Помоги проекту - поделись книгой:
— Не помню, Пётр Васильевич, ничего не помню, — понуро ответил Кирилл.
— Стало быть, ничего не помнишь? — гудел председатель, довольный тем, что теперь-то он как надо разделается с пропойцей, — Значит, у тебя всю память отшибло? Выходит, забыл про всё на свете: и про свой гражданский долг, и про колхоз, и про свою кузницу — про всё!..
— Виноват! Этот самый… как его… окаянный попутал.
— Ага! Значит, в твоей расхлябанности виноват окаянный? А я-то думал… Ну, сегодня мы окаянного этого вызовем на заседание правления да хорошую взбучку дадим!
Произнося слово «взбучка», Колодин как-то неприятно поморщился, будто у него по щеке проползла муха. Не далее как вчера он сам получил хорошую взбучку от председателя райисполкома, который остался очень недоволен медленной вывозкой зерна с поля. Колодин пытался сослаться на отсутствие перевозочных средств, но прямо на собеседников смотрели из кузницы шесть неотремонтированных телег. Между двумя председателями произошел короткий, но внушительный разговор, во время которого больше говорил председатель райисполкома, а председатель колхоза предпочитал помалкивать. Дело кончилось тем, что один председатель пообещал другому поставить о нём вопрос на бюро райкома, после чего сел в машину и уехал, оставив Колодина возле неотремонтированных телег.
Вспомнив всё это, Колодин ещё больше вознегодовал на кузнеца:
— Сегодня изволь явиться на заседание правления, ясно? Хватит дурака валять! Мало того, что нарушил дисциплину, так ты вообще чёрт знает на кого похож! Ноги трясутся, руки тоже. Ну разве ты удержишь молоток или клещи? Ты и с ложкой не справишься… Небось, и голова болит? А? Болит?
— Ох. Пётр Васильевич, насчёт головы и не спрашивай! — признался кузнец. — Не то что болит, а хуже. Кажется, вот-вот развалится на мелкие черепушки.
— Видишь, до чего доводит водка! — сказал Колодин, — Тебе нужно работать, а ты весь хворый. Ты бы полечился, что ли! Хотя бы огуречным рассолом. Говорят, помогает от перепоя.
— Пробовал.
— Ну и что?
— Не подействовало. Только икота навалилась.
— Без ста граммов не поправишься, — глубокомысленно заметил завхоз Уткин, не отрывая глаз от плаката «Собирайте грибы и ягоды», — Клин клином надо вышибать.
— Что-о? — спросил Колодин, — Опять водку хлестать?
— Нет, Пётр Васильевич, я пить не буду, — ответил кузнец, прикладывая ладонь го ко лбу, то к затылку. — Я только чуть-чуточки, чтоб боль утихомирить. Потом иначе работа пойдёт. Враз всё сделаю, все колёса ошиную.
Не глядя на кузнеца, Колодин подошёл к окну, выгнал жука, который бился о стекло, и, наконец, сказал:
— Ну, раз это в интересах дела — поди полечись. Только смотри, больше ста граммов ни-ни! Ни капли лишней! Иначе на собрание вытащим, в три шеи выгоним из колхоза! Слышишь?
— Ну, что ты, Пётр Васильевич! — торопливо ответил кузнец. — Да нешто я не понимаю? Я всё понимаю… Только извини, жена дюже осерчала. Ни копейки не даёт… Будь любезен, прикажи выдать десяточку. В счёт аванса!
— А, чтоб тебе провалиться! — ругнулся Колодин. — Пиши заявление. Только причину укажи, зачем деньги-то просишь. Ну, скажем, на ремонт крыши. Эта причина вполне уважительная. Ясно? — И, обращаясь к завхозу Уткину, строго сказал: — А ты проследи, чтоб отремонтированные телеги зря возле кузни не простаивали. Готова одна — гони её в поле, готова другая — туда же…
Уверенный, что его профилактика окажет на кузнеца благотворное действие, Колодин, довольный, уехал в поле. А вечером завхоз докладывал председателю:
— Кирилл Иванович опять назюзюкался. Водой отливали. Не помогло. Теперь спит в репейнике. Может, проспится.
— А телеги? — с тревогой спросил Колодин и бросился к кузнице.
…А телеги так и стояли с опущенными оглоблями и неошинованными колёсами.
ТРУДНЫЙ ДЕНЬ
Обходя стороной лужи, а временами перепрыгивая через них с разбега, по заводскому двору домой на обед шёл начальник отдела снабжения Серафим Кузьмич Емелин и любовался картинами наступающей весны. Как и большинство занятых людей, Емелин в обычное время не очень-то баловал природу своим вниманием. Но сегодня, по случаю получения квартальных фондов, его интересовало всё: и будто заново выкрашенное небо, на которое неведомый маляр не пожалел синьки, и юркие воробьи, что сидели на припёке и клювами прихорашивали свой наряд, и бессчетное количество солнц, из коих только одно находилось вверху, а остальные словно подсвечивали снизу из каждой лужи, из каждого ручейка.
Возле механического цеха внимание Емелина привлекла интересная картина: по почерневшей дороге вразвалку гулял грач.
— Ах, летун ты этакий! — умилился Серафим Кузьмич, залюбовавшись крылатым посланцем весны. — Значит, прилетел, припожаловал? Так, так, молодец! Теперь отдыхай, поправляйся. А то ишь с дороги какой худющий-то! Небось, и есть хочешь. Только уж ты, брат, извини, червячков-то пока нет, рановато ещё. Ты, знаешь что, летел бы на хлебозавод или к элеватору! Там ещё туда-сюда: то зёрнышко, то ещё что-нибудь найдёшь. А здесь что? Одни заклёпки да гайки.
Как бы желая удостовериться, что перелётной птице на дворе металлообрабатывающего завода действительно нечего клевать, Емелин посмотрел вокруг себя. На проталинах то там, то сям валялись болты, шайбы, большие и малые обрезки металла: круглого, гранёного, полосового, листового. А возле самой стены механического цеха из-под снега виднелась пре-порядочная куча углового железа, которое на языке слесарей и снабженцев звалось просто «уголком».
— Ба, да ведь эго — хозяйство Ивана Яковлевича! — с удивлением воскликнул Емелин, чем незамедлительно спугнул грача, который, сделав несколько прыжков, взмахнул крыльями и полетел. — Да, точно, это — его бесхозяйственное хозяйство. Поди, с самой осени тут ржавеет. Тонн пятнадцать будет, если не больше.
И, приподняв полы пальто, Серафим Кузьмич поочерёдно то одной, то другой ногой стал раскидывать снег с железа.
— Просит, клянчит, жалуется, что ему не хватает материалов — и вот тебе, пожалуйста, целые залежи! — ворчал он по адресу начальника цеха, — И после этого у человека хватает совести призывать других к экономии! А! Растратчик он, мотыга, больше никто!..
— Коршун, коршун, что ты роешь? — Емелин не заметил, как к нему подошёл секретарь партийной организации Кириллов. — Аль копеечку нашёл? Впрочем, Серафим Кузьмич, сам вижу, тут не копеечкой пахнет. Чьё это?
— Понимаешь, Василий Васильевич, — стараясь скрыть одышку, ответил Емелин, — Сколько раз по-дружески предупреждал Ивана Яковлевича: будь, мол, другом, убери под крышу или сдай на склад: ведь портится здесь… Да что там я-о нём, как вы помните, и газета писала, а ему всё как с гуся вода! Ничем не проймёшь! Ну, что вы на это скажете, а, Василий Васильевич?
— По-моему, спесь надо из пего вытряхивать — вот что я скажу, — улыбнулся секретарь, носком сапога делая запруду на ручейке. — Встряски просит… Ну да ничего, Серафим Кузьмич! Общими силами образумим Ивана Яковлевича. Направим на путь истинный!.. Сегодня на партбюро его доклад слушаем. Там поговорим обо всём: и о спеси, и о работе, и о бережном отношении к материалам. Если свободен, заходи, послушай.
— Спасибо, Василий Васильевич, обязательно зайду, — Емелин долго тряс руку секретаря. — И не просто зайду, но и выступлю. Не могу молчать, раз есть неполадки!
С этого момента Серафим Кузьмич забыл про голубое небо и зашагал прямо по лужам, обдумывая план своего выступления.
— Начну с вопроса борьбы за экономию металла вообще, — рассуждал он вполголоса, чем привлекал к себе недоуменные взгляды прохожих. — Перво-наперво, коснусь важности этого мероприятия, второе, укажу на необходимость бережного расходования металла, третье — учёт и контроль, четвёртое… В общем, критиковать Ивана Яковлевича есть за что. Уж после этого он узнает, что значит транжирить государственную копеечку!..
И, потирая руки, Серафим Кузьмич представил, как во время его критического выступления начальник цеха сперва кисло улыбнётся, затем беспокойно заёрзает на стуле, а потом виновато опустит голову.
— Ничего, дорогой Иван Яковлевич, ничего! — подмигнул Емелин солнечному зайчику, который трепетал на теневой стороне дома, — Товарищеская критика, друг мой, лучше всякого душа освежает. Она, брат, любого зазнайку в люди выведет. И тебе и делу будет полезно. Вот как лечит товарищеская критика!
Дома, пока жена подогревала обед, Серафим Кузьмич даже пытался проделать нечто вроде репетиции своего выступления. Он обеими руками оперся о спинку стула, обвёл глазами потолок (точно так же, как делает главный инженер Фёдор Иванович) и, помолчав с минуту, начал:
— Товарищи, я не буду повторять правильные слова предыдущих ораторов. Они дали резкую, но справедливую критику недостатков Ивана Яковлевича. Мне же хотелось бы указать Ивану Яковлевичу…
— Да, Сима! — перебила оратора жена Аня, неся в одной руке тарелку с супом, а в другой прибор, — Утром ко мне забежала жена Ивана Яковлевича, Тамара, и очень, очень просила быть у них сегодня вечером. У неё день рождения, тридцать восемь лет исполнилось, и… словом, я дала согласие, купила ей подарок, и… в общем, приходи пораньше.
— День рождения?.. Тридцать восемь?.. — не то повторил, не то переспросил Емелин, а потом взял стул, перевернул его и зачем-то потрогал ножки, будто желая убедиться, не расшатались ли они, — Сегодня я не могу. У меня важное заседание. И у Ивана Яковлевича тоже…
— Ах, боже мой! — скривила лицо Аня. — Человеку один раз в жизни тридцать восемь лет исполняется, а у них заседание! Ну, вы как-нибудь отпроситесь, перенесите или… уж как там ещё, я не знаю. А не поздравить человека с днём рождения — это… это будет свинство!
Почуяв запах пригорелого мяса, Аня опять убежала на кухню, а Серафим Кузьмич стал искать выход из этого не совсем приятного положения.
— Вздумают же люди родиться не в урочный час! — бормотал он, машинально позванивая ножом, — А тут ещё это заседание!.. Зачем их выдумали!.. И меня тоже дернуло напрашиваться на выступление! Подумаешь, какой новоявленный Цицерон объявился! Серафим Кузьмич Емелин-Цицеронов! Тьфу! Сидел бы себе в уголке да посвистывал носом, глядишь, всё обошлось бы без сучка и задоринки. А теперь вот ломан голову!.. Если, допустим, я выступлю. Иван Яковлевич обидится, значит, в гости — каюк, идти не придётся. А он мне друг ещё с институтской скамьи… Да и от Ани тоже влетит так, что свету белому рад не будешь… Если не выступлю, то… то люди чёрт знает что могут подумать. Скажут, приятельские отношения и… Они, конечно, правы будут… Если… Нет, всё-таки придётся отказаться!
— От чего отказаться? — беспокойно спросила вошедшая Аня, — От гостей?
— Да… Нет… И вообще ото всего! И от твоего обода в том числе. Да, да! Понимаешь, я так не могу! Ты имела возможность сказать об этом вечером, вчера, когда угодно! Но портить человеку аппетит…
Емелин встал, с шумом задвинул стул под стол и начал одеваться.
— Зачем же на обед серчать? — спросила ничего не понимавшая Аня. — Пообедай и иди.
— Извини, но уже не могу.
— А ложку зачем в карман положил?
— Какую ложку? — Серафим Кузьмич ощупал грудной карман и с огорчением убедился, что действительно рядом с автоматической ручкой покоится мельхиоровая столовая ложка.
Не отвечая больше на вопросы жены, он вышел на улицу и только теперь застегнул пальто. Настроение было отвратительное. Хотелось хоть на ком-нибудь отвести душу.
А тут ещё весна будто нарочно заигрывала с ним: обдувала лёгким ветерком, ослепляла солнцем, перезванивала ручейками. В городском саду, над старым тополем, гомонили грачи. Они то взлетали вверх, то снова садились на лохматые гнёзда и при этом поднимали такой крик, от которого Серафиму Кузьмичу становилось ещё хуже.
— Раскаркались, пропасти на вас нет! — ворчал он, косясь на грачей. — Ну, что горло дерёте, чему возрадовались? И так покоя собе не найдёшь, а тут ещё вы карр-карр! Вот взять двустволку да пугнуть вас как следует, тогда узнали бы, как без толку каркать!..
Как Емелин выступил на бюро, всё ли было сказано, о чём хотел сказать, он ничего не помнил. Запомнились только речи директора да секретаря партийной организации, которые, так же как и он, крепко критиковали начальника механического цеха Ивана Яковлевича Боровикова.
Сразу же после заседания Серафим Кузьмич процедил сквозь зубы прощальное «Пока!» и пошёл домой. Но у проходной он услышал простуженный басок Ивана Яковлевича:
— Серафим Кузьмич, обожди-ка!
«Сейчас он мне скажет, почём на базаре картошка!» — подумал Емелин, втягивая голову в воротник.
— Ты что же, голубчик, молчком уходишь? — спросил Иван Яковлевич, подхватывая Емелина под руку. — Разнёс меня в пух и прах и скорей наутёк!
— Да я, видишь ли… простыл, наверно… Что-то нездоровится.
— В таком случае пойдём ко мне лечиться. Ты же знаешь, у Тамары день рождения, а по сему… Словом, пошли, а то нас теперь заждались. А насчёт железа ты завтра распорядись, чтоб его приняли на склад…
В этот вечер Емелин впервые сделал вывод, что не стоит бояться того, чего вообще не следует бояться.
ВЕЧЕР ОТДЫХА
Городской парк культуры и отдыха подкрашен лучами заходящего солнца. Аромат цветов сливается с запахом одеколона и духов, занесённых в парк гуляющими. Отовсюду слышны музыка, говор, смех, а то и песня.
По центральной аллее с пиджаками на руках тихо бредут служащие городского отделения связи Баландин и Кубарев. Впереди по жёлтому песочку ползут их неуклюжие тени; позади, занятые своими разговорами, идут жёны. В этом сезоне Баландин и Кубарев пришли в парк впервые и не скрывают своего восторга по поводу предстоящего отдыха. Особенно приподнято чувствует себя Баландин.
— Ты представляешь, Саша, как чудесно мы проведём вечер! — басит он, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. — Смотри, сколько всякой всячины приготовлено здесь для нашего брата, отдыхающего! И цветы и музыка. Не парк, а прямо рай, мечта всех алчущих и жаждущих отдыха! Знаешь, мне даже обидно, что мы до сих пор сюда не ходили. Живём мы с тобой словно обломовы. Да, ей-богу!.. В кино нас лебёдкой не вытащишь, гулять — тоже. Только и удовольствия — в подкидного резаться, выпить да во сне смотреть разную чертовщину. А тут смотри, благодать какая!
— Душно, — жалуется Кубарев, делая безуспешную попытку наступить на собственную тень, — Скорей бы солнце садилось, что ли!
— Потерпи ещё немножко. Теперь уж скоро… Нет, Саша, мне просто не верится, что сегодня мы сбросили с себя всё это… как бы попроще сказать… Надеюсь, ты меня понимаешь… В общем, решили отдохнуть по-человечески, культурно, а главное, без выпивки… Смотри, луна взошла! Да какая полная, ясная!.. — Баландин остановился и стал смотреть на небо с таким вниманием, будто впервые в жизни увидел настоящую луну. — А! Ты представляешь, что значит лунная ночь в парке? Луна и парк! Это же, дорогой мой, самая настоящая поэзия! Это… это… уж я и не знаю, как всё это назвать!
— Оно, конечно, поэзия — вещь заманчивая, однако давай подумаем, как бы посидеть. — предложил Кубарев, которого больше интересовал заход всё ещё жаркого солнца, нежели восход поэтической луны, — Знаешь что, пойдём в читальню. А? Там почитаем газеты, в шахматы сыграем. А?
— Ну, что ж, в читальню так в читальню, — согласился Баландин, — Предложение разумное. Только сначала нужно договориться с домашним хозяйством. Короче: предлагаю наметить план с таким расчётом, чтоб и жёнам было хорошо и нам приятно.
Баландин и Кубарев дождались, пока подтянулись «тылы». Все вместе стали обсуждать, что делать дальше. Сразу же посыпались предложения одно заманчивей другого. Женщины предлагали пойти на выставку новых моделей платья, потом зайти на танцевальную площадку и, наконец, посмотреть кинокартину. Мужчины, решительно отвергнув легкомысленный подход к отдыху, предложили сперва зайти в читальню, почитать газеты, поиграть в шахматы, а после посмотреть кино. Ввиду полного расхождения мнений Баландин выдвинул компромисс: до кино проводить время раздельно.
— Только убедительно попрошу, — обратился он к женщинам, — перед началом сеанса зайдите за нами в читальню! А то, знаете, увлечёмся шахматами и про кино забудем…
Путь к читальне проходил по длинной боковой аллее, сплошь засаженной молодыми ветвистыми деревьями. Баландин и Кубарев шли, не торопясь. Тёплый ветерок, пёстрые, как майский луг, наряды девушек — всё это снова настроило Баландина на разговоры о пользе здорового и культурного отдыха. Его друг ничего не имел против разумного отдыха, но от длинных разговоров на эту тему воздерживался дабы не тратить на них и без того измотанные жарой силы. Пользуясь отсутствием женщин, Кубарев даже разрешил себе некоторую вольность в туалете: ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки и чувствовал на груди приятную прохладу.
— Да, дорогой мой Саша, — продолжал Баландин, — Умело спланировать свой отдых — это не то что выпил, поужинал и на боковую. Это, брат ты мой, — большущее искусство! Да, да,
— На завтра бюро погоды опять тридцать градусов посулило, — заметил Кубарев, расстёгивая рубашку ещё на одну пуговицу.
— Хоть сорок, — махнул рукой Баландин, — Завтра после работы опять сюда придем. И знаешь что: давай прихватим с собой Николая Николаевича! Как-никак, он наш старый друг. А после того собрания, когда его проработали за увлечение горючим, он отошёл от нас.
— Теперь пьёт в одиночку.
— Вот нам и нужно поставить его на путь истинный. Надо повлиять на него… Гляди, народ пляшет прямо на аллее! А ведь они, поди, сегодня тоже работали. А теперь ишь как притоптывают! Вот что значит парк!..
Друзья походили, постояли, минут пять полюбовались на закат и, когда солнце перестало освещать даже верхушки старых сосен, направились к читальне, которая была совсем рядом, сияя гирляндами электрических ламп.
— Итак, первый номер нашей программы, — сказал Баландин тоном конферансье, которому предстояло открыть концерт, — Завтра опять придём сюда. И обязательно с Николаем Николаевичем! Мы должны его… Постой, постой! Да ведь это, кажется, он идёт? Ну, конечно, он! Вот и чудесно! На ловцов и зверь бежит. Сейчас мы его… Только он странный какой-то! Фуражка набекрень, без галстука.
— Небось, уже того… косой, — высказал предположение Кубарев.
— Пожалуй, ты прав, — подтвердил Баландин, — Смотри, смотри, в закусочную пошёл! Ах, чтоб ему!.. Надо вернуть!
— Пусть себе идёт, — махнул рукой Кубарев. — Нешто его вернёшь? Добавлять пошёл. А с пьяным человеком какой разговор?
— Нет, нет, Саша, ты не прав! Мы обязаны остановить товарища! Иначе… иначе меня совесть замучает. Это с нашей стороны непорядочно будет!
И, не дожидаясь согласия Кубарева, Баландин подхватил его под руку, и оба они кинулись вслед за товарищем.
— Иначе меня совесть замучает, — твердил Баландин, — Ох, уж этот Коля-Николай! Какой он слабовольный!
…Николай Николаевич уже стоял возле буфета и наливал в стакан зеленоватую жидкость.
— Николаю Николаевичу! Добрый вечер! — как бы между прочим крикнул Баландин, — Значит, совсем как в известной песенке: «Отдыхаем, водку пьём»?
— Не водку, а воду, — ответил Николай Николаевич, наливая второй стакан.
— Рассказывай сказки-то! Какая же это вода?
— Самая обыкновенная, лимонная, — Николай Николаевич допил и стал расплачиваться, — И кислит и сладит. Понимаете, я каждый вечер хожу в парк. Приловчился здесь в городки играть. Вот и сегодня тоже… Ну, товарищи, я побежал: жинка ждёт…
Баландин сперва посмотрел вслед Николаю Николаевичу, а потом на бутылку. На этикетке, похожей на полумесяц, ясно было написано: «Лимонный напиток».
— Действительно… это самое… — сказал Баландин и сделал какой-то неопределённый жест рукой. — А уж я-то думал… На выручку прибежал.
Чтоб как-нибудь сгладить свою промашку, Баландин подошёл к витрине и как ни в чём не бывало стал рассматривать закуски.
— Гляди-ка, Саша, балык-то жирный какой! — сказал он и даже причмокнул. — Хорош!
— Да, балык редкостный, — согласился Кубарев и. сощурив правый глаз, для чего-то почесал шею пониже подбородка. — Только ведь он нам совсем, можно сказать, ни к чему. Ни то, ни сё… Вот если бы к этому балыку да что-нибудь такое… знаешь… вот тогда бы совсем другой вкус получился…
Поделиться книгой: