Помоги проекту - поделись книгой:
По словам Стуре, врачи, терапевты и санитары следили за тем, чтобы наркотические препараты всегда находились у него в свободном доступе.
— Да, сегодня подобное кажется невообразимым, но в те времена я был благодарен, что вопрос о таблетках не поднимался. Для меня это означало лишь одно: я мог спокойно продолжать употреблять наркотики.
В состоянии наркотического опьянения Стуре находился на протяжении почти десяти лет. Тогда-то он и начал делать всё, для того чтобы его признали виновным в убийствах, которых он не совершал.
А потом всё вдруг закончилось.
— Однажды — должно быть, это случилось в середине 2001-го — поступило распоряжение от нового главврача Сэтерской клиники, Йорана Чельберга. Терапию надлежало немедленно прекратить.
Не давать мне больше бензодиазепинов. Я ужасно боялся абсистенции и побочных эффектов.
Я вспомнил слова Йорана Чельберга, который на данный момент уже покинул пост главврача: он говорил, что не хотел «замалчивать факты и способствовать сокрытию процессуального скандала». Я начал догадываться, на что он намекал: на признания Квика, убийства и связь всего этого с терапией.
Стуре казалось, что его признания и доступ к лекарствам были своего рода негласным соглашением между ним и Сэтерской клиникой, как вдруг договор оказался расторгнут. Реакция Брегваля не заставила себя ждать: гнев, горечь и страх.
— Как я мог жить без лекарств — чисто физически? — к тому моменту Стуре получал такое количество бензодиазепинов, что дозу просто необходимо было снижать постепенно, в течение восьми месяцев. — Это было ужасное время. Я просто сидел в комнате, и единственное, на что я был способен, — это слушать радио «Р1».
Стуре сложил руки крест-накрест, обхватив себя за плечи.
— Вот в таком положении я лежал в кровати, — сказал он и затрясся.
— И в один прекрасный день вы проснулись трезвым и относительно здоровым. Но приговорённым к пожизненному заключению за восемь убийств?
— Да.
— Но вы ведь сами этому способствовали!
— Да. И я не видел выхода. У меня не было тех, к кому я мог обратиться за помощью.
— Почему?
Он замолчал, удивлённо взглянул на меня, засмеялся и сказал:
— А куда мне идти? К адвокатам нельзя, они ведь тоже делали всё возможное, чтобы меня осудили. Так что я остался один на один со своими проблемами…
— И не было никого, с кем можно было поговорить?
— Нет, мне никого не удалось найти. Конечно, могли быть люди…
— Те, кто работает здесь, в отделении, они считают вас виновным?
— В целом, думаю, да. Хотя, вероятно, среди персонала и найдётся пара-тройка человек, которые так не думают. Но этот вопрос никогда не поднимается.
После того как в ноябрьской статье 2001 года, вышедшей в «Дагенс Нюхетер», Квик заявил, что «берёт тайм-аут», допросы прекратились. Вскоре по распоряжению ван дер Кваста были приостановлены и все следствия. Квик больше не принимал журналистов и погрузился в семилетнее молчание.
При этом никто даже не догадывался, что Стуре больше не посещает терапевтические сеансы. Без таблеток ему было не о чем рассказать. Он не хотел говорить о домогательствах в детские годы и убийствах во взрослом возрасте — да и
— Несколько лет я вообще не виделся с Биргиттой Столе. Потом мы начали встречаться раз в месяц для «социализации». Но чёрт возьми, во время разговора она всегда вставляла что-то вроде: «Ради семей жертв ты должен продолжать говорить». Для меня это было смерти подобно!
Другим кошмаром оказалось практически полное отсутствие у Стуре Бергваля воспоминаний о том времени, которое он провёл в образе Томаса Квика. Крупные дозы бензодиазепинов блокируют когнитивные процессы, и способность к запоминанию и обучению фактически исчезает.
Сначала я предполагал, что Стуре просто-напросто симулирует провалы в памяти, но вскоре обнаружил, что он и впрямь не имеет ни малейшего представления о важных деталях, раскрыть которые было в его же интересах. На деле именно это обстоятельство и не позволяло ему заявить о том, что прежние показания — ложь.
— Я очень надеюсь, что процессы терапии и лечения тщательно задокументированы, — сказал он. — Сам я понятия не имею, как делались записи.
Рассказ Стуре означал лишь одно: речь идёт о крупном скандале не только в судебной системе, но и в области оказания психиатрической помощи, ведь пациенту назначили несерьёзную терапию и безумные лекарства. Приговоры были лишь одним из следствий неправильного лечения. Разумеется, если Стуре говорил правду. А как это узнать?
— Для меня большую ценность представляли бы ваши медицинские карты, — сказал я.
Стуре смутился.
— Не уверен, что мне бы этого хотелось, — сказал он.
— Почему нет?
Он ответил не сразу.
— Мне ужасно неловко от мысли, что кто-то посторонний прочитает всё то, что я наговорил и сделал в те годы.
— Боже! Ведь все читали, как вы нападали на детей, убивали их, расчленяли, ели их останки! Чего ещё стесняться? Пожалуй, сложно себе представить что-то ещё хуже!
— Не знаю, — повторил Стуре. — Мне надо подумать.
Его ответ заставил меня сомневаться. Возможно, Стуре хотел скрыть от меня и других журналистов правду, которая ещё не была никому известна?
— Подумайте, — сказал я, — Но если вы хотите добиться справедливости, необходимо говорить открыто. Правду и ничего кроме правды.
— Да, разумеется, — ответил Стуре. — Просто мне ужасно стыдно…
Завершив долгий и исчерпывающий разговор, мы распрощались. Я уже собрался уходить, Стуре был готов нажать на кнопку и вызвать персонал, как вдруг я вспомнил нечто важное.
— Стуре, можно задать последний вопрос? Я думаю об этом уже полгода.
— Да?
— А что вы делали в Стокгольме, когда вас ненадолго отпускали из больницы?
Он улыбнулся и ответил не раздумывая. Его ответ заставил улыбнуться и меня.
II
«Если мне скажут, что полиция при участии психолога сумела сфальсифицировать доказательства и заставить суды вынести обвинительный приговор невиновному, я заявлю, что в истории судебной системы никогда не было ничего подобного. Сумевший обнародовать это предъявит миру самую большую сенсацию!»
Я стою у двери и жду охранника, который должен меня выпустить. Но сначала я хочу услышать ответ Стуре. В полицейских отчётах значилось, что Томаса Квика неоднократно отпускали в Стокгольм. После очередного возвращения выяснилось, что он вдруг совершил «гипнотическое путешествие в машине времени» и готов подробно рассказать о деталях убийства Томаса Блумгрена в Векшё. Во всяком случае, так описал внезапное возвращение памяти его терапевт.
— Да, я могу ответить на этот вопрос, — торжествующе произнёс Стуре. — Я ходил в стокгольмскую библиотеку и читал статьи об убийстве Томаса Блумгрена. Да-а, а ещё прокручивал микрофильмы. Записал все важные сведения и перерисовал нужное здание. А потом незаметно пронёс всё это сюда, в Сэтерскую клинику, и здесь не раз перечитывал. Ну, а после избавился от улик.
Хотя я и подозревал, что дело обстояло именно так, было немного жутковато слушать Стуре, ведь он действовал весьма умно. Чёрт возьми, зачем он потратил столько времени, чтобы обмануть следствие?
Стуре утверждает, что вовсе не собирался обводить полицию вокруг пальца. Ему лишь хотелось завоевать доверие терапевта и стать интересным пациентом.
— В библиотеку меня возил Чель Перссон, — объясняет он. — Поймите, на меня возлагали столько надежд, связывали со мной столько ожиданий! Я испытывал ужасное давление. Сеансы психотерапии проходили три раза в неделю, каждый длился пару часов. Я говорил и говорил, но толком не мог рассказать ничего дельного. А ещё Чель Перссон и [заведущий] Йоран Франссон хотели выудить из меня что-нибудь для Сеппо и Кваста. Рассказывать о Томасе Блумгрене было совсем не страшно: это убийство произошло много лет назад и меня не могли признать виновным, поскольку срок давности уже давно вышел.
Я слушаю Стуре, но, как ни стараюсь, не могу его понять: всё слишком запутано.
— Кроме того, — продолжает он и выжидающе смотрит на меня, — у меня ведь есть алиби на момент убийства Блумгрена! Крепкое алиби!
Я ещё не до конца переварил его историю с библиотекой, а Стуре уже оживлённо продолжает:
— У меня и моей сестры-близняшки как раз в тот день, на Троицу 1964 года, была конфирмация. Церемония проходила целых два дня! Дома в Фалуне! С национальными костюмами! Мы были в группе народных танцев и конфирмацию проходили все вместе.
— Вы точно это помните? Я имею в виду дату.
— Да, — говорит он решительно. — И я так переживал, что им удастся узнать про конфирмацию. Ведь моя родня знала! И друзья, с которыми мы были на церемонии. Это ведь совсем не трудно выяснить!
В этот момент дверь открывается: охранник должен проводить меня на выход, и мы быстро прощаемся.
На улице осень. По пути к машине я вдыхаю осенний воздух, но голова кружится от роящихся в ней мыслей. Мне предстоит многое обдумать: размышлений хватит на всю дорогу до Гётеборга.
Отказ Стуре Бергваля от всех своих признаний в убийствах кардинально меняет мои планы. Теперь мой документальный фильм будет совсем другим.
Первоначальные сомнения Стуре относительно медицинских карт быстро развеялись, и я получил доступ к документам, о которых даже не мог мечтать. Он показал мне не только записи врачей, но и всю корреспонденцию, дневники, личные заметки и даже старые следственные протоколы.
Стуре отдаёт абсолютно всё, что мне нужно. Даже не просит подождать, чтобы он мог перечитать отдельные записи.
— Я спокоен, поскольку
— Правда сделает нас свободными, — отвечаю я шутливым тоном, хотя на самом деле говорю очень серьёзно.
Если новая версия событий Стуре — правда, то его существование станет несколько легче.
После того как Стуре полностью отрёкся от своих показаний, мы часто говорим с ним о том, какими катастрофическими последствиями для него — да и для меня — может обернуться очередная ложь — та, что была рассказана мне. Даже самый безобидный обман. В душе я знаю, что он говорит правду. Я просто знаю. Но инстинкт самосохранения подсказывает: я должен подвергать сомнению каждое сказанное слово.
Для окружающих он самый безумный из всех безумцев, человек, которому вообще нельзя доверять. И даже если сейчас он заявит, что все истории были чистой воды выдумками, ему мало кто поверит. Ситуация едва ли изменится.
К тому же, все приговоры против Томаса Квика основываются ещё и на косвенных уликах. Я понимаю, что мне придётся рассмотреть — и опровергнуть! — каждое доказательство. Если хотя бы что-то будет указывать на виновность Стуре, вся его история рассыплется, словно карточный домик.
Вместе с журналисткой-исследователем Йенни Кюттим мы собираемся создать двухсерийный документальный фильм. Его покажут 14 и 21 декабря 2008 года. На всё про всё у нас ровно три месяца.
Каждый день у нас возникают новые вопросы к Стуре, и пользоваться телефоном для пациентов его отделения становится всё сложнее. Мы покупаем простенький мобильник, отправляем его в клинику — и вот мы уже можем говорить, когда пожелаем!
У Стуре Бергваля нет денег оплатить столь необходимые ему юридические консультации, но адвокат Томас Ульссон (а с ним я познакомился, когда занимался «Кейсом “Ульф”») соглашается взяться за дело
Мы с Йенни с головой уходим в работу. Проверяем каждое слово, сказанное Стуре, и пересматриваем целую гору документов, к которым у нас теперь есть доступ. Медицинские записи Стуре начинаются c 1970 года, и в них мы находим полное подтверждение тому, что лечение, назначенное Стуре, было абсолютно абсурдным.
Знакомство с материалами переворачивает наше представление о мире. Это скандал в сфере здравоохранения, масштабы которого трудно себе представить.
После неудачного ограбления банка в Грюксбу в 1990 году Стуре Бергвалю назначили судебно-медицинскую экспертизу в Государственной психиатрической лечебнице, расположенной в Худдинге недалеко от Стокгольма. Отчёт врача Аниты Стерски занимал 11 страниц и сводился к следующему: в конце 60‐х Бергваля задержали за сексуальные домогательства по отношению к мальчикам, после чего поместили на принудительное психиатрическое лечение в клинику закрытого типа Сидшён в Сундсвалле, где он проходил терапию. Оттуда его преждевременно выписали с условием обязательного наблюдения, и он поступил учиться в Высшую народную школу Йокмокка.
«Потом что-то пошло не так, — добавила Стерски. — Стуре Бергваль оказался в компании гомосексуалистов, злоупотреблявших наркотиками и алкоголем. Несмотря на это, он ощущал принадлежность к этой группе, которая позволяла ему выстроить пусть и негативную, но всё же идентичность».
В январе 1973 года Стуре впервые был помещён в Сэтерскую лечебницу, откуда был вновь выписан с испытательным сроком и с условием обязательного наблюдения. Начал учёбу в Уппсале и никак не проявлял себя вплоть до марта 1974 года, когда совершил нападение на мужчину-гомосексуалиста, которого попытался убить ножом. Далее последовали ещё несколько периодов лечения в клиниках, отпускание «на поруки», возникшее «желание смерти», попытка самоубийства и, наконец, выписка из Сэтерской психиатрической клиники в 1977 году. Анита Стерски отмечала тягу Стуре Бергваля к мальчикам, однако, по её мнению, он «осознал, что ему не разрешается жить в соответствии с собственными желаниями». «Одной из главных причин, по которым Стуре Бергваль научился контролировать свои пристрастия, явился его отказ от наркотиков и алкоголя».
Затем описывались годы в Грюксбу: табачная лавка, жизнь с Патриком, пособие по состоянию здоровья, банкротство, финансовые трудности, работа ведущим лотереи «Бинго!» и, наконец, ограбление банка.
В заключение Стерски подытожила: «Во время наших бесед Стуре Бергваль неоднократно выказывал признаки отчаяния, нервного напряжения и несколько раз начинал рыдать. Когда затрагивались особо волнительные для него темы, Стуре Бергваль либо впадал в истерику, во время которой жевал и выдирал свою бороду, закрывал глаза и дрожал так, будто всё его тело сводит судорогой, либо в течение нескольких минут неподвижно сидел с закрытыми глазами, и в этот момент с ним невозможно было установить контакт. […] По моему мнению, Стуре Бергваль страдает серьёзным психическим расстройством и нуждается в психиатрическом лечении в заведении закрытого типа. Его следует поместить в клинику для особых пациентов, поскольку он может представлять опасность для окружающих».
Мне Стуре рассказывает о нескончаемом отчаянии, одолевавшим его все те годы:
— В Грюксбу я не жаловался на жизнь. Там было много друзей, я ездил в Фалун, где работал ведущим лотереи «Бинго!». Ко мне проявляли симпатию женщины. Многие ходили на шоу именно в те дни, когда его вёл я. Я называл номера, продавал лотерейные билеты, развлекал дам, угощал их кофе, шутил с ними. Я делал всё, чтобы им было комфортно. Мне это нравилось, и, откровенно говоря, работа была что надо. Попавшись на попытке ограбить банк, я сжёг все мосты. Родня, друзья, работа — в одночасье я потерял всё. Правда, я и раньше совершал проступки, но это было давно, ещё в молодости, в 60–70‐х. После попытки ограбления я даже не мог смотреть в глаза моим близким. Я остался совсем один, и мне не к чему было возвращаться. Совершенно не к чему.
Время, проведённое в Худдинге, научило его двум вещам.
— Во-первых, я узнал, что даже такой жуткий убийца, как Юха Вальяккала, мог вызывать восхищение. Он находился в изоляции, и за ним постоянно присматривали. В Юхе и его преступлениях была какая-то необъяснимая ужасающая прелесть.
В 1988 году в городке Омселе северной провинции Вестерботтен Юха со своей девушкой Маритой убили целое семейство. Их задержали в Дании, и в отношении Юхи в Худдинге состоялась психиатрическая экспертиза. И хотя этого человека в отделении давно не было, память о нём продолжала жить.
— Кое-кто из персонала не переставая говорил со мной о Юхе и его убийствах — видимо, я был благодарным слушателем, — вспоминает Стуре. — И я вдруг понял, что, даже будучи мерзким преступником, можно вызывать в людях восхищение и любовь.
Это было первое, что Стуре узнал в Худдинге. Вторым открытием стал рассказ Аниты Стерски о «необыкновенной психодинамической терапии», которой занимались в Сэтерской клинике. Её-то он и захотел попробовать.
Тёмно-синий «Вольво» проехал мимо Сэтерского гольф-клуба, неторопливо свернул на улицу Йонсхуттевеген и поехал вдоль зелёного берега озера Юстерн. Пассажир на заднем сиденье и представить не мог, что однажды станет одним из самых известных в мире преступников, по количеству преступлений превосходящим Джека-потрошителя, Теда Банди и Джона Уэйна Гейси.
Но на дворе стояла весна 1991 года, кучи веток, собранные к Вальпургиевой ночи, ещё не успели поджечь, а Томаса Квика звали Стуре Бергвалем. Он не знал, что история его жизни будет занимать психологов, врачей, исследователей, журналистов и шведские суды на протяжении нескольких десятилетий. Он понятия не имел, что выдающиеся учёные с мировым именем будут называть его случай уникальным и внимательно следить за его необычайной судьбой.
Когда 29 апреля 1991 года Стуре Бергваль прибыл в Сэтерскую клинику, у всех на слуху был термин «серийный убийца». Несколько происшествий в США вынудили ФБР ввести это словосочетание и прибегнуть к новым методам — прежде всего к так называемому профилированию, — чтобы выследить ускользающих преступников. В конце 80‐х феномен стал предметом многочисленных исследований американских криминологов и бихевиористов, и уже через несколько лет этим начали активно пользоваться писатели и режиссёры.
Той весной мир узнал о новом антигерое — Ганнибале Лектере из фильма по роману Томаса Харриса «Молчание ягнят». Гениальный серийный убийца-каннибал при помощи загадочных подсказок помогает следователям найти другого серийного убийцу, Буффало-Билла, который сдирает с убитых женщин кожу, чтобы сшить себе костюм. Намёки доктора Лектера замысловаты и зашифрованы в анаграммах и личных вопросах, которые он задаёт агенту ФБР Кларисе Старлинг. Нередко он ссылается на высказывания римского императора Марка Аврелия. Подсказки каннибала столь запутаны и изощрённы, что разгадать их удаётся с большим трудом.
Стуре не имел возможности ходить в кино, однако взял напрокат кассету и, как и все жители Швеции, узнал, как ведут себя серийные маньяки и как за ними охотятся.
Примерно в то же время вышел ставший бестселлером роман «Американский психопат», в котором скупой садист, миллионер и серийный убийца Патрик Бэйтмен пытается найти лекарство от скучной жизни, искусно расправляясь со своими жертвами при помощи дрели и пистолета для забивания гвоздей. Библиотека Сэтерской клиники заказала эту книгу, и Стуре Бергваль тотчас взял её почитать.
«Главный герой романа, Патрик Бэйтмен, невероятно умён, и это, я думаю, оказалось для меня чрезвычайно важно. Я понял, что высокий интеллект не исключает желания убивать. К тому же «Молчание ягнят» и «Американский психопат» получили весьма неплохие отзывы в «Дагенс Нюхетер» и «Экспрессен». Так у меня появился интерес к серийным убийцам», — вспоминает Стуре.
Для Стуре Бергваля не последнюю роль играли умственные способности: ему хотелось позиционировать себя как человека интеллектуального. Он обратил внимание на то, что его врачи и психологи также интересовались новым феноменом. И, по невероятному стечению обстоятельств, «модные» книги и фильмы вскоре нашли подтверждение и в реальной жизни.
Тёплым июльским вечером 1991 года два офицера полиции медленно шли по известному своей преступностью району Милуоки в штате Висконсин. Вдруг к ним подбежал молодой темнокожий мужчина, на руке которого болтались наручники.
Его звали Трейси Эдвардс, и он возбуждённо рассказал, как «один чувак» надел на него наручники, прежде чем парень успел сбежать из квартиры.
Дверь в квартиру 213 открыл её владелец Джеффри Дамер, симпатичный ухоженный молодой человек. Ему был 31 год. Он выглядел совершенно спокойным и пообещал принести из спальни ключ от наручников, которые надел на своего парня. Полицейские посчитали, что Дамер внушает доверие — да и его квартира выглядела вполне опрятно и достойно. И всё же один из стражей порядка решил сам пойти в спальню и забрать ключ.
Там он обнаружил трёхсотлитровую бочку с кислотой, в которой Дамер держал три человеческих торса. В холодильнике не было еды — зато хранились четыре головы, выставленные в ряд на стеклянных полках, а также части тел. В шкафу обнаружили семь черепов, а в клетке для ловли омаров — пенис.
Поделиться книгой: