Помоги проекту - поделись книгой:
Вежливый молодой человек приятной наружности усыплял своих жертв, просверливал в их головах дыры и заливал в черепную коробку химические растворы. После этого он совершал с жертвами половой акт, расчленял их и съедал некоторые части тел.
Чем объяснить такое поведение? И как назвать человека, совершившего подобное? Газетчики изо всех сил старались подобрать лучшее прозвище: «Сатана», «каннибал из Милуоки», «воплощённый монстр» — лишь несколько нарицательных имён, коими наградили Дамера, но ни одно не казалось достаточно ёмким и устрашающим.
Как бы ни был ужасен Джеффри Дамер, но вскоре СМИ обратили внимание на нового серийного убийцу, во многом превосходящего всех остальных: это был «русский дьявол», совершивший не менее пятидесяти двух убийств.
И снова: со стороны этот человек казался безобидным и дружелюбным, однако был настоящим воплощением зла. Пятидесятипятилетнего Андрея Чикатило считали «скромным учителем русского языка». Он проживал в Новочеркасске на юге России с женой и детьми. Супруга за двадцать семь лет совместной жизни ни разу не заподозрила, что у мужа есть от неё какие-то тайны.
Серийным убийцей мог оказаться кто угодно. Ты, я, сосед или возлюбленный.
За те двенадцать лет, что советская милиция охотилась за убийцей, были арестованы несколько подозреваемых. Одного из них вынудили сознаться и позже казнили за убийство, к которому оказался причастен Чикатило. Другой подозреваемый не дождался казни, покончив жизнь самоубийством.
В первую же осень в Сэтерской клинике в Швеции заговорили о том, как неизвестный преступник в Стокгольме стреляет в незнакомых ему людей. Перед выстрелом на лбу жертвы появлялось крошечное красное пятнышко, из-за чего убийцу окрестили «человек-лазер».
8 ноября он выстрелил в свою пятую жертву: это был единственный скончавшийся в результате нападений стрелка. В Главном полицейском управлении было неспокойно: многие считали, что «человек-лазер» будет пытаться избавиться от иммигрантов до тех пор, пока его не арестуют. Для полиции это был настоящий вызов: здесь и понятия не имели, где и в каких кругах следует искать подобного убийцу.
Методы «человека-лазера» идеально соответствовали стереотипам о серийном убийце. Он выбирал лиц неевропейского происхождения, действовал в одной и той же местности, его ничто не связывало с жертвами, он был дисциплинирован и не оставлял следов. Правда, в основном ему не удавалось довести дело до конца: из десяти людей, в которых он стрелял, от полученных ранений скончался лишь один. Объяснялось это счастливым стечением обстоятельств: «человек-лазер» просто неверно установил глушитель.
Раздосадованный неудачами «человек-лазер» решил изменить привычный способ убийства. К своей пятой жертве, тридцатичетырёхлетнему мужчине — тому самому, что в итоге погиб, он подкрался сзади, приставил к затылку дуло и нажал на курок. В этом случае жертве не мог помочь даже неправильно прикреплённый глушитель.
В Сэтерской клинике Стуре Бергваль оказался в одном отделении с самыми отъявленными негодяями и преступниками. Статус пациента тут зависел от того, насколько интересными представлялись его преступления и жизненные истории. Стуре здесь нечего было ловить.
В начале 90‐х старшими врачами Сэтерской клиники работали Чель Перссон и Йоран Франссон, долгие годы тесно сотрудничавшие друг с другом.
Ещё до начала следствия и до того как Стуре Бергвалю назначили психиатрическое лечение в клинике закрытого типа, Йоран Франссон получил 650 крон за проведение первичного психиатрического обследования неудачливого грабителя банка. На основе заключения, которое в народе называют П7 [24], принимается решение, направлять ли обвиняемого на более масштабное обследование.
В справке П7 не оценивается, насколько опасен пациент для окружающих, равно как и не предполагается рассуждений об иных возможных преступлениях, совершённых данным лицом. Но именно для этого к Франссону и обратились — во всяком случае, по его собственному мнению:
«Преступление, за которое он был осуждён ранее, является следствием серьёзной сексуальной перверсии. Человек, страдающий таким расстройством психики, как правило, рискует совершить подобное деяние повторно, в связи с чем весьма примечателен отказ от возбуждения дела по совершению такого рода преступления».
Предположение Йорана Франссона о неизвестных пока тяжких преступлениях оказалось фактически пророческим. Правда, впоследствии сам Франссон признал своё высказывание неуместным.
«Я сожалею, что написал это. Такого не должно было быть в справке П7. И всё-таки я был прав», — заявил он в интервью «Дала-Демократен» в июне 1996 года.
Убеждённость в том, что Стуре совершал преступления и ранее, поселилась также в сердцах лечащих врачей Бергваля. А как известно, кто ищет — тот всегда найдёт.
Медицинские карты и документы, которые я получил от Стуре, дали полное представление о его жизни в Сэтерской лечебнице с самого первого дня. Он не слишком охотно отвечал на рутинные вопросы при первичном осмотре, раздевался и одевался только по команде, но в целом спокойно относился к тому, что ему светили фонариком в глаз, ударяли молоточком по коленям и обследовали на предмет наличия уколов или других повреждений.
На следующий день он встретился с врачом, который позже несколько раз радикально изменит его жизнь. После первого же разговора со Стуре главврач Йоран Чельберг сделал следующую запись:
«Он был спокоен и рассудителен. Прекрасно осознавал, что такое терапия. Он уже проходил лечение в психиатрических клиниках закрытого типа. Мы немного поговорили о его жизненной ситуации и общих трудностях. […] Периодически у него возникают приступы паники, и даже во время беседы он время от времени проявляет напряжённость или чувствительность — его дыхание становится прерывистым. Постепенно он успокаивается. В целом готов идти на контакт».
Когда Йоран Чельберг заговорил о возможном изменении схемы лечения, Стуре яростно запротестовал, что сильно удивило врача. Чельберг не стал назначать новые лекарства, но отметил: «небольшая доза “Собрила”, очевидно, вызвала зависимость, которая сохраняется на протяжении многих лет».
В скором времени жизнь Стуре в Сэтерской больнице пошла своим чередом. Из медицинской карты явственно следует, что он быстро приспособился и вёл себя тихо.
Но в журналах встречаются и записи иного характера: Стуре постоянно ищет контакта с персоналом и жалуется на своё плохое психическое состояние, рассказывая о том, что его преследуют мысли о самоубийстве. 17 мая 1991 года Чель Перссон отмечает:
«Сегодня утром Стуре Бергваль попросил о встрече с врачом. Сказал, что много думает по ночам, им овладевает отчаяние, его бросает в пот и ему хочется плакать. “Я должен выговориться”».
Хотя Перссон и не психотерапевт, он разрешает Стуре время от времени приходить к нему. Неформальные беседы постепенно начинают всё больше походить на сеансы разговорной психотерапии. Стуре то и дело говорит, что не может найти смысла в жизни и потому всё чаще думает о самоубийстве. Его отягощает глубокая печаль, появившаяся после того, как из-за ограбления банка он лишился лучшего друга Патрика, который был моложе него на двадцать два года. Более того, он испытывает мучительное чувство вины, ведь именно из-за него, старшего товарища, Патрика посадили в тюрьму. 24 июня 1991 года Перссон записывает:
«Когда мы касаемся этой или подобных тем, у пациента появляется тик, дыхание становится прерывистым, он начинает издавать странные звуки, напоминающие похрюкивание. Во время обхода их стало меньше. Других проблем не замечено».
Стуре Бергваль, похоже, жаждет психотерапевтических сеансов, но попасть на них оказывается труднее, чем он предполагал. Были ли панические атаки, тик и хрюканье истинными проявлениями чувств или обычным театрализованным представлением — неизвестно, но факт остаётся фактом: персонал клиники оставался абсолютно равнодушным ко всему этому. Стуре просто-напросто не считали достаточно интересным пациентом. 2 июля Чель Перссон пишет в журнале наблюдений:
«В последние несколько дней у пациента всё чаще проявлялись признаки отчаяния. Он испытывал трудности со сном и отмечал, что много размышляет. Его преследуют суицидальные мысли, но при этом он заявляет, что не осмеливается что-то с собой сделать. С этим ощущением, которое то нарастает, то ослабевает, он живёт всю свою жизнь, но в ночь перед ограблением он всерьёз задумался о совершении самоубийства. По его словам, он даже выбрал место на дороге, откуда сможет съехать на машине, но, когда уже подъезжал к нему, заметил на заднем сиденьии свою собаку. Он говорит, что для сведения счётов с жизнью ему необходимо подтверждение тому, насколько плохим человеком он является».
Из журнала также следует, что Йоран Франссон всё же отменил вызывающее зависимость лекарство «Сомадрил» («которое так чудесно отдавалось в мозгу»), и врачи пробовали подобрать Стуре другой препарат. Однако Стуре заявляет, что другие медикаменты вызывают ещё большую депрессию. В итоге ему опять назначают «Сомадрил», и на какое-то время в отделении снова воцаряются мир и покой. 10 июля Йоран Чельберг записывает:
«Общая оценка суицидальных наклонностей позволяет сделать вывод, что в данный момент нет необходимости принимать особые меры безопасности. Предоставление пациенту возможности выговориться приносит ему облегчение. Следует отметить, что суицидальные мысли в основном обусловлены экзистенциальным кризисом: подобные мысли возникают, когда пациент рассуждает о собственной жизни, о трудностях и неудачах, которые пришлось пережить. В его суждениях нет признаков депрессивной меланхоличности или психоза. В целом можно констатировать, что пациент приспособился к жизни в отделении. Он демонстрирует стойкое желание к самопринятию, однако чувствует, что не в состоянии самостоятельно достичь результата. Его рассуждения свидетельствуют о высоком уровне интеллекта; пациент оперирует теоретическими понятиями. В то же время он признаёт, что для него это один из способов дистанцироваться».
В течение лета Стуре позволяют под надзором персонала на короткое время покидать лечебницу. Беседы с Челем Перссоном продолжаются, но врачи не уверены, что психотерапия может помочь Стуре. 9 сентября Перссон записывает в журнале:
«С тех пор как пациент оказался в 31‐м отделении, а произошло это практически сразу по прибытии в клинику, он запрашивал разрешение на применение к нему методов психотерапии. Оценка его ситуации неоднозначна; здесь также необходимо учитывать то, что наши ресурсы весьма ограничены. В качестве временного решения проблемы я общаюсь с пациентом, и это подпадает под определение “беседы с врачом”. Пациент демонстрирует искреннюю мотивацию и использует выделенное ему время для того, чтобы проанализировать свою личность, своё поведение и ситуацию, в которой он находится.
Беседы также приводят к тому, что у пациента периодически случаются приступы паники, возникает мышечное напряжение, в результате чего пациент просит о дополнительном времени, поскольку чувствует, что подобные разговоры помогают ему разобраться в собственных мыслях».
Во время бесед Стуре ведёт себя двойственно. С одной стороны, он стремится к контакту, с другой — закрывается. «Он охотно использует абстрактные термины, стараясь избегать разговора о конкретных событиях в его жизни», — отмечает Перссон и продолжает:
«В данный момент он считает своей главной проблемой отсутствие смысла жизни. В отделении он ведёт себя безупречно, однако пока у него нет возможности свободно передвигаться, поскольку мы находим его слишком замкнутым; его рассуждения не позволяют нам дать однозначную оценку его мыслям и понять их».
Стуре и раньше бывал на психотерапевтических сеансах, и тогда — равно, как и теперь, — его просили рассказать о детстве. Прежде он отвечал, что каких-либо примечательных воспоминаний, связанных с юными годами, у него нет, тем самым подразумевая, что жизнь в многодетной и довольно бедной семье вряд ли могла быть действительно интересной. Однако Стуре обратил внимание, что Чель Перссон пытается выудить из него рассказ о каких-нибудь травмирующих происшествиях, а отсутствие таковых лишний раз уверяло Бергваля в том, что он непривлекателен как пациент, и ещё более усиливало его ощущение неизбежного фиаско. Его случай даже не считали подходящим для
«У меня был интеллектуальный интерес, но мне не хватало образования. К тому же у меня развился комплекс неполноценности по отношению к близким. Они учились в университете, у них были достойные профессии, а у меня с этим не сложилось, и я чувствовал себя невероятно одиноким. Я был без ума от психоанализа и хотел поскорее приступить к терапии. Но вовсе не потому, что хотел разобраться в собственных странных мыслях. Нет, я отчаянно искал социализации. Мне хотелось показать свой ум, попробовать метод свободных ассоциаций, сесть и побеседовать с кем-то на равных — меня это очень привлекало. А ещё для меня это служило доказательством того, что я — интеллектуально развитый человек».
Фундаментальным принципом терапии Сэтерской клиники являлась прежде всего теория объектных отношений. Эта ветвь психоанализа появилась в 1930‐х годах, и основное внимание здесь уделялось первым годам жизни. В целом, среди прочего, теория предполагает, что различные психологические отклонения напрямую связаны с насильственными действиями родителей, с которыми детям пришлось столкнуться в раннем возрасте. Как правило, мы не помним первых лет жизни, потому целью терапевта становится попытка «воссоздать» воспоминания о них или интерпретировать смутные «ощущения», связанные с произошедшим, и успешно встроить их в теорию терапевта. Более того, сторонники этой теории считают, что мучительные воспоминания имеют свойство подавляться и вытесняться или «диссоциироваться», и это приводит к тому, что человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто речь идёт о ком-то постороннем. Работа терапевта в таком случае заключается в поиске истинных событий, скрытых за метафизическими и нередко полными символизма рассказами, воспоминаниями и снами.
В Швеции самым видным приверженцем теории объектных отношений считалась Маргит Норель. В 1960‐х она создала собственную ветвь психоанализа, назвав его холистическим, но позже забросила и это направление. Когда в Сэтерской клинике оказался Стуре Бергваль, эта семидесятивосьмилетняя женщина, прекрасно разбиравшаяся в теории объектных отношений, являлась своего рода научным руководителем здешних психологов и терапевтов. По словам Стуре, персонал буквально преклонялся перед ней — да и сам он в своих записях порой называл её «великая».
О главенствовавших идеях и терапевтических методах, которых придерживались в Сэтерской клинике, Стуре перечитал всё, что только можно было найти в больничной библиотеке:
«Я почти сразу взялся за Алис Миллер, писавшую об отношениях ребёнка с родителями. Она утверждала: дитя настолько зависит от них, что не в состоянии смириться с проявленным с их стороны насилием и неосознанно вытесняет подобные эпизоды из памяти. Такие воспоминания прятались настолько глубоко, что добраться до них было практически невозможно. Вскоре я понял, что предположения Алис Миллер взяты за основу и в Сэтерской клинике и что причины поведения взрослого человека следует искать в его детстве. При этом тяжёлые переживания вытеснялись из сознания. Когда начались наши беседы с Челем Перссоном, я уже прекрасно понимал, чего он ожидает, и мог сформулировать собственные мысли таким образом, чтобы на них обратили внимание. Я подстраивался под них с единственной целью: мне нужно было общение».
Благодаря возникшему доверию Стуре получил возможность обсуждать с Челем всё на свете, в том числе и популярный в то время бестселлер Брета Истона Эллиса:
«Мне было необычайно важно обсудить эту книгу с Челем, сравнить фантазии Патрика Бэйтмена с моими собственными. Книга “Американский психопат”, теории Алис Миллер о вытесненных детских воспоминаниях, методы, которые использовались в клинике, — всё это подготовило почву для появления “серийного убийцы”. Нужно помнить, что в этой больнице проходили лечение не обычные люди, а лишь те, кто проявлял насилие. Я находился в этой атмосфере, общался с этими людьми и стал частью этого общества. В конце концов мне захотелось принадлежать этому миру, ведь другого я просто не знал».
Благодаря Челю Перссону травмирующие воспоминания из детства Стуре начали «пробуждаться». Они были настолько болезненны, что мозг их «фрагментаризировал» и прятал. Постепенно в памяти Стуре всплывали обрывки событий, складывающиеся в целые истории, и в итоге проявилась картина ужасного детства, полного насилия, сексуальных домогательств и смерти.
Усилия, которые Стуре прикладывал к работе с памятью во время терапии, оценивались положительно, и неожиданно он увидел одобрение, которого никогда прежде не знал.
Одной из «наград» стало постепенное увлечение количества терапевтических сеансов. Записи Перссона приобретают всё более позитивную окраску. Вот запись от 2 октября:
«Продолжаем беседы с пациентом раз в неделю. Иногда он более открыт, иногда — напротив. Когда он закрывается, то притворяется радостным, и нам становится очевидно, что в такие моменты он устаёт от себя самого».
К осени Стуре уже были позволены трёхчасовые беседы, и то, как он пользовался своими привилегиями, не вызывало нареканий персонала.
Перссон отмечает, что лечение пациента «протекает без особых проблем» и что он «всегда вежлив и сговорчив». Как пишет Перссон 4 ноября, по желанию Стуре беседы теперь проходят дважды в неделю и «центральной темой выступает его ощущение одиночества. Он не осмеливается показывать себя и по-прежнему не может найти смысла существования».
Медицинские журналы и предыдущие приговоры свидетельствуют о жизни, в которой злоупотребление алкоголем, наркотиками и медикаментами доставляли Стуре всё больше и больше проблем. Однако эта сторона вопроса ни разу не была зафиксирована в записях.
Более того, доза психотропных препаратов снова увеличивается, а хорошо задокументированная длительная зависимость от них игнорируется. У стороннего читателя этих журналов подобное вызывает удивление — равно как и тот факт, что Стуре куда охотнее говорит о себе как о сексуальном маньяке, серийном убийце и каннибале, нежели как о хроническом алкоголике и наркомане со стажем.
В первые месяцы пребывания в Сэтерской клинике Стуре замечает, что как среди персонала, так и среди пациентов есть приятные люди, а есть такие, которых он переносит с трудом. При этом в обеих категориях находятся и те, кто может оказаться полезен. Одним из тех, к кому Стуре испытывает симпатию и кто, с его точки зрения, может пригодиться, становится двадцатидвухлетний Йимми Фагерстиг — неглупый парень, но при этом неоднократно судимый жестокий преступник, с ног до головы покрытый татуировками.
«Помню день, когда Стуре попал в отделение. Мне сразу подумалось: он тут чужой. Сообразительный малый с кучей разных идей и теорий. Правда, напрягало это его вечное состояние отчаяния и чёртово желание умереть. Он попросил меня убить его какой-нибудь деревяшкой. Лёг на пол и сказал: “Убей меня, Йимми!”»
Со временем Йимми зауважал Стуре — и не потому, что Бергваль без труда обыгрывал всех в «Эрудит», а потому, что рассказывал о приговоре за жестокое ограбление. Они были одного поля ягоды. Правда, Стуре был старше и опытнеее.
«Да уж, какую выдержку надо иметь — вырядиться Сантой и пойти грабить банк! И ведь почти получилось», — рассказывает Йимми на нашей встрече.
Их объединил и интерес к наркотикам. Йимми поражала способность Стуре выклянчивать новые дозы лекарства.
«Он кидался на пол и кричал. Персонал приходил не просто с дозой — они приносили всю коробку! “Стуре, тебе сколько?” Он был очень умён! Разыгрывал эти свои панические атаки и получал столько “Гальциона” и “Ксанора”, сколько хотел».
Очень скоро врачи догадались, что Стуре принимает не только таблетки, которые ему выдают в отделении: у него был доступ и к нелегальным наркотикам. И главным «поставщиком» был Йимми Фагерстиг:
«У нас было столько наркоты, что мы её продавали, — рассказывает Фагерстиг. — Если в Хедемуре кончался амфетамин, то все звонили мне. “Конечно, приходите в девять”, — отвечал я».
«Рыбачить на банку» означало следующее: через вентиляционное окно пациенты на верёвке спускали банку с наркотиками. Поднимали её уже с деньгами.
Осенью и зимой 1991 года состояние Стуре настолько стабильно, что ему позволяют в одиночку посещать воскресные службы в Сэтерской церкви и совершать пробежки вдоль озера Юстерн.
Но 18 декабря Стуре преподносит сотрудникам клиники неприятный сюрприз: они вместе с приятелем (тоже пациентом клиники) не возвращаются. Это событие зафиксировали и в журнале:
«Мы ждали до 18.00 — до этого времени пациент должен вернуться. Он не явился в отделение. В 18.19 отправили факс. Полиция в Фалуне осведомлена о происшедшем».
При обыске комнаты были обнаружены несколько прощальных писем, в которых Стуре уведомляет персонал больницы о своём решении покончить с собой:
«Сбежали два пациента; один из них оставил в комнате стопку прощальных писем, по большей части датированных сентябрём и октябрём этого года, но с припиской, сделанной в день побега. Пациент среди прочего просит прощения за своё поведение. Он оставляет довольно чёткие распоряжения относительно действий после его смерти, а также добавляет, что его тело будет находиться недалеко от больницы. Позже, однако, выясняется, что утром в день побега пациент спрашивал о полагающихся ему выплатах, которые ещё не успели поступить. Сотрудники клиники осмотрели территорию рядом с больницей, однако тела не обнаружили. Сегодня от полиции поступила информация о том, что оба пациента, вероятно, взяли в аренду автомобиль в городе Сала».
На следующий день Стуре и его приятель приезжают в Сэтер на арендованном «Вольво». Стуре признаёт, что употребил амфетамин и, среди прочего, побывал в Оре. Целью побега, по его словам, действительно было совершение самоубийства: он собирался врезаться в гору, но не смог осуществить задуманное, поскольку в машине находился второй пациент. Своему врачу Челю Перссону Стуре объяснил причину побега муками совести, возникшими из-за того, что он купил амфетамин на территории клиники.
В медицинском журнале сотрудники лечебницы также упоминают возникшие после побега подозрения в том, что Бергваль принимает не только выписанные врачами лекарства. Они почти уверены: у него есть и другие поставщики. Персоналу разрешают обыскивать Стуре после его возвращения из своеобразного «отпуска», и несколько раз у него находят запрещённые препараты или лекарства, которые он тайно пытался пронести в отделение.
Тем временем на сеансах терапии Стуре начинает рассказывать всё более и более ужасающие вещи о своём детстве. Челю Перссону он признаётся, что ранее и понятия не имел о своих первых годах жизни, но теперь в памяти возникают картинки одна страшнее другой. Родители, по его словам, проявляли к нему холодность и безразличие. А затем всплывает и воспоминание о том, как его собственный отец стал приставать к нему, когда мальчику было всего три года.
Мать Стуре Тиру Бергваль в Корснэсе знали как заботливую женщину, которой удавалось содержать семерых детей и растить их дружными. Но на терапевтических беседах с Челем Перссоном Стуре говорит о двойственной натуре матери: когда мальчику было четыре года, она попыталась утопить его в проруби. Он потерял сознание, но в последнюю секунду подоспел отец и спас сына. В другой раз мать толкнула Стуре на пути перед стремительно приближающимся рельсовым автобусом[25], но каким-то чудом смерти и тогда удалось избежать.
В воспоминаниях Стуре жестокость родителей приобретает всё более изощрённые черты, и вскоре в этот пугающий водоворот оказывается втянута вся семья. Члены семьи становятся то жертвами, то преступниками.
Чем более жуткие события описывает Стуре, тем лучше отзывается о своём пациенте Перссон:
«Со временем он стал более открытым и начал анализировать себя самого и присущие ему половые извращения, что привело его к возможности понять себя и своё поведение — в том числе и то, насколько “неадекватным” оно порой бывало. Подобные мысли им прежде отвергались, а воспоминания вытеснялись и не интегрировались. На сеансах явно прослеживается двойственная натура пациента: в отделении он может быть сдержанным или чересчур вежливым, готовым идти на контакт. Но за этой маской скрываются сильные чувства, которые он не осмеливается демонстрировать или обсуждать».
9 апреля Чель Перссон отмечает, что, находясь в отделении, Стуре становится смиренным и услужливым. При этом терапевтические сеансы, по его мнению, показывают, что всё это лишь притворство, за которым скрывается «двойственная натура» Стуре. Вот эту вторую сторону Бергваля он и собирается изучать на терапии.
Перссон продолжает:
«Пациент проанализировал собственные детские переживания, которые прежде, казалось, были скрыты, однако теперь проступают всё отчётливее. Он также начал работать со сновидениями. Ситуация в его семье была напряжённой; скорее всего, нуждам пациента в детстве уделялось недостаточно внимания».
Читая медицинские журналы, я не могу отделаться от ощущения, будто Перссон всё время ходит вокруг да около, словно хочет сохранить в секрете то, что удалось узнать. По его мнению, именно терапия помогла Стуре вернуть вытесненные воспоминания о жутком насилии, которое ему довелось пережить в детстве.
В Сэтере уверены: Перссон смог достичь таких успехов исключительно благодаря таланту и опыту. В конце концов, он прекрасный психотерапевт.
Весной 1992 года Стуре перевели в закрытое 36‐е отделение. При этом список его привилегий значительно расширился. Редкие записи свидетельствуют о том, что теперь Стуре гуляет, бегает вокруг озера, ездит в Авесту. Иногда у него возникают панические атаки — тогда ему дают «Стесолид» и другие психотропные препараты. Предпочтение отдаётся бензодиазепинам.
К лету врачи начинают считать состояние Стуре настолько стабильным, что 6 июня 1992 года ему разрешают «отлучки» без надзора: отныне в дневное время он может беспрепятственно находиться в обществе.
Однако короткие пометки в журналах, успешно создающие картину полного благополучия, скрывают наполненные драматизмом сеансы, проходящие трижды в неделю, во время которых обуреваемый сильными чувствами Стуре рисует сюжеты, полные жестокости и насилия. Чель Перссон знает: правда о Стуре не будет просачиваться в прессу по капле: однажды она вырвется наружу, словно ураган, и произведёт эффект разорвавшейся бомбы. В этот день пациент и его врач окажутся на первых полосах всех газет. Но не сейчас. Пока нужно продолжать терапию.
Четверг 25 июня 1992 года выдался тёплым и солнечным: отличный день, чтобы отправиться купаться на озеро Юстерн в сопровождении Терес — сотрудницы клиники, которую Стуре особенно ценил. С ней всегда легко говорить, да и она, казалось, не прочь побыть в его обществе. Они лежали на берегу и грелись на солнышке, болтая о жизни Стуре и его преступлениях.
— Интересно, а как бы вы стали ко мне относиться, если бы узнали, что я совершил нечто совершенно ужасное?
Терес с интересом посмотрела на Стуре.
— Ужасное?
— Да, что-то очень-очень страшное. Ну, вы понимаете. Как это повлияло бы на ваше отношение ко мне?
— Не понимаю, о чём вы. Очень-очень страшное? Что вы имеете в виду?
— Могу намекнуть.
— Давайте.
Стуре немного помолчал, а потом произнёс:
— УБ-Ю [26].
— Убю?
Терес смотрела на него, недоверчиво улыбаясь.
— Стуре, я совершенно ничего не понимаю.
Все эти загадки казались ей странными и даже несколько неприятными, но она изо всех сил старалась не показать этого. Было нетрудно догадаться, чем могло быть то самое «очень-очень страшное», когда эти слова звучали из уст пациента психиатрического отделения, совершившего дерзкое ограбление, осуждённого за сексуальные домогательства к детям и нанесение побоев. Терес удалось сменить тему, но в отделении она составила рапорт, где упомянула разговор со Стуре.
Врачами Бергваля были Йоран Франссон и Чель Перссон. Перссон проводил сеансы терапии, а Франссон отвечал за весь процесс лечения. Когда на следующий день Франссон пришёл в отделение и прочёл рапорт Терес, то тут же назначил Стуре встречу в музыкальном зале клиники. Когда пациент вошёл, Франссон тут же закрыл за ним дверь.
— Стуре, я очень обеспокоен тем, что узнал утром в нашем отделении. Речь идёт о вопросе, который вы вчера на пляже задали Терес, — пояснил он. — Это ваше «убю…»
Поделиться книгой: