Помоги проекту - поделись книгой:
Можно было ожидать чего угодно, только не этого. Никто не предполагал, что с севера, от Вельска, может назревать такая угроза. Это был просчет нашей разведки. Немцы верно оценили слабость нашего правого фланга.
Контрудар врага преследовал ограниченные цели — вывести высоколитовскую группировку на соединение с бельской. Чтобы ускорить решение этой задачи, генерал Галл открытым клером по радио попросил командира 4-й немецкой танковой дивизии оказать ему помощь» (в повести Казакевича информацию о дивизии «Викинг» передает в эфир открытым текстом группа Травкина).
И своих целей немцы в тот раз достигли, уничтожив советский плацдарм за Западным Бугом и выведя основные силы дивизии «Викинг» в Вельск на соединение с 4-й танковой дивизией вермахта. Вот что пишет П. Батов: «Сто танков с севера и столько же с юга. В этой обстановке не оставалось ничего иного, как сжать основные силы армейской группировки к центру, оставить часть занятой территории, сократить линию фронта и занять круговую оборону. Очень мало времени, чтобы отдать этот приказ войскам. Решаем передавать открытым текстом по радио, маскируя намеченные рубежи обороны одними цифрами кодированной карты. Чтобы не терять драгоценные минуты, приказываю настроить рации всех корпусов на одну волну. Приказ принимают все комкоры одновременно. Иванов тут же докладывает, что потерял связь с 69-й. Этой дивизии необходимо было поставить задачу: оставить плацдарм на Западном Буге и выйти на помощь управлению корпуса. Но как сообщить об этом? Рядом со мной стоял штабной офицер полковник Рондарев.
— Разрешите прорваться на мотоцикле.
Крепко пожал Рондареву руку:
— Спеши, но будь осторожен.
Он умчался на мотоцикле к Западному Бугу. Ему удалось проскочить по не занятым противником дорогам до командного пункта 69-й и передать приказ.
К полудню стало ясно, что северной и южной немецким группировкам удастся соединиться. Оперативной группе командарма пора отходить к Гайновке, чтобы оттуда организовать удар по прорвавшемуся врагу. Шум боя приближался. Но нужно еще доложить обстановку Рокоссовскому. Вместе с Николаем Антоновичем заскочили в машины к телеграфистам. Рокоссовский ответил быстро. Докладываю: «Противник наносит встречный контрудар с двух направлений на Клещели. Штаб армии отведен в Гайновку. Сам с оперативной группой нахожусь и управляю боем на…»
Доклад закончить не удалось. Николай Антонович прервал:
— Немцы!
Через открытую дверь автобуса было видно, как метрах в трехстах среди высокой ржи появилась башня немецкого танка. Ствол пушки развернулся в нашу сторону, и в ту же минуту раздался сильный взрыв. Первый снаряд противник послал в плохо замаскированный грузовик, на котором был смонтирован движок телеграфной установки.
— Все за мной!
Бросаемся к ржаному полю, где у дороги были замаскированы наши «виллисы». Сзади второй взрыв. Телеграфная установка загорелась. К счастью, телеграфисты успели выбежать с нами. «Виллисы» помчались вдоль ржа-ного поля на Гайновку, проскочили буквально в нескольких десятках метров от боевых порядков немецкой танковой части. Спасла густая рожь.
Рассказывали, что командующий фронтом был очень обеспокоен внезапным прекращением переговоров и запрашивал по радио: «Где Батов?» Не получив ответа, выслал в разведку эскадрилью истребителей. Мы видели самолеты, летавшие над районами Клещелей и Черемхи, но летчики наших машин не обнаружили. Нашелся среди них шутник: он доложил с борта самолета по радио своему непосредственному начальнику, что видел по дороге от Клещелей на Гайновку… рассыпанные военторговские тарелки…
24 июля стрелковые корпуса И. А. Гарцева и Д. Ф. Алексеева во взаимодействии с 17-й танковой бригадой разгромили немцев под Клещелями и за два дня боев восстановили прежнее положение войск армии. Враг потерял более 40 танков, до 50 орудий и свыше 5 тысяч солдат и офицеров, но ему все же удалось вывести на Бельск часть боевой техники и штабы соединений. Остальные силы высоколитовской группировки отошли по дороге на Дрогочин».
Командующий 1-м Белорусским фронтом маршал К.К. Рокоссовский также оценил немецкий контрудар против армии Батова как совершенно неожиданный: «Наш правый сосед — 2-й Белорусский фронт несколько поотстал, а 65-я армия, не встречая особого сопротивления со стороны противника, быстро преодолела лесные массивы Беловежской Пущи, вырвалась вперед и тут попала в неприятную историю, будучи атакованной с двух сторон частями двух немецких танковых дивизий. Они врезались в центр армии, разъединили ее войска на несколько групп, лишив командарма на некоторое время связи с большинством соединений. Был такой момент, когда перемешались наши части с немецкими, и трудно было разобрать, где свои, где противник; бой принял очаговый характер.
Невольно вспомнились мне бои конца 1914 года в районе Лодзь, Бржезины. Тогда создалась подобная же ситуация. Окруженный русскими войсками немецкий корпус, выходя из кольца, окружил русские части. Все перемешалось… Мне самому довелось побывать в этом «слоеном пироге» —
…Части и подразделения 65-й армии проявили большую выдержку в столь сложной обстановке. Они быстро занимали круговую оборону, отражали вражеские атаки, стремились пробиться друг к другу. П.
Суровая военная действительность была далека от оптимистической концовки «Звезды»: «Важно было то, что сосредоточившаяся в этих лесах, чтобы нанести удар исподтишка по советским войскам, отборная дивизия с грозным именем «Викинг» обречена на гибель. И машины, и танки, и бронетранспортеры, и тот эсэсовец с грозно поблескивающим пенсне, и те немцы в подводе с живой свиньей, и все эти немцы вообще — жрущие, горланящие, загадившие окружающие леса, все эти Гилле, Мюлленкампы, Гаргайсы, все эти карьеристы и каратели, вешатели и убийцы — идут по лесным дорогам прямо к своей гибели и смерть опускает уже на все эти пятнадцать тысяч голов свою карающую руку». Вероятно, кому-то из коллег Казакевича по военной разведке крепко попало за то, что проморгал дивизию «Викинг».
Но еще интереснее, что между «Звездой» и «В августе 44-го» существует прямая связь. Начальник капитана Алехина и его товарищей подполковник Поляков, бывший профессиональный литератор и журналист, близорукий интеллигент в очках и с характерным заиканием, имеет своим прототипом… Эммануила Казакевича. И сюжет «Звезды» в богомоловском романе присутствует, но в перевернутом виде. У Казакевича — советская разведгруппа пытается найти и находит скрытно сосредоточенную для контрудара вражескую дивизию и ценой своей жизни передает бесценную информацию. У Богомолова — немецкая разведгруппа из бывших советских граждан ищет в тылу скрытно сосредоточенную для наступления танковую армию, но частью гибнет, частью попадает в плен, и задачу не выполняет. Как у Казакевича разведчики убивают после допроса «языков» немцев, чтобы не выдать себя, так у Богомолова немецкая разведгруппа убивает после пыток друга Таманцева Лешку Басоса, шофера Гусева и др. Советская разведгруппа — это три мушкетера — Алехин, Таманцев и Блинов, рыцари без страха и упрека. А противостоящий им «Неман» — это их отражение в кривом зеркале, но отнюдь не карикатурное. Мищенко — двойник Алехина, «амбал» — Таманцева, лейтенант-радист — Блинова.
Да и место действия романа Богомолова, Западная Белоруссия, совпадает с тем регионом, Гродненской и Виленской губерниями, по административному делению царского времени, где проходил июльский контрудар дивизии «Викинг», отразившийся в повести Казакевича.
Но есть у «Августа 44-го» еще одно литературное зеркало. Это — «Август четырнадцатого» Александра Солженицына, опубликованный на Западе незадолго до романа Богомолова. Солженицын рассказывал о бездарном, проигрышном наступлении русских армий на Восточную Пруссию. Богомолов — о блестяще подготовленном и успешном наступлении Красной Армии на Восточную Пруссию 30 лет спустя. Быть может, неслучайно глава немецкой разведгруппы Мищенко предстает перед нами в обличье капитана Красной Армии с характерным южнорусским говором. Солженицын тоже в Красной Армии был капитаном и родился и жил до войны на Юге России.
С! Для того, чтобы добиться такой параллели с романом Солженицына, как мы покажем в одном из следующих очерков, писателю даже пришлось сдвинуть на месяц, с сентября на август 44-го, проведение Мемельской oneрации 1-го Прибалтийского фронта. Но полемика с «Августом» не ограничивается противопоставлением неудачи русской армии в ходе вторжения в Восточную Пруссию в августе 14-го и удачных действий советских контрразведчиков в августе 44-го, обеспечивших успешное вторжение Красной Армии в Восточную Пруссию. Богомолов к тому же заставляет Сталина лично брать на контроль дело «Немана». На самом деле подобных групп у немцев одновременно действовали десятки и сотни, в основном из пленных и перебежчиков. Такие группы засылали едва ли не тысячами. 90 процентов из них или сразу обезвреживались, или сами являлись с повинной. Но немцы делали расчет на те несколько процентов, что уцелеют. И сведения о группе типа «Немана» дальше штаба армии никогда бы не пошли. Но Богомолову нужен был Сталин — чтобы опровергнуть того Сталина, который был у Солженицына, только не в «Августе Четырнадцатого», а в романе «В круге первом». Там Абакумов — жалкий и злобный, крик души которого: «Товарищ Сталин, верните нам смертную казнь!» А Сталин — мрачный диктатор, замышляющий мировую войну. У Богомолова Сталин — мудрый стратег, хорошо разбирающийся в военном деле, а жестокости — удел Берии и Меркулова, в каждом готовых видеть врага, неверно истолковывающих указания вождя. Абакумов же — самый мудрый из сталинских собеседников. У Солженицына смершевцы — палачи, более страшные своим офицерам и солдатам, чем немецким шпионам, мародеры, грабящие на сотни, тысячи, а сам Абакумов — на миллионы рублей. У Богомолова смершевцы — герои-молодцы, лихо расправляющиеся с шпионами, качающие маятник, стреляющие по-македонски (по свидетельству некоторых ветеранов, смершевцы зачастую вообще стрелять не умели). Книга оказалась идеологически очень полезной, оттого и очень охотно переиздавалась в советское время. При том что книга — прекрасная, лучшее, что написал Богомолов, замечательно передающая быт войны, и без какой-либо неправды. А все равно рождает миф!
Богомолову очень органично удалось сочетать правду о войне с увлекательным детективным сюжетом и благородными героями в стиле трех мушкетеров. В советское время роман многократно переиздавался, получив официальное признание. Действительно, на первый взгляд, содержание «Момента истины» сводится к тому, что наши герои контрразведчики обезвреживают группу германских шпионов из числа предателей Родины. При этом показано, как хорошо воевала Красная Армия в августе 44-го, и как здорово работал «Смерш». Критик Игорь Дедков как-то заметил в дневнике при чтении романа Богомолова: «Смерш» — смерть шпионам» — какой-то романтик придумал это название, хотелось пугать и угрожать сразу — одним названием. Эта патетическая романтика есть, значит, всюду». Возможно, Игорь Александрович не знал, что название военной контрразведки придумал сам Сталин. Роман «Момент истины» как раз и показывает романтику труда контрразведчика. Смертельное манит.
Но при внимательном чтении в романе обнаруживается скрытый подтекст, позволяющий предположить, что к Советской власти Богомолов относился совсем не так положительно, как это казалось самой власти. Правду о войне — о громадных потерях Красной Армии, о страданиях мирного населения, мы узнаем исключительно из писем и упоминаемых событий. Все же, что относится к основному сюжету, в том числе и цитируемые секретные документы, от начала и до конца придуманные писателем, сознательно или бессознательно гиперболизированы. Богомолов дает понять читателю, что перед ним — красивая сказка, имеющая не так уж много общего с действительностью. Так, в документах упоминается 91-я армия, тогда как нумерация советских армий заканчивалась на 70. Масштаб чрезвычайной операции по поимке группы «Неман» впечатляет, но ничего такого не могло быть на самом деле. Невозможно представить себе, например, чтобы каждый пятый из 200 грузовиков, предназначенных для блокировки Шиловичского леса, был оснащен радиостанцией. Радиостанций остро не хватало, ими даже не все танки оснащались, а только командирские. Не могли все многочисленные команды для операции доставляться самолетами, да еще в течение суток — для этого пришлось бы задействовать едва ли не всю транспортную авиацию. И совсем гротеском выглядит документ с жалобой на отсутствие котлового довольствия у служебных собак. Фантастичен и «немецкий Джеймс Бонд Мищенко, который ухитряется одновременно служить Чан Кайши и японцам, люто враждовавшим друг с другом, и представлять одновременно все группы эмиграции в Маньчжурии.
В то же время впечатляет картина расцвета частной торговли в западнобелорусской Лиде, причем по отношению к ней автор использует редкое в советской литературе слово «предпринимательство». Правда, Таманцев замечает провидчески, что скоро всю эту лавочку прикроют. Богомолов уважительно пишет о немцах, которые сотни верст несли, выходя из окружения, своих тяжелораненых товарищей. Герои романа с презрением говорят о власовцах, плюют на их трупы. Но эти «власовцы» одеты в эсэсовскую форму, а так экипировались обычно палачи из зондеркоманд, на две трети состоявших из советских граждан. И, наконец, последнее. В цитируемых в романе «документах» немало филиппик против бойцов польской Армии Крайовой, подчинявшейся польскому правительству в изгнании. Да и сами смершевцы отзываются о них соответствующе (а разве могло быть по-другому?). Но при этом капитан Алехин с одобрением относится к тому, что пани Гролинская открыто держит на стене портрет Пилсудского. А муж пани Гролинской, тюремный надзиратель, героически погиб в сентябре 39-го, бросившись с гранатой под немецкий танк. Богомолов заставил его погибнуть тогда, прекрасно понимая, что в советском плену пана Гролинского ждала Катынь (точнее, поселок Медное в Тверской области, где расстреливали польских полицейских и тюремщиков).
Катынская трагедия в зеркале анархического гуманизма
Катынская тема продолжает оставаться одной из центральных тем российско-польского историко-культурного диалога. В статье о. Якова Кротова о Катыни (http:// www.grani.ru/opinion/rn.136031.html) польской патриотической интерпретации этой трагедии противопоставляется ее оценка с позиций некоего анархического гуманизма. Сама эта статья поражает массой утверждений, очевидно противоречащих действительности. Начнем с беспрецедентной секретности. Нацисты тоже секретили истребление евреев, и почти все население Германии было убеждено, что евреев не убивают, а отправляют на поселение далеко на Восток. Но сохранить в тайне убийство миллионов гораздо труднее, чем убийство десятков тысяч. Поэтому на Нюрнбергском процессе были и документы, и свидетели. Насчет же того, что НКВД уничтожало свидетелей Катыни… Да, Ивана Кривозерцева действительно убили в Лондоне, хотя совершенно непонятно, почему его надо считать главным свидетелем, ведь он не был очевидцем расстрела (http://www.krotov.info/libr_min/rn/mackiew4. html). Зато бургомистра Смоленска Бориса Меньшагина оставили в живых. Он отделался ГУЛАГом. Также уцелело подавляющее большинство тех, кто организовывал и непосредственно исполнял катынское преступление, умерли своей смертью, а некоторые благополучно дожили до конца 80-х — начала 90-х, когда в СССР это преступление начали по-настоящему расследовать. Тем более, что о причастности Советского Союза к катынскому преступлению уже в первые послевоенные годы были обнаружены бесспорные доказательства. Важнейшим из них стали списки офицеров, составлявшиеся их немногими уцелевшими товарищами в Козельском лагере. Позднее лица, которых забирали в один и тот же день сотрудники НКВД весной 40-го, оказались в одной и той же из катынских могил. На основе этого и других доказательств на слушаниях в Конгрессе США в 1948 году был сделан однозначный вывод о том, что катынское преступление — дело рук Советов (http://katyn.ru/?go=Pages&file=print&id=277).
Многолетний редактор журнала «Новая Польша» Ежи Помяновский действительно предположил, что Сталин мог желать афишировать Катынь, если бы его союз с Гитлером сохранился, а он, дескать, желал сохранения такого союза. В данном случае польский историк и публицист пошел вслед за некоторыми российскими историками, утверждавшими, что Сталин то ли сообщил, то ли собирался сообщить Гитлеру о расстреле польских офицеров, чтобы порадовать союзнику и заслужить его полное одобрение. Но Сталин все-таки не был идиотом, каким его иногда представляют, и никогда не собирался давать столь мощное средство шантажа. Ведь немцы вполне могли бы допустить утечку сведений о Катыни в нейтральной прессе и в 40-м, и в 41-м, и как бы тогда выглядел Советский Союз в глазах тех же Англии и США! Но Сталин никакого союза с Гитлером заключать не собирался, а собирался напасть на него, причем первый раз — еще летом 1940 года. Еще в конце февраля этого года он приказал считать Германию главным вероятным противником. В этой связи и было принято Политбюро 5 марта решение о расстреле польских офицеров. Здесь была вполне рациональная цель — не отдавать польских офицеров в руки польского правительства в Лондоне, что непременно пришлось бы сделать в случае, если бы началась советско-германская война. Польские офицеры не питали симпатий к СССР и коммунистам, и созданная ими новая польская армия послужила бы препятствием к советизации Польши, которую предполагал осуществить Сталин. В то же время, полное истребление польской интеллигенции отнюдь не входило в сталинские планы. Мер к этому не предпринималось ни в 1940–1941 годах, ни после Второй мировой войны. Требовалось лишь заставить основную массу интеллигентов служить коммунистической власти в Польше.
Сравнение Катыни с польским преступлением против евреев в Едвабне некорректно потому, что оно было осуждено в Польше на высшем государственном уровне и признано преступлением против человечности, тогда как российская сторона до сих пор отказывается признавать в качестве такового преступления Катынь. По меньшей мере странным выглядит утверждение о. Якова Кротова о том, что «возмущение Катынью не помешало польским властям (и польским интеллектуалам) видеть в Путине деспота, но деспота, который необходим для России, видеть в деспотизме Кремля средство обуздать русский бунт. Возмущение Катынью не мешает полякам посылать своих солдат и офицеров в Афганистан и Ирак. Значит, они так ничего и не поняли о человеке, о свободе, о государстве, и у себя в стране, у себя в семье, у себя в религии они не преодолели заразы, которая породила нацизм и большевизм, — заразы насилия. Сталинская вертикаль ничем не отличается от нынешней». В цитируемой им статье Ежи Помяновского ничего подобного не содержится (http:// katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=905). Ни на какое заявление польских властей о. Яков Кротов не ссылается, да и трудно представить, чтобы кто-то из представителей польского правительства назвал бы российского президента деспотом, пусть даже необходимым для России. Если же такое утверждение и допустил в действительности кто-то из польских публицистов, то приписывать такую позицию польским интеллектуалам в целом все равно было бы некорректно. Что же касается противопоставления Катыни посылке польских войск в Ирак и Афганистан, то кроме Варшавы свои войска в эти «горячие точки» направили еще десятки стран мира. И из осуждения катынского преступления, сталинизма и нацизма совсем не следует вывод о необходимости торжества ненасилия. Ведь та же нацистская Германия была сокрушена только в результате колоссальных военных усилий союзников по Антигитлеровской коалиции. А в падении коммунизма немаловажную роль сыграло поражение СССР в «холодной войне».
Непонятно и сделанное автором статьи утверждение об отсутствии в фильме Анджея Вайда о Катыни гуманизма, поскольку в нем преобладает государственническая, национальная, патриотическая традиция. Но одно другому не противоречит. Можно быть гуманистом и одновременно — польским, русским и любым другим патриотом. И у Вайды советскую политику в отношении поляков осуждают также и честные люди в рядах Красной Армии.
Кто вы, Владимир Богомолов?
Скандал, который разразился в московских литературных кругах в прошедшем 2005 году, заставил нас во многом по-иному взглянуть на жизнь и творчество писателя Владимира Богомолова, но и на советскую военную прозу в целом, а также на время действительного появления в нашей стране постмодернизма. Благодаря скрупулезному расследованию, предпринятому корреспонденткой «Комсомольской правды» Ольгой Кучкиной, выяснилось, что автор «Момента истины (В августе 44-го)» был совсем не тем человеком, за которого выдавал себя большую часть своей жизни, а вся его военная проза — отнюдь не отражение лично пережитого на войне, а бурный полет фантазии, опирающийся как на литературные источники и архивные документы, так и на рассказы друзей-фронтовиков (см. статьи О. Кучкиной: Комсомольская правда, 2004, 28 декабря; 2005, 24 февраля; 6 апреля; 13 сентября; позиция ее противников, выступающих за сохранение основных положений мифической биографии Владимира Богомолова, см.: Комсомольская правда, 2005, 6 апреля; Литературная газета, 2005, № 16; Литературная Россия, 2005, № 15). Наиболее полный вариант своего исследования о Владимире Богомолове Ольга Кучкина опубликовала в № 1 журнала «Нева» за 2006 год под названием «Момент истины» Владимира Богомолова». Она также опубликовала роман «В башне из лобной кости» (Дружба народов, 2008, № 1), где в художественной форме запечатлены ее попытки выяснить истинную биографию Владимира Богомолова, а в образе художника Василия Ивановича Окоемова легко узнается автор «Ивана» и «Момента истины».
Какова же подлинная биография знаменитого писателя?
Во-первых, Владимир Осипович Богомолов — это фактически всего лишь литературный псевдоним. «Девичьей», так сказать, фамилией писателя была Войтинский. Его отец, известный юрист, профессор Ленинградского университета, Иосиф Савельевич Войтинский, еврей, родившийся в Петербурге в 1884 году, специалист по трудовому праву, в 1940 году был арестован в Москве. В тюрьме он тронулся рассудком. 8 октября 1940 года Иосиф Савельевич был приговорен к принудительному лечению. Его обвинили по статьям 58-8 (Террор и террористические намерения — «Совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации») и 58–11 (Создание антисоветской организации — «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой», т. е. главой о государственных преступлениях). И.С. Войтинский был помещен в Казанскую специальную психиатрическую больницу и там скончался 26 января 1943 года, согласно данным «Книги памяти Татарстана».
Володя был внебрачным сыном Иосифа Савельевича, у которого была другая семья. Но он дал сыну свою фамилию и вплоть до ареста виделся с ним, помогал ему и его матери. Ольга Кучкина выдвинула гипотезу, что Володя мог встречаться с отцом, когда в годы войны был в эвакуации в Татарстане в годы войны, и тяжелое впечатление от этой встречи могло повлиять на его решение придумать свою биографию. Владимир Иосифович в кон-це жизни уже никого не узнавал. Такая встреча, впрочем, кажется крайне маловероятной. У нас также нет никаких сведений о том, знал ли Володя Войтинский о времени и обстоятельствах смерти своего отца, равно как и то, что Иосиф Савельевич в тюрьме тронулся умом. Но о его аресте он наверняка знал.
Но даже не трагическая судьба отца, а гораздо более благополучная, хотя тоже очень не простая биография родного дяди, видного экономиста Владимира Савельевича Войтинского (Vladimir Woytinski) навсегда закрыли бы будущему автору «В августе 44-го» дорогу к службе в органах разведки и контрразведки. Дядя, родившийся в 1885 году, был видным большевиком, но еще до революции разочаровался в ленинской партии, перешел к меньшевикам, подружился с Церетели, после захвата большевиками власти в России участвовал в неудавшемся походе казаков генерала Краснова на Петроград, был арестован, два месяца провел в Петропавловской крепости, затем эмигрировал в Грузию, был дипломатическим представителем меньшевистского правительства Грузии в Европе, а в 1921 году, после того, как Красная Армия оккупировала Грузию, эмигрировал в Германию, Швейцарию и США. Там Владимир Савельевич сделал успешную карьеру, стал советником президента Франклина Рузвельта по социальным вопросам, признанным специалистом в области экономической статистики, и тихо и мирно скончался в почете и достатке в 1960 году. Племянник Володя, родившийся в 1924 году (а не в 1926-м, как утверждал он после того, как превратился в популярного писателя), знаменитого дядю никогда не видел. Тем не менее, с такой родословной ни о каком «Смер-ше» мечтать, разумеется, не приходилось. Туда он мог попасть только в качестве клиента местных костоломов, которые бы выбивали из него признание: «Говори, гад, какое задание ты получил от своего дяди». Но непосредственной причиной изменения фамилии, как можно судить по обнаруженным Кучкиной материалам, послужило не родство с «врагами народа», а еврейский вопрос. Дело в том, что Володя происходил не из русских и украинских крестьян, как утверждал впоследствии, а из чистокровных, беспримесных евреев. Писатель Богомолов утверждал впоследствии, будто его мать была украинкой. На самом деле, как выяснилось в ходе расследования «Комсомольской правды», Надежда Павловна Тобиас украинскую фамилию Богомолец получила по первому мужу, советскому дипломату, с которым вместе была в командировке во Франции. А ее отцом был известный еврейский адвокат из Вильно Пинхус Беркович Тобиас. Она же сама до войны работала машинисткой в редакции «Знамени», так что была вхожа в литературные круги и к тому же дружила с семьей наркома здравоохранения Семашко.
В общем, фамилия Войтинский была неудобна во всех отношениях, — и национальность не та, и отец с дядей из «врагов народа», но поменял ее Володя только после войны, в период борьбы с «безродными космополитами» — стал Богомольцем по матери. А в Богомолова превратился в 1958 году, когда опубликовал «Ивана» — эту повесть лучше всего было публиковать под русской фамилией, да и фамилия Богомолец в государственно-атеистической стране воспринималась бы, наверное, как вызывающий псевдоним. И когда уже в новой жизни кто-то из старых знакомых называл его Войтинским, он от таких людей бежал, как от невесть откуда взявшихся привидений.
Повторю, что с такими родственными связями в «Смерш» Владимир Иосифович Войтинский мог попасть только в качестве подозреваемого, из которого попытались бы сделать американского шпиона, по принципу: «Говори, сука, какое задание дал тебе твой дядя-контрреволюционер, матерый резидент американской разведки!»
Словом, я думаю, Богомолов мог написать о себе так же, как написал в романе о фигуранте чрезвычайного розыска немецком разведчике Мищенко: «Владимир Иосифович Войтинский, он же Богомолец, он же Владимир Осипович Богомолов».
Но столь же недостоверным, как и начало биографии, была и версия военных лет писателя, изложенная им самим. Друг Богомолова Леонид Николаевич Рабичев, офицер-фронтовик, в войну получивший два боевых ордена — Отечественной войны 2-й степени и Красной Звезды, бывший командир взвода связи, в мирное время ставший талантливым художником и поэтом, по впечатлению Ольги Кучкиной, «светлый, добрый человек, поведал ей правду об авторе «Момента истины»: «Богомолов? Ну, он же фантазер!.. Мы познакомились в 1947 году. Тогда у него было две фамилии: Войтинский и Богомолец. Нас свел его близкий школьный друг Алексей Штейман, позднее известный художник-монументалист, женатый на Эрне Ларионовой, с которой был знаком я. Володя Войтинский-Богомолец ходил в 1946–1947 годах в литобъединение при журнале «Октябрь» и жил на Арбатской площади в доме, которого теперь нет. Там строили метро, было шумно, и он искал место, где писать. Я представил его своему знакомому профессору-американисту, и Володя жил два лета у него на даче. Там он впервые женился — на Светлане Суворовой, которая родила ему сына Александра, почему-то отец заставил его позже переменить имя на Иван. А с июня по сентябрь 1948 года я жил у себя на даче, а Володя жил у меня в квартире. В 1949 году он начал писать повесть «Иван» и все время расспрашивал меня про войну, а я ему рассказывал. Так что в его произведениях — моя война. И особенно — в «Августе сорок четвертого…». Там мой путь, путь моей армии. И там свыше ста моих личных писем, которые я отдал ему для работы. Это уж потом он проехал по моему маршруту: Смоленск — Минск и так далее, чтобы все увидеть своими глазами. В чем его сила — в точности и систематике… Он придумал себе биографию. Командир отделения, помкомвзвода, ордена, медали — ничего этого не было. Он и в Союз писателей не вступал, поскольку надо было заполнять анкету. Есть воспоминания Бориса Васильева, как он вместе с Василем Быковым приходили в гости к Богомолову. Васильев пишет, что, когда заходила речь о войне, Богомолов молчал, улыбался и предлагал очень вкусные закуски. Не знаю, было это при второй жене или при третьей. Он любил женщин и пользовался у них успехом. Васильев считал, что он молчал, потому что у него была слишком тяжелая война. Я же говорю, он — фантазер. Он был талантливый человек. Он начал писать про войну и отождествил себя со своими героями. Он сочинил себя. Имеет человек право сочинить себя! Я считаю, что это подвиг — сочинить человека!» По словам Рабичева, Богомолов подробно расспрашивал его о войне, грустно вздыхал: «Вот ты воевал…»
Одна из одноклассниц Володи Войтинского, Анна Борисовна Пахомова, вспоминала в «Комсомолке»: «Он с детства был с некоторыми отклонениями. При этом очень способный, эмоциональный и резкий. Блестящий математик. Превосходно знал историю. По своим способностям был выше всех нас». В беседе со мной все это Анна Борисовна подтвердила, особенно упирая на трусость Володи Войтинского, а также на частые избиения им матери и сестры. По словам Анны Борисовны, они вместе с Холодов-ской, можно сказать, спасли его мать и сестру от голодной смерти в эвакуации, всячески помогая им после его исчезновения, но в ответ так и не дождались от него ни слова благодарности. Вероятно, Войтинский-Богомолов искренне верил в собственную исключительность, и поэтому считал, что родные и друзья должны всегда и во всем помогать ему, не требуя ничего взамен.
По опубликованному там же свидетельству художницы Наталии Георгиевны Холодовской, знавшей Богомолова до войны, и одной неназываемой по имени его одноклассницы, после ареста отца у Володе случился нервный срыв, и он попал в психиатрическую лечебницу. По словам Холодовской, «видимо, с тех пор он и состоял на учете. За ним всегда водились странности, он всегда был очень нервным. Если не знал урока, мог выскочить из-за парты и выбежать из класса. У него было даже прозвище Пробка… у него была справка, по которой в армию не брали».
Также одноклассники Войтинского, люди, учившиеся в одной с ним московской школе, свидетельствуют, что он никак не мог пойти на фронт в 1941 году, так как вскоре после начала войны был эвакуирован вместе с матерью и старшей сестрой Катей в Татарстан, в Бугульминский район, где находился по крайней мере до поздней осени 1942 года. И удалось найти документальное доказательство этого. Из Центра розыска и информации Общества Красного Креста в редакцию «Комсомолки» поступило следующее сообщение:
«Сообщаем, что по материалам картотеки на лиц, эвакуированных во время Великой Отечественной войны, находящейся в нашем Центре, значится: Войтинский Владимир Осипович, год рождения — 1924, национальность — русский, до эвакуации проживал по адресу: Москва, ул. Фрунзе, д. 13, кв. 9… эвакуировался 26 июля 1941 г. в Татарскую респ., Бугульминский р-н, с. Бирючевка». В архивах того же Центра нашлась и карточка эвакуированного, заполненная лично Владимиром Осиповичем Войтинским 15 мая 1942 года (национальность там указана «русский»). Он писал, что проживает в Татарской республике, в селе Бирючевка и работает в колхозе «Новый мир» (позднее Богомолову не раз довелось печататься в одноименном журнале).
В фальсифицированном военном билете Богомолова утверждалось: «Апрель 1942 г. — ранение и контузия. По июль 1943 г. — госпиталь в Бугульме (Татарская АССР)». На самом деле в Бугульминском районе будущий писатель был в эвакуации. И совершенно невероятно, чтобы, будучи раненным на фронте, он попал в госпиталь, находящийся в том же самом районе, куда он прежде был эвакуирован.
Неслучайно писатель при жизни запрещал публиковать интервью с ним. Ведь было очень трудно помнить все придуманные детали биографии. По этой объективной причине между рассказанным в разное время разным журналистам неизбежно возникали непримиримые противоречия. Зато после смерти писателя многие опубликовали изложение своих бесед с ним. Я решил почитать эти интервью, и обнаружил там немало интересного.
Так, полностью вымышлен, естественно, эпизод первого боя Владимира Богомолова. Вот что он рассказывал своему другу писателю Николаю Черкашину: «Осенью сорок первого я пятнадцатилетним пацаном (добавил себе два года) ушел на Калининский фронт. С трехлинейкой. Попали мы под минометный обстрел. Октябрь. Мерзлая пашня. Нас накрыло прицельным залпом — сразу одиннадцать убитых. Рядом лежит боец, ему осколком вспороло сквозь шинель живот, и он собирает, впихивает в себя кишки. Я — пацан, мне страшно. Ищу глазами командира. Только он знает, что делать. Приподнял голову — лейтенант лежит впереди меня, ползу к нему поближе и вижу: полчерепа снесено. Что делать? Вот когда страшно-то стало…» (Российская газета, 2004, 14 января). Если присмотреться, очень уж этот рассказ литературен. Во многом напоминает «Тихий Дон»: эпизод с офицерами, погибшими в Первую мировую войну от артиллерийского обстрела. Там тоже лежат люди, у которых полчерепа снесено осколком. А у одного из казаков после бомбардировки из разорванного живота вываливаются кишки. Думаю, что впечатлительный Владимир Осипович начитался шолоховско-крюковского романа и пережил созданные художественной фантазией картины ужасов войны как собственный личный опыт.
Правда, есть и другая, также исходящая от Богомолова, версия начала его трудовой жизни. Будто бы он, чтобы помочь матери и сестре, бросил школу и с 1938 по 1941 год работал матросом-мотористом в Азово-Черноморском «Рыбтресте». Это роднит Богомолова с одним из его любимых героев, Таманцевым, но к реальной биографии писателя отношения тоже не имеет.
Богомолов представлял себя крестьянским сыном, почему-то стыдился своих интеллигентных родителей, любил повторять: «И я, как крестьянский сын, думаю: на хрен мне это надо». И еще любил повторять: «Культурки не хватает!» Это должно было возвысить его — такое трудное детство, недостаток образования, а стал знаменитым писателем! Владимир Осипович создал легенду о том, что воспитал его дед со стороны матери, Георгиевский кавалер, будто бы в возрасте 25 лет отправившийся на русско-японскую войну. Этот обман остроумно разоблачила Ольга Кучкина. Она указала, что Надежда Тобиас была 1887 года рождения. Не мог же дед писателя стать отцом в возрасте семи лет! Науке такие чудеса все-таки неизвестны.
Надо заметить, что Богомолов варьировал свою биографию. В его военном билете, где записи наверняка сделаны с его слов и, как показало расследование Кучкиной, ничуть не отражают его реальную биографию, говорится: ««Июль — октябрь 1941 г. — курсант Воздушно-десантной школы». А вот Николаю Черкашину писатель говорил: «Старшие ребята, им было лет по 17, позвали служить меня в противопожарный полк МПВО — местной противовоздушной обороны, он в Филях стоял. Прибавил два годка, взяли. А осенью сорок первого двинули нас на Калининский фронт…»; еще по одной версии, попавшей и в опубликованные богомоловские биографии, он вообще был сначала сыном полка (возможно, повлияла знаменитая катаевская повесть?). Потом Владимир Войтинский, согласно записям в военном билете, якобы «с ноября 1941 г. по апрель 1942 г. — командир отделения разведки 6-го гвардейского Воздушно-десантного полка».
Странички из богомоловского военного билета были опубликованы в «Литературной газете» как доказательство того, что он действительно воевал. Но как доказали ответы из Министерства обороны и из Военно-медицинского музея, присланные в «Комсомольскую правду», в армии Богомолов не служил и на фронте не был. Публикация этих документов в «Комсомольской правде» вместе с процитированной выше справкой Центра розыска и информации Общества Красного Креста заставили умолкнуть скептиков, сомневавшихся, что писатель действительно выдумал свою биографию. Вот эти документы: «В архивных документах госпиталей, располагавшихся в г. Бугульме (Татарская АССР), сведений о лечении Богомолова (Войтинского) Владимира Иосифовича (Осиповича) за 1942–1943 гг. не имеется… В общем алфавитном учете (неполном) раненых и больных, лечившихся в госпиталях в период Великой Отечественной войны, Богомолов (Войтинский) Владимир Иосифович (Осипович) не значится. Материалов, касающихся лично Богомолова (Войтинского) В. И. (О.) в фондах музея нет»; 6-й гв. воздушно-десантный… полк 1-й гв. воздушно-десантной дивизии был сформирован 13.12.42 г. на базе 9-й гв. воздушно-десантной стрелковой бригады. 9-я гв. воздушно-десантная бригада была сформирована в августе 1942 г…. и в состав действующей армии не входила» (т. е. полк был сформирован значительно позже того времени, когда Богомолов якобы командовал там взводом разведки); «В картотеках по учету офицерского состава, по учету политсостава и по учету награжденных В. О. Богомолов, В. И. Войтинский, В. И. Войтинский-Богомолец не значится. Личного дела офицера В. О. Богомолова (Войтинского) на хранении в архиве не имеется». Также не числится Войтинский-Богомолец в архивах войск НКВД ни солдатом, ни офицером.
Теоретически можно допустить, что Богомолов все-таки был призван в армию в конце 1942 или в начале 1943 года, затем стал сотрудником «Смерша», а потом и МГБ, и из-за этого в дальнейшем чекисты почистили архивы. Но не верится, что смогли подчистить так, что вообще никаких следов не осталось — ни о ранениях, ни о наградах. Да и с той справкой, которая, судя по ряду свидетельств, была у Владимира Осиповича, на службу в органы точно не брали, не говоря уже о политически неблагонадежных родственниках. Так что напрашивается вывод, что в армии Войтинский-Богомолов вообще не служил.
Столь же фантастичен, как многое другое из того, что сообщал о себе Богомолов, рассказ одному из интервьюеров, о том, как он чуть не стал Героем Советского Союза за форсирование Днепра. Будто бы Владимир Осипович, юный лейтенант, уже сидел со своими бойцами в лодке, которая первой отплыла от советского, восточного берега, а значит, первой должна была достичь западного, немецкого берега. А бойцам, первым форсировавшим Днепр, согласно приказу Верховного, полагалась Звезда Героя. Но из уже отчалившей лодки Богомолова вынуло начальство. Оказывается, кто-то из штаба полка ухитрился утопить в Днепре сейф с секретными документами и Владимира Осиповича, как лучшего в полку пловца, попросили поднять сейф. Он нырял-нырял, простудился, но сейф в конце концов достал (Иванов Н. В декабре двух тысяч третьего
Согласно военному билету, 12 января 1944 года будущий писатель был вторично ранен. Богомолов рассказывал, что его, раненого, извлекли из заваленного блиндажа с шестиметровой глубины. После окончания войны его будто бы откомандировали на Дальний Восток. Затем на Украину для борьбы с бандеровцами… А приказом от 29 ноября 1949 года лейтенант контрразведки В. Войтин-ский уволен в запас. Но сам Богомолов не раз уверял (и писал об этом в автобиографических заметках), что закончил военную службу капитаном. А арестован, как рассказывал, был в 1950 году, и не на Украине, а в Берлине. Но об этом чуть ниже.
Кстати, число ранений и наград Богомолов в беседах с разными корреспондентами варьировал. Кучкиной он в свое время говорил, что пять раз лежал в госпитале, был четырежды награжден. А иногда говорят о шести наградах. Правда, никто и никогда этих наград в глаза так и не видел!
В жизни Богомолова есть неразгаданная пока тайна. Никто из знавших его и никакие документы пока не могут подтвердить, где будущий писатель находился в 1943–1945 годах. Рабичеву он говорил, что был в конце 1942 года призван в войска НКВД, но пробыл там очень недолго, так как был арестован за неудачно рассказанный анекдот и провел 13 месяцев в тюрьме, где его сильно били по голове, и он вышел из тюрьмы со справкой об инвалидности. Но и эта версия с тюрьмой доверия не вызывает. Провинившегося подобным образом солдата скорее отправили бы в штрафбат, чем в тюрьму, а историю с анекдотом посчитали бы ловким способом уклониться от фронта. А вот принимая во внимание психическое заболевание Богомолова, я вполне могу допустить, что он на длительный срок оказался в психиатрической больнице. А, может быть, болезнь обострилась в результате потрясения от смерти отца (если он каким-нибудь образом об этом узнал, что, однако, маловероятно). А легенда о побоях в тюрьме, скорее всего, понадобилась Богомолову для того, чтобы объяснить Рабичеву, почему он получает пенсию по инвалидности. Впоследствии, придумав себе военную биографию, писатель инвалидность объяснял ранением в голову или тяжелой контузией.
Никаких архивных документов в романе «В августе 44-го (Момент истины)» на самом деле нет. Богомолов честно писал собиравшемуся публиковать роман главному редактору «Юности» Борису Полевому еще 4 марта 1971 года:
«Все события и персонажи детектива «Убиты при задержании…» (название условное) вымышлены; архивными материалами или закрытыми источниками при работе над повестью я не пользовался; все «оперативные документы» сочинены, но так же, как и события, привязаны к конкретной исторической обстановке.
Что касается деятельности контрразведки и военных вопросов, то в повести нет ни одного момента или специального термина, которые не упоминались бы в открытой советской печати (например, главы «Оперативные документы» построены в основном на терминологии из документов сборника «Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945», М., 1968).
Я реально представляю себе трудности цензурного характера, которые могут возникнуть при сдаче рукописи в печать, поэтому вместе с окончанием повести мною будет представлена в редакцию пространная многостраничная справка — подробный перечень всех книжных и периодических изданий с указанием страниц, где упоминаемые мною обстоятельства или термины «расшифровываются» и описываются».
И такой перечень постраничных источников действительно был представлен в цензуру, которая в конце концов вынуждена была разрешить публикацию романа.
В том же письме Полевому Богомолов писал: «В советской художественной литературе, к сожалению даже у талантливых авторов («Июль 41 года», «Горячий снег», «Мертвым не больно», романы К. Симонова), офицеры контрразведки — образы исключительно отрицательные, негативные. В неверном представлении уважаемых писателей, а затем и в созданном этими произведениями представлении многих миллионов читателей офицеры контрразведки — подозрительные перестраховщики, люди неумные, ограниченные, а то и просто трусливые.
Между тем все четыре года войны офицеры военной контрразведки самоотверженно выполняли опасную, сложную и крайне ответственную работу, от которой нередко зависели жизни тысяч людей, судьбы целых операций (что я и стремлюсь показать в своей повести). Тысячи офицеров контрразведки героически погибли на фронтах Отечественной войны; многим из них, например старшим лейтенантам П. А. Жидкову (1-й Украинский фронт), Г. М. Кравцову (1-й Белорусский фронт), М. П. Крыгину (Сей-синский десант), посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Начальник Управления особых отделов всей Красной Армии Михеев — единственный (в Отечественной войне) руководитель целого рода войск, который погиб на поле боя, отстреливаясь до последнего патрона. Кстати, он прилетел в Прилукское окружение по собственной инициативе, когда положение уже было безнадежным, отдал свой самолет для вывозки раненых и секретных документов и погиб, пытаясь спасти командующего фронтом Кирпоноса и секретаря ЦК Украины Бурмистенко.
Кто знает о Михееве, о Крыгине, Кравцове и Жидкове? Очень немногие — из редких и коротких юбилейных публикаций в научно-исторических журналах. А в художественной литературе прочно утвердился стереотип «особиста», «особняка» — человека недалекого, подозрительного и трусливого.
В своей повести я стремлюсь реалистически показать трудную, самоотверженную работу армейских контрразведчиков на фронте и не сомневаюсь, что люди, которые должны будут санкционировать публикацию этого детектива, не меньше, чем я или редакция журнала «Юность», заинтересованы в появлении в нашей литературе положительных образов офицеров советской контрразведки».
Позднее, в начале марта 1974 года, то же самое Богомолов писал в Главлит: «Все события и персонажи романа «Возьми их всех!..» («В августе сорок четвертого…») вымышлены (кроме упоминаемых в главе 56-й, «В Ставке ВГК»), однако для создания иллюзии достоверности привязаны к конкретной исторической обстановке и подлинному положению на фронтах в середине августа 1944 года.
Никакими неопубликованными архивными материалами, никакими закрытыми источниками, консультациями или советами специалистов в работе над романом я не пользовался. Все действия и специальные термины, упоминаемые или описанные в романе, многократно упоминаются или описаны в открытой советской печати.
При публикации моих предыдущих произведений четырежды имели место необоснованные изъятия Главлитом отдельных фраз и абзацев (я пишу «необоснованные» потому, что при последующих неоднократных публикациях этих самых произведений все четыре цензурные купюры восстанавливались в тексте и не вызывали ни у кого никаких возражений или сомнений). Поскольку эти изъятия, как мне объяснили, имели место только потому, что у цензора не оказывалось под рукой упоминания в открытой печати какого-либо специального термина или действия, прилагаю составленную мной справку с указанием упоминания специальных терминов и действий в открытой советской печати».
Весьма характерно, что ни в одном из этих писем Владимир Осипович ни разу не-упоминает, что когда-либо служил в органах военной контрразведки или что сталкивался с ними на фронте, и вообще не упоминает, что воевал. А ведь все эти обстоятельства могли бы только расположить к нему военных и гэбэшных цензоров.
Насчет же Анатолия Николаевича Михеева Богомолов добросовестно заблуждался. Он был начальником Управления Особых отделов Красной Армии только в период с 23 августа 1940 года и по 19 июля 1941 года, а с 19 июля был начальником Особого отдела Юго-Западного фронта и оставался на этом посту вплоть до своей гибели в Киевском «котле» 23 сентября 1941 года. Так что на Юго-Западном фронте он оказался не по собственной инициативе, а по приказу, и задолго до того, как войска фронта попали в окружение (это произошло только в середине сентября).
Богомолов прямо писал, что его роман — это «идеологическая легенда». В телеграмме начальнику Главного разведывательного управления Министерства обороны генералу армии П.И. Ивашутину Богомолов утверждал: «Это не документальное произведение, а специально разработанная художественная идеологически направленная реабилитационная легенда, задача которой задействовать в сознании многомиллионного читателя сугубо положительные образы особистов, подвергавшихся многие годы диффамации и очернению». А консультант ЦК КПСС И.С. Черноуцан относительно главы, где изображен Сталин, заключил: ««Все акценты расставлены необычайно точно». Позднее, в эпоху перестройки и десталинизации, многие литературные критики и публицисты стали утверждать, что Богомолов издевался над вождем, разоблачая культ личности. В частности, говорили о том, что Сталин показан человеком, ничего не сведущим в делах разведки, а созданная им система демонстрирует свою неэффективность, когда для поимки группы из трех-четырех человек бросаются тысячи людей и сотни единиц техники, а в итоге задачу выполняет группа контрразведчиков из четырех человек. Однако…
В написанной Богомоловым «Истории публикации романа» есть раздел «Возвращаясь к военному прошлому» где утверждается:
«Я не испытывал никакого пиетета к ведомствам, я их не боялся, потому что свою «школу страха» прошел во время войны. Я три раза на войне оказывался в эпицентре чрезвычайных происшествий, фигурантами которых были мои подчиненные. Причем это были тяжкие по военному времени происшествия, о которых докладывалось в восемь-десять адресов, включая не только командование фронтом, но и Генеральный штаб в Москве, главного военного прокурора и прочее. Это были серьезные вещи, серьезные чрезвычайные происшествия, за которые грозил военный трибунал. В одном случае это был — среди трех человек, перешедших на сторону немцев, — «нацмен», который числился в моем взводе; в другом — мародерство в полковой похоронной команде, которую я после медсанбата, будучи ограниченно годным, возглавлял около недели; третье — отравление спиртоподобной жидкостью четверых красноармейцев моего взвода.
Меня таскали; я был невиновен.
Но была система, и были люди.
«Нацмен» только числился в моем взводе, я его не видел, он был поваром на батальонной кухне, его регулярно возили к командиру дивизии готовить необыкновенный плов.
Во время дознания, к своему удивлению, я узнал, что у него было офицерское, чисто шерстяное белье, у меня — х/б (хлопчатобумажное), у него — яловые сапоги, у меня — кирза, то есть мы находились с ним на разных уровнях (хоть он и был «придурком» — как говорили в армии).
Что касается мародерства: я в этой полковой похоронной команде был всего неделю, а мародерничали там месяцами. О том, что они мародерничали, я до этого ничего не знал, увидел впервые, когда ночью при свете фонарика меня разбудили в избе и показали плоскогубцы, клещи и мешочек из-под махорки, набитый золотыми и серебряными коронками.
Третий случай — в мае 1945 года, вскоре после войны, отравление метиловым спиртом в моем взводе — два смертных случая, двое ослепли. Я не был виноват, потому что оставил за себя в выходной воскресный день офицера.
Во всех случаях прокуратура, которая в войну работала с исключительно обвинительным уклоном, контрразведка, которая являлась правоохранительным карательным органом, командование — не требовали предания меня суду военного трибунала, хотя меня наказывали и в двух случаях я был отстранен от занимаемой должности. Меня ниже назначить было нельзя. Я Ванька-взводный был: дальше фронта не отправят, меньше взвода не дадут.
Но кто требовал моей крови, кто писал заключения?
Внештатные военные дознаватели, то есть свои братья-офицеры. В официальных заключениях по материалам дознания они требовали предания меня суду военного трибунала — пытались «кинуть под Валентину» («Валентина» или «Валентина Трифоновна», сокращенно «ВТ», — так называли военный трибунал) и «сломать хребет».
Кто же были эти дознаватели? Это офицеры, которым поручали проведение дознания.
В армии строевые командиры, за величайшим исключением, не назначались военными дознавателями, только начальники служб: начфин, начхим и т. д., то есть как бы общественники.
В одном случае это был красивый, молодой, с голубыми глазами парень лет на пять-шесть старше меня, выпускник архитектурного московского института, начинж полка; в другом — майор, начхим дивизии, пожилой человек, лет сорока пяти — сорока восьми, с высшим образованием, интеллигентный; в третьем — инспектор политотдела корпуса, тот прямо из порток выскакивал, так хотел кинуть меня под трибунал.
Сами дознаватели не имели права арестовывать офицера без санкции командира полка, дивизии. Меня спасло то, что я был молодой, несовершеннолетний, мне еще не было и восемнадцати лет, и ни командир полка, ни командир дивизии не дали меня на съедение.
В армии дознавателей не любили, они пытались переплюнуть и прокуратуру, и контрразведку, подводя результаты дознания под трибунал.
А этот парень, начинж, погиб спустя месяц. Он в порядке инженерно-саперной подготовки демонстрировал офицерскому составу полка немецкое подрывное устройство, которое вывели из боя. Начинж, старлей, на глазах шестидесяти офицеров полка включил подрывную машину, а взрыва не произошло. Он пошел к пеньку, под который был заложен заряд, наклонился, что-то там под пеньком тронул — и от начинжа нашли ошлепки гимнастерки и медаль (без колодочки) «За отвагу».
Начхим, пожилой человек с бритым черепом, встретил меня мрачно, после допроса, с совершенно зверской рожей, советовал: начальство тебя куда ни вызовет — кайся: виноват, товарищ майор, виноват, товарищ полковник; при мне куда-то позвонил и сказал: «Так он же несовершеннолетний, ему 18 лет нет», — и… пишет заключение: предать суду и военному трибуналу (именно так — суду и военному трибуналу). Они меня так в жизни задели, столько желали зла…»
Здесь множество совершенно очевидных преувеличений и фантазий, призванных возвеличить фигуру писателя, пусть даже и через вроде бы негативные факты: о проступках, свершенных в его взводе, информировали Генеральный штаб и главного военного прокурора. В действительности о переходе к противнику трех бойцов вообще никуда не стали бы сообщать, списав их на пропавших без вести. Тем более, что в реальных боевых условиях на практике нельзя было достоверно установить, перешли ли бойцы добровольно на сторону противника, погибли в бою, или, например, их утащила в плен немецкая разведка. А уж о мародерстве полковой похоронной команды информация дальше штаба дивизии вряд ли бы пошла. Не говоря уж о том, что гибель нескольких военнослужащих, отравившихся метанолом, могла бы заинтересовать, максимум, штаб полка. В Генеральный же штаб информация о подобных инцидентах могла попасть только в одном случае. Армия или фронт провела неудачную операцию, понесла большие потери, и в штаб и соединения армии прибыли представители специальной комиссии, чтобы собрать весь негативный материал. Тогда для иллюстрации причин поражения приводятся сведения о самоуправстве, рукоприкладстве и пьянстве офицеров и генералов, об убийствах и самоубийствах, о перебежчиках, мародерстве, несчастных случаях и т. п. Совершенно непонятно, каким образом во время дознания мог всплыть вопрос о ка-был родившийся в 1924 году Войтинский несовершеннолетним в 1943–1945 годах, к которым относится действие его рассказа, не был. Эпизод же с разорванным на куски начинжем-дознавателем, что в рассказе Богомолова смотрится как Божья кара, очень напоминает рассказ из военных мемуаров Рабичева о гибели его друга лейтенанта Олега Корнева, тоже командира взвода связистов:
«На этот раз основная масса бомб упала на центр деревни, и лишь три летели на нас. Я понял, что одна из бомб летит прямо на меня, сердце судорожно билось. Это конец, решил я, жалко, что так некстати, и в это время раздались взрывы и свист тысяч пролетающих надо мной осколков.
— Слава Богу, мимо пронеслись, — закричал я Олегу. Посмотрел в его сторону, но ничего не увидел, ровное поле, дым. Куда он делся? Все мои солдаты поднялись на ноги, все были живы, и тут до меня дошло, что бомба, предназначавшаяся мне, упала в ячейку Олега, что ни от него, ни от его ординарца ничего не осталось. Кто-то из моих бойцов заметил, что на дереве метрах в десяти от нас на одной из веток висит разорванная гимнастерка, а из рукава ее торчит рука. Ефрейтор Кузьмин залез на дерево и сбросил гимнастерку. В кармане ее лежали документы Олега. Рука, полгимнастерки, военный билет. Больше ничего от него не осталось. Полуобезумевший, подбежал ко мне сержант взвода Олега.
— Аппараты сгорели вместе с избами, катушки с кабелем разорваны на части, линия перебита, бойцы, увлекаемые штабными офицерами, бросились к реке, но туда обрушилась половина бомб, машины на улицах взорваны и только командир дивизии, генерал, не потерял самообладания и требует, чтобы мы немедленно соединили его со штабом армии, но у нас ничего нет, помогите, лейтенант!»
Тогда Рабичев с десятком бойцов своего взвода и уцелевшими бойцами взвода Корнева сумел обеспечить комдиву связь и за это получил свой первый орден Отечественной войны 2-й степени. Между прочим, как подчеркивает Рабичев, среди связистов преобладали здоровые мужики, в том числе и бывшие уголовники, а не юные телефонистки, которым совсем не с руки было таскать тяжеленные катушки с кабелем.
Богомолов, в письмах в цензуру вполне убедительно доказывавший, что все документы, цитируемые в романе, придуманы им с начала и до конца, в статьях и переписке с читателями утверждал прямо противоположное, обманывая простодушную публику. В открытом письме критику Эмилю Кардину, опубликованному в журнале «Литературное обозрение» в 1978 году, Владимир Осипович утверждал: «Выступая 9 февраля с.г. в Минске на Всесоюзном совещании на тему «Героизм советских людей в годы Великой Отечественной войны и современная документальная литература» Вы коснулись моего романа «В августе сорок четвертого…» и, в частности, сказали: «Я натолкнулся на одну вещь, которая мне объяснила, что документ выдуманный. Автор не знал, что пульроты были ликвидированы в 1944 году».
Поделиться книгой: