания, не могло быть столь велико, а с учетом потерь с июля по декабрь 1944 года потери за последние десять с половиной месяцев войны достигли половины от общей суммы. Всего за 1944 и 1945 год погибли, по оценке Оверманса, 1,8 и 1,54 млн. человек, включая умерших в плену (с. 242). Только на Восточном фронте с июля по декабрь 1944 года погибло 770 тыс. человек (с. 278), на Западном, с момента высадки в Нормандии — 245 тыс. (с. 266) Таким образом, получается, если бы заговор 20 июля удался, то потери вермахта могли быть почти на два с половиной миллиона солдат меньше. В своей критике прежних исчислений германских потерь Оверманc следует принципу, сформулированному американским историком Омером Бартовым:: «Кажется, что в немецких военных историках ожило прошлое: они цепляются за свои документы с упрямством отступающей армии, прекрасно понимающей, какая катастрофа ее ждет в конце пути».
Однако введенная Овермансом цифра в 5,3 млн. безвозвратных потерь германских вооруженных сил кажется преувеличенной. На самом деле она представляет собой не собственно число погибших германских солдат и офицеров, а лишь максимально возможное значение этого числа. Исчисления Оверманса основаны на данных централизованной картотеки учета погибших германских военнослужащих ФРГ. Здесь 3,1 млн. человек — это люди, бесспорно погибшие на фронте или умершие в плену. О них есть данные донесений или свидетельства очевидцев. 2,2 млн. же — это число военнослужащих, о судьбе которых на момент поступления запроса в 50-е и 60-е годы нельзя было достоверно установить, что они были живы (с. 192–200). Однако часть этих военнослужащих, особенно из числа раненых и инвалидов, вполне могла умереть уже после войны от естественных причин, а другая, особенно из числа проживавших в ГДР или Австрии, могла быть не разыскана по причине смены места жительства или эмиграции в другие страны. Можно допустить, что таких могло быть до половины из 2,2 млн. неразысканных. В этом случае можно признать наиболее точной оценку генерала Б. Мюллера-Гиллебранда, отвечавшего за учет личного состава в вермахте, числа жертв германских вооруженных сил в 4 млн. человек, сделанную еще в 1969 году. Проверить же судьбу 2,2 млн. не разысканных хотя бы на основе выборки в несколько сот карточек вряд ли возможно. В свое время их судьбу не смогла установить служба розыска, еще меньше шансов сделать это исследователям несколько десятилетий спустя.
Неслучайно почти весь дополнительный прирост потерь Оверманнс вынужден был отнести на последние месяцы войны, поскольку подсчет безвозвратных потерь вплоть до конца 1944 года в вермахте был достаточно полным. Это доказывает следующий пример. С июня 1941 года по ноябрь 1944 года германские сухопутные силы потеряли на Востоке 2 417 тыс. погибших и пропавших без вести, в том числе 65,2 тыс. офицеров, что дает соотношение солдат к офицерам 36,07:1. Столь высокая величина этого показателя говорит о высокой точности учета, так как офицеров считали точнее, чем рядовых, тем более, что он близок к соотношению солдат и офицеров в личном составе действующей сухопутной армии. Там офицеров было 81 314 из 2 741 064, что дает соотношение 32,71:1 (уменьшение показателя происходит, очевидно, за счет большей доли офицеров в высших штабах).
Дополнительные смерти, которые увеличивают общие потери армии почти на 1,3 млн. человек, Овермане относит во многом за счет избиения пленных в последние месяцы войны, главным образом на Восточном фронте, но также и западными союзниками, а также, возможно, за счет более высокой, чем считалось ранее, смертности германских пленных в лагерях. Скорее всего, повторим, его оценки завышены, и реальные цифры потерь вермахта лежат где-то посредине между 3,1 и 5,3 млн. погибших. Но, во всяком случае, эти пределы для безвозвратных потерь вермахта можно считать установленными достаточно точно, в отличие от потерь Красной Армии, где точность оценок гораздо ниже.
Увеличение объема германских потерь призвано привлечь внимание к Германии и немцам как к жертвам войны, тогда как ранее Германия воспринималась и в ней самой, и в других странах Европы прежде всего как агрессор во Второй мировой войне. В связи с этим президент ФРГ Хорст Келлер, выступая 8 мая 2005 года по случаю 60-летнего юбилея окончания войны, подчеркнул: «Мы скорбим обо всех жертвах Германии — о жертвах насилия, исходившего из Германии, и о жертвах ответного насилия, настигшего Германию. Мы скорбим обо всех жертвах, потому что мы хотим быть справедливыми ко всем народам, и к нашему народу тоже». Одновременно не стоит закрывать глаза на то, что данные о преступлениях против немцев активно эксплуатируются праворадикальными силами и в Германии, и в других странах Европы, не исключая Россию. Разница только в том, что в Европе эти обвинения имеют как антисоветскую (антироссийскую), так и антиамериканскую направленность, а у нас в стране — только антиамериканскую.
В том же контексте воспринимается и работа Бивора, в которой упор сделан на страдания немцев в последние месяцы войны, когда она уже полыхала на немецкой территории. На самом деле Бивор рисует советские войска отнюдь не только одной черной краской. Скорее картина здесь черно-белая. Советские солдаты и офицеры предстают в книге и как насильники, и как освободители. А немцы в книге — это прежде всего жертвы Гитлера, и лишь потом уже — жертвы Сталина. Нужно отдать должное, что Бивор не скрывает неприглядных деяний западных союзников, вроде бомбардировки Дрездена, равно как и нацистских преступлений. Английский историк оказался способен подняться над стереотипами, сложившимися еще в военное время, и написать книгу, проникнутую сочувствием к прежним противникам. Он в первую очередь стремится воссоздать «историю повседневности» и показывает последние месяцы войны в Европе через призму восприятия ее рядовых участников, используя письма, дневники, мемуары и собственные интервью с участниками событий. Среди источников — дневник Василия Гроссмана, о пребывании которого в Германии во фронтовых куплетах пелось: «Средь убийств и насилий едет Гроссман Василий, только он не везет ничего». Картина получается глубоко трагическая. Книга вполне отражает как сильные, так и слабые стороны подобного метода. С одной стороны, Бивору удается показать «человеческое измерение» войны. Но, с другой стороны, разделы, посвященные общему военно-стратегическому и политическому положению, получились слишком фрагментарными, эклектичны-ми, не создающими целостной картины. Порой автор некритично использует советские опубликованные мемуары и официальные публикации последних десятилетий, в частности, о величине потерь Красной Армии, беря на веру цифру о девяти миллионах погибших красноармейцев (реальное число примерно втрое больше). Немецкие же жертвы британский историк, как представляется, склонен преувеличивать. Бивор подозревает, что насилию подверглись едва ли не все женщины в Германии в возрасте от 10 до 80 лет. Так, количество немецких женщин, изнасилованных красноармейцами, в 2 млн. В книге приведены данные городских больниц, согласно которым, только в Берлине насилию подверглись от 95 до 130 тыс. женщин и что до 10 % изнасилованных впоследствии покончили с собой. Основываясь на фразе одного врача, Бивор утверждает, что всего после войны в Германии родилось два миллиона детей в результате насилий, совершенных советскими солдатами и что вследствие изнасилований в 1945–1948 годах до 6 миллионов немок сделали нелегальные аборты. Эти цифры, снабженные ссылками «один доктор сказал», проверить невозможно и они выглядят сильно преувеличенными. Все советские войска в Европе, с учетом убитых и раненых, насчитывали 9—10 млн. человек, из них не более 5–6 млн. — на германских землях. Сам Бивор подчеркивает, что многие женщины были изнасилованы многократно — по 10–15 и более раз. В то же время, в изнасилованиях участвовали далеко не все военнослужащие, и очень сомнительно, что почти половина всех военнослужащих, прошедших через Германию, насиловали немецких женщин, как ранее они насиловали полек, а их соседи — женщин Венгрии, Румынии, Югославии, Австрии, Чехословакии… Хотя не вызывает никаких сомнений, в том числе из данных, приводимых Бивором, что число убийств и изнасилований, совершенных Красной Армией, на порядок больше, чем количество тех же преступлений, совершенных англо-американскими войсками в Германии. Там эти преступления были быстро пресечены командованием, a 66 военнослужащих казнены за совершенные преступления. В то же время, нет ни одного свидетельства ни в книге Бивора, ни за ее пределами, что в Красной Армии хоть один солдат был официально, по приговору трибунала, расстрелян за изнасилование немки (а насиловали в том числе и несовершеннолетних девочек). Дальше гауптвахты дело обычно не шло. Бивор отмечает важную причину различия в поведении советских и западных военнослужащих: у англичан и американцев не было недостатка ни в деньгах, ни в продовольственных пайках, ни в сигаретах — этой универсальной валюте послевоенной Германии. Они просто могли купить любовь немок, как до этого покупали любовь француженок. У красноармейцев же не было ни денег, ни излишков продовольствия и махорки, и любовь они добывали силой. Бивор склонен объяснять массовые советские насилия прежде всего местью. Думаю, что это был не главный мотив. Ведь в книге хорошо показано, что советские солдаты и офицеры насиловали и немок, и полек, и советских же девушек-«остовцев», на которых смотрели как на «немецких овчарок». Предлог для насилий можно было найти всегда. Можно добавить, что массовые изнасилования и убийства красноармейцами сербских женщин вызвали визит в Москву югославской делегации. Мстили не только противникам, но и союзникам. Красноармейцы знали, что для начальства они — расходный материал, жили одним днем, а командиры боялись сдерживать их инстинкты, опасаясь стать жертвой солдатского гнева — пусть лучше насилуют немок…
Существуют и советские данные о размахе преступлений против мирного немецкого населения, но они весьма отрывочны. Так, лишь с января по март 1945 года одних только офицеров Главной военной прокуратурой было осуждено 4148, однако лишь около 1800 из них могли быть сочтены совершившими преступления против мирного населения. В то же время с советской стороны имеются документы, будто члены нацистской партии сами совершали убийства членов своих семей и себя, чтобы не попасть в руки красноармейцев. Трудно сказать, имеем ли тут мы дело с той моделью поведения, которую представлял Геббельс, отравивший своих детей, или с попыткой подобными документами скрыть преступления советских военнослужащих. Заметим, что анализ советских документов, дневников и писем вряд ли поможет установить истинный размах преступлений Красной Армии в Германии и других странах Европы. Об этих стыдных вещах не принято было писать ни в дневниках, ни в неподцензурных письмах, не было принято рассказывать даже в самых откровенных интервью после падения цензурных препон. А органы советской военной юстиции фиксировали лишь меньшую часть преступлений такого рода.
В целом же установить как общее число жертв немецкого гражданского населения, так и число немок, подвергнувшихся изнасилованию, не представляется возможным. Вряд ли, например, когда-либо будет точно установлено число жертв бомбардировки Дрездена союзной авиацией в феврале 1945 года. В городе находились десятки тысяч беженцев, и число погибших среди них так и не было установлено. Насчет же числа жертв среди гражданского населения Германии оценки колеблются от 1 до 4 млн. человек, причем сюда входят как жертвы бомбардировок, так и жертвы наземных боевых действий в Германии и последующей депортации немцев с восточногерманских земель, в том числе умершие от голода и болезней, а также жертвы нацистского террора. Вследствие того, что в конце войны и в первые послевоенные годы в Германии происходили массовые перемещения населения, государство было разрушено, и в статистике наступил хаос, оценить подлинные потери Германии нет никакой возможности. Это, как справедливо отмечает Оверманс, позволяет в зависимости от политических и идеологических целей, использовать различные оценки. Но ему, как и Бивору, как кажется, недостает осознания того, что наука уже подошла к границам точности определения германских потерь, и получить более надежные цифры, как бы нам этого ни хотелось, не представляется возможным. Сегодня как в Германии, так и в Англии проявляется тенденция к более объетивному рассмотрению итогов войны, к изучению преступлений, совершенных не только немцами, но и союзниками, к признанию того, что и жертвы немецкого народа, пусть и понесенные в несправедливой с его стороны войне, достойны сочувствия. Как отмечает Бивор, делая реверанс в адрес послевоенной Западной Германии, «еще ни одна нация, имеющая столь тяжелое наследие, не сделала большего для осознания всей правды истории» (с. 560). Ныне настает час, когда испытание нелицеприятной правдой предстоит пройти странам — победительницам во Второй мировой войне. Сейчас, 60 лет спустя, можно попытаться взглянуть на вещи объективно и признать за победителями не только героические заслуги, но и трагические преступления, признать, что победители были очень разные, что наряду с западными демократиями против Гитлера и его союзников сражался и сталинский режим, мало в чем уступавший в преступности режиму нацистскому и попытавшийся в Нюрнберге навесить на нацистов часть собственных преступлений. Для установления истины нужен заинтересованный, но беспристрастный диалог историков, отказавшихся от национальных амбиций. А сохранять беспристрастность очень сложно на фоне растущего практически во всех европейских странах национализма, и Россия здесь не исключение. И одновременно необходимо осознание того, что историческая наука, да и гуманитарные науки в целом, в изучении событий Второй мировой войны уже подошли к существующим пределам точности, и остающиеся расхождения в оценках, количественных и качественных, не могут быть преодолены, но пределы их интерпретаций все же достаточно сужены. Это демонстрируют еще раз книги Энтони Бивора и Рюдигера Оверманса. Английский историк справедливо полагает, что «нашему поколению, особенно тем, кто рос и воспитывался уже в демилитаризованном обществе после окончания «холодной войны», практически невозможно представить себе все масштабы человеческой трагедии, ставшей очевидной к концу Второй мировой войны… Один из наиболее важных ее уроков состоит в том, что следует чрезвычайно осторожно подходить к любому обобщению, вызванному поведением отдельных личностей. Невиданные страдания, унижения могут развить в человеке как самые возвышенные, так и самые низменные качества. Человеческое поведение непредсказуемо, как самая наша жизнь или смерть. Многие советские солдаты на передовой, не в пример тем, кто шел следом за ними, порой с необычайной добротой относились к немецкому гражданскому населению. В мире, где правили жестокость и ужас, где само понятие гуманизма оказалось раздавлено под тяжестью идеологии, только примеры альтруизма и самопожертвования… могли смягчить безжалостную картину истории» (с. 5). Теперь историки чувствуют себя в состоянии рисовать действительно безжалостную картину, не щадя чувства ни победителей, ни побежденных.
От «Звезды» к «В августе 44-го…»
В 2003 году на майские праздники по двум программам одновременно демонстрировали новый российский блокбастер «Звезда» режиссера Николая Лебедева по одноименной повести Эммануила Казакевича, написанной в 1946 году, и фильм Михаила Пташука «В августе 44-го». Первый призван затмить американский кинобестселлер «Спасти рядового Райана», но далеко не дотягивает до него по спецэффектам и масштабу постановки. Второй же приятно пересматривать не один раз из-за блестящей игры Евгения Миронова и Александра Балуева, когда группу «Неман» «качают на косвенных». И мало кто знает, что и «Звезда» Казакевича, и «Момент истины» Богомолова имеют вполне конкретную документальную основу, только оба писателя, в соответствии со своими идеологическими задачами, внесли сознательное искажение в хронологию событий и совместили каждый по две военные операции, в действительности осуществлявшиеся в разное время.
Фильм «Звезда» Николая Лебедева далеко превосходит в техническом отношении скромную экранизацию повести Казакевича, осуществленную в еще в 1949 году Александром Ивановым, но выпущенную на экран только в 1953 году, после смерти генералиссимуса. Николай Крючков вспоминал: «В этом фильме Сталину не понравилось, что мой герой — сержант Мамочкин — перед тем, как взорвать себя, говорит «Вот так вот», а не «За Сталина». И картину запретили…» Фильм Лебедева, напротив, судя по шумихе, поднятой накануне премьеры, ждет счастливая прокатная судьба. Похоже, картина Лебедева должен стать частью нового мифа о Великой Победе, добытой русским народом без Сталина и без партии. И повесть Казакевича в качестве литературной основы для этой цели подходит идеально. Здесь нет политруков, да и имя Сталина герои ни разу не упоминают. Упоминание конкретной дивизии противника — танковой дивизии СС «Викинг», являющейся главной целью разведгруппы лейтенанта Травкина, создавали у читателей впечатление, что они имеют дело с почти с документальной повестью, что все так и было в действительности. Наверняка и у зрителей нового фильма создастся точно такое же впечатление.
На самом же деле повесть Казакевича «Звезда», хотя и, действительно, основана на реальных событиях, но представляет собой героический миф. Как это часто бывает в истории Великой Отечественной войны, на самом деле все происходило с точностью до наоборот.
Майор Эммануил Казакевич, несмотря на сильную близорукость, гарантировавшую ему белый билет, в годы войны был командиром разведроты, потом — начальником разведки дивизии и помощником начальника разведки армии, стал кавалером 8 боевых орденов и медалей. И в основу повести положил реальные события: два контрудара, которые нанесла дивизия СС «Викинг» под Ковелем в Белоруссии, в районе Беловежской Пущи, в июле 1944 г. по войскам 65-й армии. Только, в отличие от того, как он представлен у Казакевича, оба контрудара оказались: а) успешными, и б) абсолютно неожиданными для советского командования.
Казкевич место действия своей повести приурочивает к району Ковеля, а время — весна 1944 года. Он пишет: «Под командованием группенфюрера (генерал-лейтенанта войск СС) Герберта Гилле дивизия в составе 9-го мотополка «Вестланд», 10-го мотополка «Германия», 5-го танкового полка, 5-го дивизиона самоходной артиллерии и 5-го полевого артиллерийского полка, во всем блеске своей перво-класснейшей техники, тайно сосредоточилась в этих огромных лесах, с тем чтобы неожиданным ударом деблокировать окруженный русскими город Ковель, расчленить русских на изолированные группы и, уничтожая их, отбросить на рубеж двух знаменитых рек — Стоход и Стырь.
Последнее время дивизия с обычной своей свирепостью усмиряла непокорную Югославию. Получив сильное пополнение в людях и шестьдесят танков нового типа «тигр», о котором господин рейхсминистр Шпеер отозвался как о «короле танков», дивизия насчитывала пятнадцать тысяч человек. Полками командовали неоднократно отмеченный фюрером штандартенфюрер Мюлленкамп, бывший личный адъютант Гитлера штандартенфюрер Гаргайс и другие гиммлеровские волки, высоко стоящие на лестнице национал-социалистской и военной иерархии, удачливые и безжалостные интриганы.
Вслед за дивизией «Викинг» готовилась к прибытию из Франции на этот участок фронта отборная, хотя и не столь блестящая 342-я гренадерская дивизия под командованием генерал-лейтенанта Никкеля. Ей предстояло развить успех эсэсовцев.
Вся эта операция проводилась в глубокой тайне.
— Русские слишком близко прорвались к генерал-губернаторству, — сказал группенфюреру Гилле его покровитель фон дем Бах, командир корпуса СС, приняв его в своем особняке на острове Пфауенинзель близ Берлина. — Последствия, партайгеноссе Гилле, вам понятны. Это будет означать активизацию всех антигерманских сил в Европе и, пожалуй, может заставить действовать англичан и американцев… Фюрер придает вашей операции первостепенное значение. Главная квартира заинтересована в глубокой тайне данной перегруппировки. Соблюдайте все меры предосторожности.
Теперь, сосредоточив свою дивизию в сумрачных лесах западней города Ковель, Гилле ожидал дальнейших распоряжений, полный уверенности в успехе порученной ему операции».
У читателя создается полное впечатление, что группе разведчиков противостоит свежая дивизия, пополненная новейшей бронетехникой. В действительности все обстояло прямо противоположным образом. Дивизия «Викинг» только что, в конце февраля, вырвалась из Корсунь-Шевченковского котла, понеся большие потери, особенно в бронетехнике. «Викинг» вместе с бригадой СС «Валлония» были ударными частями группировки, прорывавшейся из окружения, и понесли особенно тяжелые потери. Бывший командир «Валлонии» Леон Дегрель вспоминал: «Спустя год дивизии СС «Викинг» и «Валлония» были окружены аналогичным образом под Черкассами. Сталинградская катастрофа еще была свежа в памяти наших солдат, и они могли легко поддаться деморализации. В довершение ко всему я лежал с глубоким боковым ранением и температурой 39 градусов. Являясь командиром бригады СС «Валлония», я знал, что все это отнюдь не способствует высокому боевому духу. Я встал и в течение 17 дней возглавлял атаку за атакой для прорыва блокады, участвовал в многочисленных рукопашных схватках, был четыре раза ранен, но никогда не прекращал сражаться. Все мои солдаты делали то же самое, и даже больше. Кольцо было прорвано беспредельной эсэсовской отвагой и духом». После прорыва из окружения в бригаде «Валлония» осталось всего 632 человека, а в дивизии «Викинг», потерявшей в окружении почти половину личного состава, имелось в строю менее 4000 человек. Всего из окружения вышло 4,5 тыс. солдат и офицеров «Викинга», но значительная часть их была ранена и не могла участвовать в сражении за Ковель.
А бывший оберстгруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Пауль Хауссер в своей книге «СС в бою» отмечает: «Остатки «Викинга» после их прорыва из Черкес (так в немецкой историографии называют Корсунь-Шевченковский котел. — Б.С.) должны были быть переформированы после прорыва в районе восточнее Люблина — Красностова — Холма; солдат, особенно европейских добровольцев, нужно было отправить в отпуск. Для получения тяжелого вооружения, техники и пополнения требовалось время. В Германии готовились два подразделения для грядущего переформирования. Из оружия в общей сложности в распоряжении дивизии находилось только 400 карабинов и автоматов.
12 марта последовал приказ Верховного командования вермахта немедленно усилить боевой группой, численностью примерно в 4000 человек, войска, оборонявшиеся в Ковеле. На этих позициях тогда находились около 4000 человек (кавалерийский полк СС, ополченцы, полицейские формирования с небольшим количеством артиллерии и легких зениток). Командиром группы был генерал полиции фон дем Бах-Зелевски, командир «соединений СС по борьбе с бандформированиями». Однако он не соответствовал поставленной перед ним задаче и при этом объявил, что заболел.
Приказ о формировании боевой группы, учитывая состояние дивизии на тот момент, был абсолютно невыполним. Однако все возражения остались без внимания. 16 марта командир дивизии СС «Викинг» вылетел в котел и принял на себя командование Ковельской группировкой. Боевая группа командира 5-го танкового полка Рихтера, составленная из различных частей дивизии, должна была последовать за ним по железной дороге. Однако прорваться ей не удалось.
Положение в полностью окруженном городе было критическим. Советские войска атаковали ежедневно. Наша оборона была слабой, солдаты — неопытными, без боеприпасов и противотанковых орудий. При этом особенно не хватало медикаментов и перевязочных материалов. Снабжение по воздуху стоило больших потерь. Поскольку Ковель находится на болотистой местности, там было крайне мало спасительных подвальных помещений.
Подкреплений не было. Час от часу положение ухудшалось. Лишь 30 марта группе из 7 танков дивизии СС с 50 солдатами 131-й пехотной дивизии удалось прорваться с запада. Их радостно приветствовали — это было значительное подкрепление.
Между тем на внешнем фронте котла Рихтер, после первой неудачной попытки, собрал остатки дивизии в Холме. Солдаты были вооружены кое-как, особенно не хватало тяжелого вооружения, средств связи, техники и полевых кухонь. Оставалось только переправить их по железной дороге. Несколько частей обеспечивали прикрытие железнодорожного моста через Буг восточнее Холма.
После того как прибыла 131-я пехотная дивизия, боевая группа Рихтера вошла в ее состав. Железная дорога, разрушенная во многих местах партизанами, была восстановлена. Исходным пунктом будущих атак был вокзал Масеева. Дорогу полностью развезло, кроме того, она была еще заминирована. Проехать по ней на автотранспорте было невозможно, застревали даже тягачи. Противник продвинулся дальше на запад, так что мы могли удерживать лишь проход от Буга на восток. Несмотря на постоянные неудачные атаки, противник день ото дня становился все сильнее. Прорыв все еще представлялся невозможным.
Наконец, ударная группировка была подкреплена 5-й, а позже — еще и 4-й танковыми дивизиями вермахта. Совместными усилиями 131-й пехотной, 4-й и 5-й танковых дивизий и группы Рихтера в конце концов удалось освободить дорогу на Ковель и на железнодорожном узле западнее Ковеля протянуть руку помощи отважным защитникам. Сначала были вывезены все раненые — почти 2000 человек. Командир XLVI танкового корпуса генерал Фридрих Хоссбах принял на себя командование Ковельской группировкой. До конца месяца продолжались бои, имевшие целью увеличить узкий Ковельский коридор и наладить снабжение в полном объеме.
Гилле за мужество и успешную оборону Ковеля получил бриллианты к Рыцарскому кресту. Кроме него, в войсках СС эту высокую награду получил еще только Зепп Дитрих. Для «Викинга» Черкассы и Ковель стали великими страницами воинской славы. После них дивизия была отведена в Люблин, а позднее направлена в учебный лагерь Хейделагер».
Вместе с Гилле в Ковель были переброшены штаб дивизии, саперный батальон и штабная батарея из 7 штурмовых орудий. Всего в дивизии в ходе боев за Ковель насчитывалось 79 танков и штурмовых орудий, которые прибыли отнюдь не одновременно и сразу же вступали в сражение.
Стоит еще указать, что с 27 марта в боях за Ковель участвовало 16 танков «пантера» 8-й роты 5-го полка 5-й танковой дивизии СС «Викинг» и 22 танка P-IV 1-й роты. Кроме того, частям дивизии, находившимся в деблокирующей группировке, был придан дивизион из 10 штурмовых орудий (http://www.wiking-ruf.com/new_wiking.html). 28 марта 8-я рота атаковала, но прорваться в Ковель не смогла. В донесении «Викинга» от 28 марта так рассказывалось об этом бое: «В сообщении мотопехотной дивизии СС «Викинг» от 28 марта 1944 года об этом наступлении говорится: «Первой в Масеев пришла 8-я рота 5-го танкового полка. Ее командиром был отважный офицер, уроженец Южного Тироля оберштурмфюрер СС (обер-лейтенант) Карл Николусси-Лек, зарекомендовавший себя как замечательный танковый командир еще в сражениях на Кавказе. Его танковая рота была хорошо подготовлена, полностью вооружена новыми, «с иголочки» 16 «Пантерами». Они прибыли как раз чтобы поддержать наступление на Ковель. Оно должно было проводиться под командованием полковника Набера, командира 434-го полка из района Старе-Козары вдоль железной дороги Холм — Ковель в направлении Ковеля. Для этого танковая рота Николусси-Лека должна была наступать прямо на Черкассы, прорвать противотанковый рубеж на высоте западнее этого населенного пункта и овладеть Черкассами. Мотопехотный батальон мотопехотного полка «Германия» с десятью штурмовыми орудиями под командованием штурмбаннфюрера СС (майора) Хака должен был поддержать атаку, а 1-му батальону 434-го полка капитана Больма с семью штурмовыми орудиями предстояло атакой в направлении северной части Черкассов обеспечить северный фланг наступающих.
В 12 часов подготовка закончилась, и можно было начинать атаку. Полковник Наберт передал в подчинение оберштурмфюрера СС Николусси-Лека около 30 добровольцев из своего полка, которые сели на «Пантеры», чтобы обеспечить их стрелковое прикрытие.
В 14.30 Николусси доложил по радио: «Рота стоит на высоте в 600 метрах западнее Черкассов. Позиции противника прорваны. Сильная метель. Сначала очистим от противника высоту, затем продолжим атаку».
В 16.30. «Ведем бой за Черкассы».
17.15. «Черкассы взяты, очищаются от пехоты. Семь противотанковых пушек, четыре орудия, 300 пленных, восемь танков в строю, три подбито, пять застряли в болоте».
Тем временем оставшаяся пехота противника оставила Черкассы. Около 1000 человек отошли на Можжену, преследуемые пятью танками. Но о том, чтобы продолжать атаку в направлении Можжены, как это было приказано, нельзя было и думать. Метель и наступившая ночь, а также приказ полковника Набера удержали боевую группу в Черкассах. Преодолев три рубежа противотанковой обороны и разгромив крупные силы противника, Николусси-Лек не хотел упускать из рук одержанный успех. Он поговорил с капитаном Больмом из 434-го пехотного полка, и они решили использовать успех и под покровом предрассветной мглы, не обращая внимания на приказ об остановке, продолжить наступление на Ковель. К тому же войсковая разведка доложила, что им противостоит слабый противник. В 4.00 они снова пошли в атаку».
При повторной атаке 29 марта семи танкам роты Николусси-Лека удалось пробиться в Ковель, еще один танк был поврежден. После этого в танковом полку «Дойчланд» осталось 6 «пантер», которые сыграли главную роль при деблокировании Ковеля 5 апреля, а также 22 T-IV. Больше в нем танков не было. Все эти «пантеры» были новыми танками, а не теми несколькими, что удалось вытащить из Корсуньского котла.
Кстати сказать, Карл Николусси-Лек — это один из немногих ветеранов «Викинга», который был еще жив в 2008 году. В конце войны он дослужился до гауптштурмфюрера, в марте 1945 года получил Золотой германский крест, а в апреле сдался в плен американцам. Николусси-Лек, родившийся в австрийском городе Пфаттен в Южном Тироле в 1917 году, ныне разводит розы в своем саду и занимается садовым дизайном в Боцене, в родном Южном Тироле.
Как видим, «Викинг» к моменту начала боев под Ковелем отнюдь не представлял собой полнокровную дивизию, какой его хотел изобразить Казакевич, сам служивший в разведке 47-й армии, дравшейся под Ковелем. Вместо 15 тысяч — менее 4 тысяч солдат, измученных недавним прорывом из корсуньского окружения. И всего 22 танка T-IV и 16 «пантер», 7 из которых пробились в Ковель. Кроме того, 17 штурмовых орудий — вот и вся бронетехника, которой располагал тогда «Викинг». Ни о каких 60 новеньких «тиграх» и речи нет. Да и странно звучит утверждение Казакевича о «тиграх» как о танках «нового типа». Впервые «тигры» появились на Восточном фронте в декабре 1942 года, весь 1943 год они активно участвовали в боях, и к марту 1944 года никак не могли рассматриваться как новинка. Быть может, писатель имел в виду более новый тип танка, так называемые «королевские тигры», обладавшие более толстой броней и более бронебойной пушкой, чем простые «тигры». Поэтому и привел слова Шпеера о «тигре» как о «короле танков». Однако впервые «королевские тигры» появились на Восточном фронте только в августе 1944 года, и в марте под Ковелем их быть никак не могло.
Гилле, оказывается, отнюдь не возглавлял прорыв к Ковелю своей дивизии, а руководил обороной Ковеля, находясь непосредственно в «котле». Никакого контрудара «Викинг» тогда фактически не наносил, а командир дивизии с семью танками находился в Ковеле. И с генералом и обергруппенфюрером СС Эрихом фон дем Бах-Зеелевски Гилле если и мог беседовать в то время, то отнюдь не в особняке под Берлином, а только в Ковеле, причем никакого покровительственного тона по отношению к себе от генерала, который явно спасался бегством из ковельского котла под предлогом болезни, командир «Викинга» никогда бы не допустил. Да не мог Бах-Зеелевски, служивший совсем по другому ведомству, способствовать служебной карьере Гилле. И бои под Ковелем в конце концов увенчались для немцев успехом, так как ковельский гарнизон им удалось деблокировать.
А вот что вспоминал о группировке противника перед началом 15 марта советского наступления на Ковель генерал М.Х. Калашник, бывший начальник политотдела 47-й армии, в которой служил Э.М. Казакевич: «В результате хорошо организованной разведки штаб армии, командиры и штабы соединений к началу наступления располагали довольно точными сведениями о противостоящих силах врага. Группировка немецко-фашистских войск в полосе наступления армии состояла из частей 213-й немецкой охранной дивизии, 17-го полицейского полка СС, 50-го и 622-го саперных батальонов, 12-го железнодорожного батальона и 10-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона. Войска объединялись в дивизионную группу под командованием обергруппенфюрера СС Баха. В тылу ковельского выступа располагались 9-я и 19-я легкопехотные венгерские дивизии, несшие охрану коммуникаций в районе Ковель, Малорита, Холм, Владимир-Волынский». Как видим, никакой дивизии «Викинг» тут не упоминается. Правда, по словам Калашника, командующий армией генерал В.С. Поленов высказал опасения, что в критический момент немцы могут перебросить к Ковелю крупные резервы, так как постараются любой ценой удержать этот важный железнодорожный узел, открывающий Красной Армии дорогу в Польшу.
По словам Калашника, бои за Ковель проходили следующим образом: «…К исходу дня 18 марта вражеский гарнизон в Ковеле был окружен, а остальные войска противника, оборонявшие ковельский выступ, оттеснены на 10–20 километров на запад от города. С 19 по 29 марта 60, 175-я и 260-я стрелковые дивизии вели напряженные бои непосредственно за Ковель. Однако ввиду исключительно упорного сопротивления немецких войск, использовавших для обороны все сколько-нибудь пригодные кирпичные здания, систему дотов, дзотов, разнообразных железобетонных укреплений, за все эти дни нашим частям удалось овладеть лишь двумя небольшими улицами. Пробиться к центру города оказалось весьма трудно.
На внешнем фронте, на рубеже Стара Выжма, Тарговище, столь же напряженные бои вели другие соединения армии, отбивая почти непрерывные контратаки противника. Положение там осложнялось. Немецко-фашистское командование бросало в бой все больше танков, а наши противотанковые артиллерийские части не имели достаточного количества боеприпасов: из-за бездорожья, весеннего разлива рек, речушек и болот подвоз снарядов сократился до минимума.
Позже из показаний пленных немецких офицеров и данных захваченных штабных бумаг станет известно, какое большое значение придавало обороне района Ковеля верховное немецко-фашистское командование. В наши руки попадет оперативный приказ № 7 за подписью Гитлера, в котором командованию группы армий «Центр» вменялось в обязанность сосредоточить основные оборонительные усилия на узком участке фронта в районе Бреста и подчеркивалось, что «первоочередная задача группы армий «Центр» состоит в том, чтобы вновь овладеть Ковелем и установить связь с войсками группы армий «Юг». Узнаем мы позже и о том, что еще до подписания Гитлером этого приказа немецко-фашистское командование, предвидя реальную угрозу прорыва советских войск из района Ковеля в тылы группы армий «Центр», приняло срочные меры для укрепления обороны на этом направлении. Во второй половине марта и начале апреля немцы перебросили сюда с менее опасных участков фронта четыре пехотные и три танковые дивизии, два дивизиона штурмовой артиллерии и отдельный танковый батальон.
Все это станет известно уже после разгрома ковельской группировки врага… Все мы были уверены: пройдет еще день-два, от силы пять, и окруженный ковельский гарнизон капитулирует, город будет взят».
Под разгромом ковельской группировки здесь, несомненно, имеется в виду освобождение Ковеля войсками 1-го Белорусского фронта 6 июля 1944 года. Значит, во время мартовско-апрельских боев разведка 47-й армии не имела представления о составе группировки, сосредоточенной для деблокады Ковеля. Следовательно, налицо был еще один просчет разведки, породивший у командования армией шапкозакидательские настроения, что Ковель удастся взять за пару дней. Калашник также не указывает, что по крайней мере в одной из трех германских танковых дивизий, в «Викинге», было всего 17 танков, да и другие дивизии были укомплектованы техникой далеко не полностью. Не было под Ковелем и ни одного отдельного танкового батальона. Отдельные батальоны тогда укомплектовывались танками «тигр», и ни один из них под Ковелем в тот период не действовал.
Вот как описывает дальнейшие события Калашник:
«Некоторые работники политорганов соединений, пользуясь отрывочными сведениями, делали даже поспешные выводы о панике, якобы царившей в окруженном немецком гарнизоне в Ковеле. Например, из 143-й Конотопско-Коростенской стрелковой дивизии пришло донесение о том, что по сведениям, полученным от перебежчиков, многие немецкие солдаты и даже эсэсовцы из окруженного гарнизона «переодеваются в гражданскую одежду и прячутся в подвалах, на чердаках, пробираются в лес и ближайшие хутора, ожидая развязки ковельской операции».
В действительности же сопротивление врага не ослабевало. Пользуясь опорными пунктами и укреплениями, окруженные в городе гитлеровцы, особенно эсэсовцы, продолжали с отчаянным фанатизмом оборонять каждую улицу, каждый переулок, каждый дом. Несмотря на противодействие нашей авиации, немецким летчикам время от времени удавалось забрасывать в город контейнеры с боеприпасами и продовольствием. Судя по всему, окруженный гарнизон все еще верил, что его непременно выручат действовавшие на внешнем фронте немецкие войска. А там, на внешнем фронте, в десятке километров от Ковеля, гитлеровцы почти непрерывно контратаковали наши части. Контратаки вражеской пехоты поддерживались все большим количеством танков и самолетов.
С каждым днем становилось очевиднее, что немецко-фашистское командование делает ставку на затяжку боев в районе Ковеля, а окруженные в городе войска стремятся любой ценой удержать его, надеясь на скорое деблокирование гарнизона. Переданные нами с помощью радиоустановок предложения о капитуляции оставались без ответа.
Тем временем стало известно, что в район Ковеля немцы перебросили с других участков фронта несколько крупных воинских соединений, в том числе отборную танковую дивизию СС «Викинг». Захваченный нашими войсками разведчик из этой дивизии показал, что она получила задачу вместе с другими частями деблокировать окруженный в Ковеле гарнизон, после чего ей обещана отправка в Германию на переформирование. Тот же военнопленный всячески расхваливал способности командира дивизии «Викинг» 50-летнего группенфюрера СС Гилле — одного из приближенных Гиммлера и Розенберга.
Переброска в район Ковеля дивизии «Викинг» и других отборных пехотных и танковых частей противника грозила нам новыми серьезными испытаниями, тем более что советские полки и дивизии, как окружавшие Ковель, так и сражавшиеся на внешнем фронте, понесли значительные потери…
Судя по всему, командование фронта убедилось в необходимости усиления войск нашей армии. Но момент был упущен. Противник успел сосредоточить на внешнем фронте мощный бронетанковый кулак. Через день или два после отъезда из армии начальника политуправления фронта гитлеровцы нанесли контрудар. Ценой больших потерь им в первых числах апреля удалось прорваться из района Мацюв, Тупалы вдоль железной дороги к Ковелю и несколько потеснить наши войска. Части и соединения армии закрепились на подступах к городу, имея задачу оборонять этот район, накапливать силы и готовиться к новому решительному штурму».
Получается, что в разгар боев за Ковель советская разведка не знала, что Гилле давно уже находится в Ковеле и руководит действиями окруженного гарнизона. Никаким приближенным Гиммлера и Розенберга он, разумеется, не был. Да и мудрено было быть приближенным одновременно и к тому, и к другому, поскольку рейхсфюрер СС и рейхсминистр восточных территорий друг друга не жаловали, в частности, из-за конфликта по поводу того, кому должна подчиняться полиция и полицейские формирования на оккупированных территориях, и из-за того, что подчиненные Гиммлера игнорировали указания Розенберга о проведении более гибкой политики по отношению к местному населению. И совсем уж непонятно, что это за отборная эсэсовская часть, которую нужно срочно отправлять на переформирование. Ни Калашник, ни тем более Казакевич ничего не говорят о том, что «Викинг» недавно вырвался из Корсуньского котла и во время боев под Корсунью располагал лишь 38 танками, среди которых не было ни одного «тигра».
Интересно, что и после окончания апрельских боев, вплоть до начала советского наступления в Белоруссии, разведка 47-й армии продолжала числить дивизию «Викинг» в составе вплоть до начала советского наступления в Белоруссии 23 июня, хотя еще в мае она была переброшена для переформирования в учебный лагерь Хейделагер в Польше.
В своей повести Казакевич предпочел поражение превратить в победу. Тем более, что в свое время за неудачу под Ковелем командованию 47-й армии и 2-го Белорусского фронта крепко попало. Разбираться с ними был послан командующий соседним 1-м Белорусским фронтом К.К. Рокоссовский. Он, правда, пришел к выводу, что сейчас проводить операцию по захвату Ковеля нецелесообразно, и предложил подождать до проведения операции «Багратион». Тем не менее, перед началом этой операции, закончившейся освобождением Белоруссии, восточной части Польши, Литвы и Ковеля, в апреле — мае 1944 года, командующий 2-м Белорусским фронтом генерал П.А. Курочкин и командующий 47-й армии В.С. Поленов лишились своих постов (первый — в связи с расформированием 2-го Белорусского фронта). Они поплатились за неудачу под Ковелем.
Кстати сказать, то место повести Казакевича, где рассказывается, как советская авиация разбомбила в пух и прах места дислокации «Викинга», выявленные группой Травкина, ветераны того сражения, наверное, читали с горькой улыбкой. Как пишет российский военный историк С.И. Михалев, операция по взятию Ковеля «из-за слабого боевого состава 6-й воздушной армии, опоздания с ее перебазированием и неблагоприятных погодных условий проводилась при малоэффективной авиационной поддержке».
Советская сторона оценивала немецкие потери в сражении за Ковель (оно обычно именуется Полесской операцией) в более чем 10 тыс. человек убитыми и пленными, до 100 орудий и минометов, 50 танков, 36 самолетов. Эти данные, несомненно, сильно преувеличены. Потери же 2-го Белорусского фронта в период с 15 марта по 5 апреля 1944 года составили 2761 убитыми и пропавшими без вести и 8371 ранеными и больными. Нетрудно заметить, что вражеские потери в донесениях показаны таким образом, чтобы безвозвратные потери немцев были примерно равны общим советским потерям. Советские же потери, особенно безвозвратные, наверняка занижены.
В своей повести писатель сделал «Викинг» таким, каким он стал лишь к июлю 44-го, когда дивизия, пополненная и перевооруженная, вернулась на фронт и действительно нанесла контрудар, только не на ковельском направлении, а в Западной Белоруссии. Тогда дивизия насчитывала более 17 тыс. человек и располагала порядка 50 «пантерами» и 40 танками других типов (но не «тигров), а также 15 штурмовыми орудиями. И контрудар этот, вопреки тому, что написано в «Звезде», оказался совершенно неожиданным для советских войск и успешным для немцев.
Вот что пишет в своих мемуарах «В походах и боях» бывший командующий 65-й армией генерал армии Павел Батов: «Наступила ночь на 23 июля… В блиндаж почти вбежал полковник Никитин. Свет керосиновой лампы тускло освещал его лицо, и, может быть, потому оно казалось необычно бледным.
— Что случилось?
— Перехвачен радиоразговор командира пятой танковой дивизии СС «Викинг» Галла (в действительности — группенфюрера СС Герберта Гилле. — Б.С.) с командиром четвертой танковой Петцелем. Галл в Высоколитовске, Петцель в Вельске. Готовятся в четыре ноль-ноль нанести по нашим войскам встречные удары и соединиться в районе Клещелей.
Поделиться книгой: