Леонид Ройзман. Избранные письма к Ольге Минкиной

— Обещать ничего не могу, но, по крайней мере, за порядком прослежу.

Эта фразу я тогда пропустила мимо ушей, смысл её стал мне понятен много позже. Однако когда через некоторое время разговор о конкурсе возник снова, его вектор развернулся на сто восемьдесят градусов:

— Я в Будапешт не еду, — заявил Ройзман.

В ответ на мой ошарашенный вид он, сложив губки бантиком, саркастически произнёс:

— Мне позвонили из Министерства и назвали фамилии двух органистов, которым я обязан буду обеспечить премии. Я ответил, что в эти игры не играю. «Тогда вы не едете», — был ответ. Вот я и не еду. Вместо меня едет Янченко[5].

— Ну, тогда я тоже не еду! — гневно выпалила я.

— Нет, Вы поедете, — произнёс он с тем же выражением лица, с каким тыкал Витю Эн носом в клавиши. — Хотя о том, что вы там что-то получите, можете забыть.

— Почему это?! — возмутилась я. — А если я хорошо сыграю?!

Последовало его знаменитое «хё-хё-хё». Видно было, что он оскорблён до глубины души и пытается спрятать это под маской сарказма:

— Деточка, Ваша наивность очаровательна. Вот Вы при ней и оставайтесь. Я Вам потом всё объясню.

Я, разумеется, догадывалась, что у членов жюри могут быть свои пристрастия и приоритеты, но стремление поддержать своих студентов в противовес чужим казалось мне вполне естественным. «Если все сыграют примерно одинаково, то, конечно же, предпочтение отдадут не мне. Ну, что же, в этом нет ничего криминального, я к этому готова», — так я полагала. Увы! Как я была далека от истины!

По традиции конкурсу предшествовало всесоюзное прослушивание. Оно проходило в Таллине. Я не буду описывать эту мясорубку из сотни органистов, которым выделялось по полчаса репетиции на часовую программу перед вынесением смертного приговора. Отобрали пять человек: среди них была я, а также упомянутые персонажи (эстонец У и Э из Литвы), которых уже ждала готовая премия на будапештском конкурсе. Они показались мне довольно сильными органистами, особенно Э. В пятёрку избранных попали ещё Ка из Казани и Ма из Таллина; с последней я сразу же нашла общий язык.

В промежутке между всесоюзным прослушиванием и конкурсом Олег Янченко дал пару концертов в Капелле. Я вызвалась ему ассистировать, в основном ради того, чтобы познакомиться: слухи о его крутом алкоголизме ходили по всему Союзу, и мне хотелось проверить, насколько они оправданы. Рассказывали, что он опрокидывает в себя стаканы с водкой, как напёрстки, чуть ли не жонглируя ими; ставит их то на кисть, то на локоть, приговаривая: «Пятый мануал мы уже проехали, переходим на шестой». Реальность превзошла все ожидания: прямо на концерте администратор Капеллы подтащила к органу сумку, приоткрыла её и продемонстрировала содержимое: там лежало не меньше десяти бутылок водки. Янченко кинул взгляд внутрь и продолжал играть, дрожа от возбуждения. Эти судороги алкаша, однако, ничуть не мешали ему играть вполне пристойно. Как он потом разбирался с «мануалами», я не видела, так как бежала прочь, точно от прокажённого.

Прошло немного времени, и мы отбыли в Венгрию. В качестве сопровождающей персоны (а таковые полагались — и, видимо, полагаются до сих пор при любом групповом выезде за границу) к нам приставили некую Елену Петровну Эс — чиновницу из отдела конкурсов союзного Министерства культуры. Сразу же по приезде она провела с нами разъяснительную беседу такого свойства:

— Если вы думаете, что здесь кому-то нужна ваша игра, то вы заблуждаетесь. Нужна не игра, а икра, которую мы привезли. А ещё электроточило. Багаж-то в аэропорту по весу делили на всех, помните?.. Информация для новичков, чтобы не возникало ложных иллюзий: все конкурсы — запомните, все до единого! — делаются нами. Абсолютно все лауреаты нам известны заранее. Лотерея исключена: человек со стороны никогда не получит никакого места. И напротив: если нам надо сделать лауреатом какого-нибудь скрипача, который только вчера научился играть на скрипке, мы срочно открываем для него конкурс в глухой итальянской деревне, везём туда двух исполнителей, наш получает первую премию, а оставшийся — вторую.

Я слушала её в пол уха. До меня попросту не доходило, кто такие «мы» и как можно подкупить всю конкурсную вертикаль, включая членов и председателя жюри. Я полагала, что тётка попросту набивает себе цену. А ещё — хочет нас запугать. В общем-то, ей это удалось. Я почувствовала, как сразу насторожилась Ма, заметно ощетинилась Ка, а Э стал как-то странно подёргиваться, видимо, уже примеривая звание лауреата и словно даже стесняясь собственной значительности. И только У невозмутимо выпячивал пузо. Я же молчала, напряжённо пытаясь осмыслить происходящее.

Нас разместили в консерваторском общежитии. Эс обосновалась в нашей комнате и продолжила свои действия по нашей психологической обработке. Янченко тоже постоянно тёрся у нас, не прекращая рассказывать о своих подвигах в роли члена жюри каких-то там конкурсов. Госпожа министерша старательно накачивала его спиртом. С каждым следующим стаканом шкала его возбуждения увеличивалась на несколько градусов, и без того выпуклые глаза выкатывались ещё больше, пугая аномальным оловянным блеском, речь становилась всё быстрей и напористей, а изо рта вырывались спиритуозные пары, как у огнедышащего дракона. Росла и степень его откровенности: из его рассказов явствовало, что он мог обеспечить призовые места всем, кому считал нужным. Весь мир для него делился на тех, кого он облагодетельствовал и тех, кто остался с носом, мстя ему впоследствии бессильными жалобами в вышестоящие органы. Его излияния длились бесконечно и безостановочно, а мы, естественно, при этом играли роль немых статисток. Да и что нам ещё оставалось?! В конце каждого пиршества наша тётка вопрошала дурашливым голосом: «Ну, куда же я его такого теперь дену?! Придётся здесь укладывать! Девчонки, тяните жребий — с кем он будет спать!» При этом мне казалось, что Ка воспринимает её слова всерьёз и обдумывает свои действия в этом направлении.

Подошёл первый тур. Как ни странно, он дался мне легко, хотя в него входили и «дорийская» Баха, и пара непростых «шюблеровских» хоралов, и B-A-C-H Листа. Публика, в том числе сами конкурсанты, принимали меня очень тепло. Тут было немало немцев, в основном, западных, с которыми я сразу же подружилась, несколько англичан (среди них вездесущий Малколм Рудланд) и, конечно же, венгры. Известный композитор Иштван Колош дал мастер-класс, так как во втором туре значились его опусы. Все были крайне дружелюбны — хвалили мою игру, подбадривали, делали многообещающие прогнозы. Все — кроме одной. Госпожа Эс после первого тура потратила немало времени, чтобы доказать мне мою несостоятельность. Главной идеей её монологов была мысль о том, что я играю слишком безупречно, а это ненормально. «В твоей игре есть что-то противоестественное, нечеловеческое», — говорила она. Потому что человеческое, по её мнению — это значит неровно, нечисто, словом, уязвимо. А от моей игры становится страшно, будто не человек играет, а машина. И так далее в том же духе.

Я по-прежнему молчала, хотя уже не столь безучастно, как прежде. Дело в том, что к этому времени я почувствовала (как говорил Гамлет — носом у входа на галерею, где лежал труп Полония) — некое искривление пространства, эдакие подводные струи, которые несли весь конкурсный процесс вовсе не туда, куда он должен был бы двигаться. Это заставило меня подсобраться и даже проявить некоторую хитрость: поскольку горло моё после перелёта было не совсем в порядке, я отправилась в медпункт и, заручившись справкой о нездоровье, перенесла своё выступление в конец второго тура. Это давало мне возможность прослушать всех конкурсантов и составить о них своё мнение.

Хотя уже после первого тура стало ясно, что «не всё так гладко в нашем королевстве». Один из претендентов на лауреатство, У остановился во время исполнения программы и был снят с прослушивания. Э тоже показал себя не с лучшей стороны. Две трети конкурсантов отсеялись; среди прошедших на второй тур оказалась я и трое моих соотечественников. Я играла так же «бесчеловечно», как и на первом туре, сама удивляясь крепости своих нервов. Эс уже не пыталась меня дестабилизировать, видимо, осознав бесперспективность своих усилий. Ситуация накалялась, и алкогольные возлияния в нашей комнате приобрели кульминационный характер. Последнее из них было настоящей атакой, которую провели совместно лауреат Госпремии и работник союзного Министерства. Янченко с налитыми кровью глазами размахивал вилкой и дышал мне в нос водочным перегаром; вытащив из кармана листок, на котором были распечатаны итоговые баллы второго тура, он пустил его по кругу. Моя фамилия стояла на втором месте: у меня было двадцать три балла из двадцати пяти возможных. Две других женских фамилии из нашей компании значились в первой десятке, Э числился шестнадцатым. Откровенность пьяного мэтра была просто обезоруживающей: он даже не собирался скрывать от нас реального положения вещей! Шулер выставлял на вид свои краплёные карты, уверенный в своей полной безнаказанности. Торжествующим тоном он заявил:

— Читайте, читайте, мне не жалко! А вот теперь вы увидите, что я из всего этого сделаю. Каким образом — вас не касается. И запомните: при желании я могу подобное сделать для каждого. Но вы же, вместо того, чтобы по-хорошему договориться, начнёте строчить свои жалобы… Ха-ха-ха!

И он действительно «сделал». Ни я, ни две другие органистки из первой десятки вообще не были допущены на третий тур, а Э самым чудесным образом поднялся с шестнадцатого места и получил диплом. Позже Зигмунд Сатмари, бывший в тот раз председателем жюри (замечательный органист и человек, ставший впоследствии моим большим другом), говорил мне: «Я так и не понял, как ему удалось это провернуть?!»)

В конце опять была попойка, опять звучали хвастливые крики, что «вот так делаются все конкурсы», циничные извинения со стороны Э («Оля, прости, но я никак не могу вернуться назад без этой премии»), удивление, если не шок слушателей («Кто такой этот Янченко?! Почему он тебя утопил?! Ведь вы же из одной команды!!»).

Что я могла им ответить?.. Я и сама находилась в какой-то прострации, плохо соображая, что происходит. У меня было ощущение, что меня опутали какими-то невидимыми тенетами, липкой паутиной лжи, которую я не в состоянии разорвать и даже не в состоянии найти конец, за который можно было бы потянуть, чтобы выпутаться.

К сожалению, в жизни мне ещё не раз пришлось столкнуться с аналогичной ситуацией, когда не мистические масоны и не оголтелые русофобы, а свои, отечественные «братья и сѣстры» обёртывали меня, словно коконом, невидимыми путами подлости и лжи, настолько крепкими и искусными, что сопротивляться было бессмысленно.

Чем дальше я шла по избранному пути, тем очевидней становилась истина: раковая опухоль коррупции в нашей музыкальной индустрии проросла так глубоко, что под угрозой оказалась вся отечественная культура. Метастазы этой опухоли проявились во всех сферах и отраслях — в образовании, в концертной практике, в управленческом аппарате и даже в органостроении. В знаменитой «десятилетке» при Санкт-Петербургской (Ленинградской) консерватории начиная с давних времён было принято стимулировать педагогов-специалистов дублёнками, сапогами и прочим недешёвым советским дефицитом. Судьбы абитуриентов-исполнителей решались синклитом школьных и консерваторских «преподов» за обеденным столом, уставленным коньяком, икрой и прочими яствами, оплаченными родителями детишек, решивших войти в Альма Матер. Но и это не всё: попасть в консерваторию можно было, только проплатив в течение года-двух одному из столпов российского пианизма солидную сумму за «выдавленные» уроки. Так на фортепианном факультете (в том числе на его органном отделении) появлялись студенты, едва умеющие шевелить пальцами, а истинно талантливые, которые не пожелали вписаться в навязанный формат, вынуждены были уезжать за рубеж. И количество отбывших с каждым годом множилось, а качество оставшихся неуклонно вырождалось, превращая крепкое настоянное вино в мутную жижу. Зато «вписавшиеся», получив инъекцию житейской мудрости, начинали обивать пороги концертных залов, где служили разного рода тётеньки, несостоявшиеся в профессиональной сфере, но занявшие удобные ниши в качестве редакторов концертных программ. Тётеньки удовлетворялись коробочкой конфет, их начальники имели другие аппетиты — там приветствовались денежные вложения, желательно зелёного цвета. Дальше — больше: получив концерт-другой, такой «вписавшийся» начинал приторговывать нашими концертными залами и учебными заведениями по принципу «я тебе, ты мне». Кто из зарубежных исполнителей не хочет выступить в Санкт-Петербурге?! Правда, за это приходится потом приглашать «вписавшегося» к себе. Западная публика — не наша, всеядная; поняв, что король голый, начинает перешёптываться, пожимать плечами, задавать вопросы… Но дельце-то уже обделано, как говорится в знаменитой сказке. Глядь — а он уже лауреат, завкафедрой, доцент, профессор, председатель жюри, и пошло-поехало. А вот уже и дочь его на этой же кафедре, и сын… И так — дальше, по закону цепной реакции умножая вокруг себя ряды бездарных взяточников.

Л. И. Ройзман в своих письмах высветил эту чудовищную проблему, а я подхватила его эстафету, коснувшись знакомого мне факультета. Но есть ведь и другие факультеты, на которых, пусть не в таком чудовищном масштабе и в иных формах, но тоже проявлялась болезнь, смертельная для живой субстанции музыки! Да только ли музыки?.. Увы! Не может в едином теле гнить отдельно взятый о́рган, не затрагивая остальных. Гангрена неминуемо поразит весь организм. И сегодня нам кажутся пророческими слова Л. И. Ройзмана, предвидевшего в те далёкие годы печальную, но неизбежную перспективу.

Сейчас я вспоминаю описанный эпизод из своей биографии как трагикомическое недоразумение. Он обогатил меня бесценным опытом и, кроме того, предопределил всю мою последующую карьеру. Тот самый Зигмунд Сатмари, который впервые услышал мою игру в Будапеште, вскоре пригласил меня на свой мастер-курс в Бюкебург, а после в Швейцарию. Его супруга, великолепная Аи Сатмари великодушно ангажировала меня — а позже и моего супруга, пианиста Владислава Пейсахова на череду европейских гастролей, мои поклонники из числа будапештских слушателей стали наперебой приглашать нас в Европу с лекциями и концертами, — и пошло-поехало, закрутилась наша зарубежная жизнь!

И, перечитывая сегодня письма Леонида Исааковича Ройзмана, я ещё раз убеждаюсь в том, что злая человеческая воля может отнять у нас эфемерные блага дарвинистского мира, но она абсолютно бессильна перед нашей душой и никогда не лишит нас главного — того, что мы называем любовью.

Письма

Орфография, пунктуация и подчёркивания автора сохранены.

Косой чертой помечены сокращения

Письмо № 1

15. VI 86

Милая Оля!

Вернулся из Сибири (Омск и Барнаул!) и застал Ваше прекрасное и интересное письмо (оно и по стилю, и по форме, и по богатству эмоций ничуть не уступает «Письмам леди Рондо», см.: Записки иностранцев о России, СПб, 1874, т. I)… А тут ещё пришла и поэма![6] Ну, знаете! — Что Вы — существо талантливое и Богом отмеченное, — я понял ещё на своём давнем концерте в Капелле, когда Вы зашли познакомиться в артистическую. Дальнейшая жизнь моё предчувствие подтвердила. Но, пощадите! Эта россыпь одарённостей может потрясти и не столь дряхлую голову. — Спасибо, Олечка, за ласку и доброту.

–

Относительно спортивных достижений, то у меня училась (по спец/иальности/ ф-п) чемпионка СССР по мотоциклетному спорту, но таких «ракетообразных пловчих» — ещё не было. Вы — первая. — Этюд о Малиной[7] и концерте её — выше всяких похвал. Это моё мнение и о Вашем поведении (ещё одно дарование — дипломатическое!) и о литературной стороне.

Сама «мадам» мне сообщила, что с Олей «кажется, налаживаются отношения», потому что «она что-то осознала»[8].

–

Да. И мне хочется «любить людей и доверять им». Но, видимо, я при этом слишком высокие требования к ним предъявляю, т. е. не могу «спускать» им их человеческие ультраотклонения. — Из последних событий в моём «дрессированном» классе (ах-ах!): — три девицы (самые сильные в классе), которых возил в Калининград, Горький и Ригу — отчислены из моего класса pour toujours[9]… Музыкальный экзамен они выдержали, а человеческий — нет.

Я рад, конечно, что «Че»[10] был благолепен; его необходимо заставлять Чаще Чирикать по телефону с Воробьёвым (Министерство), у кот/орого/ на складе припрятаны хорошие 2-х мануальные клавесины.

–

Из разговора с Капеллой (Владимир?) узнал, что Воробьёв решил сделать ремонт силами Пронцкетиса.

Сочувствую Юстину, выдвинувшему обольстительный лозунг «обогащайтесь», но Капелла после такого «ремонта» сможет отправить орган в металлолом. А через 2–3 года начнёт заказывать орган (который надо было бы заказывать сегодня…).

–

Числа в октябре 86 г/ода/ я уже отдал и отказал Капелле окончательно.

–

Концерт в Б/ольшом/ Зале (одно отделение), которым ведаю я — это консерваторский концерт из 2-х летнего цикла «Исторические концерты, классика и современность». Никаких прослушиваний, только моё приглашение и Ваше согласие (то, куда попал Сердюк — Филармоническое прослушивание на предмет получения сольного филармонического концерта. В той ситуации, какая сейчас сложилась, — я Вам не советую пока прослушиваться).

Итак, пожалуйста, ответьте: хотите ли и можете ли сыграть 1 отделение (кто 2-е — ещё не известно) — 14 января 1987 г/ода/ в Б/ольшом/ Зале? В программе желательна и классика, и «современность». Приезд — за сколько сможете дней, — но репетиция в зале лишь по 1 часу (в очередь со вторым участником) и с 7–9 утра. — К сожалению, как и все Ваши приезды — без матер/иальной/ помощи Консерватории, без жилья и т. д. — Трудно! Но ответ мне нужен.

(Если 14.I — неудобно, возможен ещё март 87 — числа нет). Напишите!

Пожалуйста, милая Оля, страдая за близких, — не отдавайтесь страху. — Ведь, только сила молодых может поддерживать слабость нашего поколения. Мы же с Ларисой Васильевной[11] — совсем одни на свете. И, пока можем, не позволяем себе проявление слабости друг к другу…

Искренне желаю, чтобы Вашим стало лучше; для этого и Вам надо быть повеселее и пооптимистичнее. — Ничего не поделаешь!

Всегда Ваш Л. Ройзман

P. S. Вкладываю — для развлечения — обрывок своих воспоминаний военного времени (на обеих страницах).

P. P. S. Я в Москве до 25.VI; затем с 3.VII — 203600, Пярну, ЭССР, ул.9 мая, д.10, кВ.20

Письмо № 2

ОТЗЫВ

О. Минкина, заканчивающая под моим руководством ассистентуру-стажировку в органном классе Московской консерватории, обладает интересной и своеобразной музыкальной индивидуальностью. Талантливая органистка, О. Минкина свободно ориентируется на органах различных систем, убедительно интерпретирует музыку мастеров разнообразных национальных школ XVI–XVIII столетий (Нидерланды, Италия, Франция, Германия, и т. д.), также как и лучшие образцы из великого наследия И. С. Баха.

Репертуар исполнительницы весьма обширен. Большое место занимает в нём и музыка XIX века (Шуман, Брамс, Франк), и произведения современных советских и зарубежных авторов.

О. Минкина уже ряд лет успешно выступает в Ленинграде и Москве с сольными программами, а также в разного рода ансамблях (с инструменталистами, вокалистами, хором и оркестром).

Яркий волевой темперамент, ясность творческих намерений, умелое применение артикуляционных, фразировочных и агогических средств делают игру О. Минкиной доступной для восприятия самой широкой аудитории.

Органистка выступает и как лектор по различным разделам мировой органной культуры. В этом качестве О. Минкина умеет найти контакт со слушателями и увлечь их красочностью и образностью изложения.

Как и полагается образованной органистке, О. Минкина мастерски владеет игрой на клавесине, умеет расшифровывать цифрованный бас, легко преодолевает все трудности ансамблевого музицирования.

В итоге можно утверждать, что О. Минкина (обладает) всеми необходимыми качествами для интенсивного творческого роста и, при наличии благоприятных условий, несомненно пополнит ряды лучших молодых советских органистов и клавесинистов.

Засл. деятель искусств РСФСР, Доктор искусствоведения, Профессор Л. И. Ройзман 21. VI.1986, Москва

Письмо № 3

21. VI.1986

Милая Оля!

Наши с Вами письма, по-видимому, «разошлись»… Я получил от Вас оба и ответил большим письмом, со вложением газетки.

Все 11 экземпляров Отзывов — подписал и на 6-ти — исправил (довольно неумело) две опечатки.

О делах Ленинграда (органных).

И. А. Браудо[12] оставил нынешним органистам тяжёлое наследие:

1) инструменты (когда их ставили, я имел возможность вмешаться, — но не считал возможным: И. А. был старше на 20 лет; хотя я не абхазец, но воспитан был на уважении к старшим).

2) Пронцкетиса[13], которому Ленинград позволил сделаться единственным (и по сей день); а от «единственного» до «культа личности», ведь, недалеко…

3) Нину Ивановну[14], — которая в комментариях не нуждается.

И пока № № 2 и 3 будут на своих местах — ничего путного не произойдёт.

Вы спрашиваете о «моём слове». Конечно, оно могло бы прозвучать; но я придерживаюсь железного правила: самому не вмешиваться, а зато на официальные запросы отвечать быстро и откровенно. Пока таких запросов нет — буду молчать.

Что говорит обо мне Пронцкетис — совершенно меня не интересует. — Могу только сказать, что он от меня ничего «недоброго» не видел. Помнится, что в ряде случаев, когда-то, я ему помог в трудных положениях.

Вот из-за этих мелких и склочных «ситуаций» я и отказался от концерта в Капелле.

Оля, я жду срочного ответа (конечно, согласия) на предложение играть в «Историч/еском/ концерте» в Б/ольшом/ Зале 14 января 87 г. Назовите, также, хотя бы авторов — реклама делается заранее.

25–30.VI — я в Кишинёве (там — 33 градуса). С 3 июля до 25 августа в Пярну (203600, Пярну, ЭССР, ул.9 мая,д.10, кв.20)

Обязательно напишите.

Очень интересные Вы дела с Владиком[15] концертные совершаете!

На конкурс не хожу, кое-что слушал по телевизору.

Великолепный скрипач ваш Д. Берлинский! Это большое дарование, — что, конечно, не помешает жюри отодвинуть его в «уголок».

Будьте всей семьёй благополучны

Ваш Л. Ройзман.

P. S. Вот устроить бы вечер:

Р. Шуман

1. Крейслериана — Владик

2. 6 фуг для органа (В-А-С-Н) — Оля

Между пьесами прочесть «Советы молодым музыкантам»